ОСМОТРЕТЬСЯ!

Санкт-Петербург. Министерство юстиции.
Окна просторного кабинета выходили на нарядный фасад Доходного дома Демидовых. Поверх его крыши видны купола Спасской церкви при Аничковом дворце.
Всю красоту столицы было видно… если бы не почти всегда плотно задёрнутые шторы на громадных окнах.
Духота застоялого воздуха, смешанного с запахом опиума, только усиливала тягостное впечатление от хозяина кабинета.
Невысокий пожилой человек вальяжно развалился в кресле и курил, глядя на портрет Императора.
Пухлые губы расползлись в подобие улыбки.
В дверь постучались. Граф издал звук, похожий на разрешение.
— Ваше сиятельство… к вам господин…
— Знаю. Зови.
В кабинет уверенной походкой вошёл мужчина лет сорока. Приближаясь, он видел маслянистый взгляд, скользящий по нему, и привычно ответил лёгкой улыбкой.
Сел напротив, скрестив пальцы перед лицом.
— Здравствуй… — произнёс хозяин кабинета, и ухмылка потонула в дыму опиума.
— Ваше сиятельство… у меня сведения.
Тот кивнул.
— Позвольте, я открою окна?
Граф поморщился, но, чуть подумав, с ухмылкой указал на окно за собой.
Гость явно старался не приближаться слишком близко, подошёл и распахнул раму. В кабинет ворвался свежий воздух, слегка встрепенул бумаги на столе; звуки конки и людской гул напомнили, что они в столице, а не в подземелье.
Мимо графа было уже не пройти.
— Ваше сиятельство… у вас заседание через полчаса.
Бестужев огрызнулся и сел обратно в кресло.
— Говори. И перестань так меня называть. Здесь никого нет.
Взгляд стал ещё более мутным. Вяло потянулся.
— Сядь, Лёсик. Тогда быстро — мне ещё нужно подготовиться к заседанию. Даже не помню, о чём оно. Важное… государственное…
Он хмыкнул, не сводя взгляда с гостя.
— Матвей… у нас много сложностей. Мы теряем людей… стремительно. Почти всех опознали по картотеке Путилина.
При звуке этого имени граф вскочил и сжал кулаки.
Лёсик спокойно на него посмотрел и продолжил:
— В Затонске больше всего. В столице, Сестрорецке, Вышнем и Москве… не лучше. Много арестовано. Ваше сиятельство, я не понимаю, зачем нам это всё? Ваших людей аккуратно убирают… — почти с восхищением прозвучало, — всё похоже на несчастные случаи. Драки, падения с крыш. В Затонске вообще… поленница рухнула… рядом с полицейским управлением. Троих.
Граф заметил интонацию, улыбнулся и покачал головой.
— Красиво… Мне нравится. Найди других. Мало ли в Империи нуждающихся…
— Матвей… я не понимаю… зачем…
— Хватит! Твоё дело какое? — взгляд стал жёстким. — Выполнять то, что я велю.
Секретарь принёс чай и тихо удалился.
— Что на Кавказе? Узнал, какого чёрта средний Оленев там делает?
— Пока нет. Знаем, что идёт в полк. Но по дороге свернули из-за завала на перевале.
— Куда? Карту!
Карта Кавказа быстро оказалась на столе, гость прекрасно ориентировался в недрах кабинета. Но заметно видно, что старался не приближаться к графу.
Тот быстро нашёл на карте нужный перевал от Владикавказа в сторону Тифлиса. Палец с перстнем заскользил чуть ниже.
Взгляд стал звериным, запах усилился. Лёсик аж отшатнулся, хотя привычный за столько лет службы и общения.
— Сюда… срочно. Всех.
Помощник приблизился к карте. Бестужев схватил его за шею и наклонил к столу.
— Вот здесь, запоминай… деревня. Если отряд Оленева… Никого не оставлять.
Он отпустил шею, Лёсик выпрямился и отошёл.
— Матвей! Кого всех? Из Ростова людей только отправлять. Абреков по горам искать нет времени. Да и время уже не то… Да что происходит с тобой?
— Время… мой дорогой, уходит… Мне торопиться надо. Про деревню понял?
— Не совсем. Кого не оставлять? Отряд полковника Оленева?! Там офицеров несколько. Казаки…
Граф приблизился к нему, притянул к себе на сюртук.
— Всех я сказал. Это значит — и людей красивого сынка Павла… и деревню у реки.
— Хорошо, — устало произнёс, — А что со Штольманами дальше делать? Кстати, варфоломеевские ищейки нарыли что-то в его давних делах… ещё со времён Путилина.
Бестужев ощетинился.
— За ними продолжать следить. Травить пока больше не надо. Пока… Я всё понял. Колдун был прав...  — почти с удовольствием произнёс он.
— А вот остальных… усилить. Затонск этот… что моего Кирюшу погубил… смять.
Он уже успокоился и потирал руки.
— Кстати… Матвей… о Колдуне… — начал Лёсик.
В дверь постучали, зашёл секретарь.
— Ваше сиятельство… — тихо напомнил он, — заседание уже собирается.
— Подождут, — бросил он, но всё же взял со стола перчатки. — Государство не развалится без меня за пару минут. Кратко — что-то важное?
— Сенатор Кони будет вначале выступать. Вы успеете ознакомиться с документами.
Бестужев поморщился, поправляя галстук перед зеркалом.
— Ещё один выскочка… как Путилин. Послушаем.
Он обернулся к посетителю, окинул его долгим взглядом.
Тот опередил:
— Все ваши указания будут исполнены, ваше сиятельство.
Но не ушёл сразу. На секунду задержался, будто решаясь.
— Матвей… — голос стал тише, — если всё это… из-за него… то мы уже зашли слишком далеко.
Бестужев медленно повернул голову. Взгляд стал холодным, трезвым — пугающе трезвым.
— Мы? — переспросил он.
Пауза повисла тяжёлой пеленой.
— Нет, мой Лёсик… — ласково произнёс граф, — Это я зашёл. А ты… идёшь рядом.
Он шагнул ближе.
— И либо дойдёшь до конца… — тихо, почти нежным шёпотом, — либо останешься где-нибудь по дороге. Как остальные.
Лёсик сглотнул и стремительно вышел, обходя графа по дуге, чтобы не коснуться.
Секретарь опустил глаза, успев бросить на графа тяжёлый взгляд.
— Давай твои бумаги, — зло сказал Матвей, — И закрой тут всё.
* * *
Кавказ.
— Господин полковник…
Оленев потёр глаза, скинул походное одеяло. Сквозь приоткрытый полог палатки пробивался лёгкий свет.
— Что?
Казак держал в руках мундир.
— Люди появились со стороны перевала.
Алексей моментально проснулся. Быстро надел сухие сапоги, приготовленные Марковым, взял мундир.
— Высох? Благодарю. В деревне как?
— Заболевших и умерших больше нет. Всё спокойно. Поручик пошёл навстречу гостям.
— Меня-то почему не разбудили?
Оленев уже вышел из палатки, застёгивая мундир.
Вчера был ливень, природа бушевала. Река вышла из берегов, опасались худшего.
Староста приходил, звал ночевать в дома. Оленев поблагодарил, но все в лагере остались на месте.
Полночи держали лошадей, успокаивая. Промокли до нитки.
Но сейчас небо было уже чистым, вода успокоилась. Природа притихла, как выжидала.
Со стороны дороги показались всадники, среди них — Марков, два офицера и казаки из отряда Оленева.
— Прекрасно… а командир почивал бы в палатке, как младенец… — пробормотал Оленев, пристёгивая саблю.
Казак виновато опустил глаза.
— Ладно, Федя, вольно. Кто это, как думаешь?
— Похожи на служивых. Может, нас искали?
— Далеко от полка. Разберёмся. Поставь-ка, братец, воду под чай. Попить горячего не помешает… гостям с дороги. И… объяви сбор. Караул усилить. Конь мой волнуется.
— Слушаюсь.
Белый гигант и вправду бил копытом и косил глазом… не на гостей, не на деревню… а на горы за рекой.
Оленев подошёл к нему, успокоил, осматриваясь.
— Да, брат, мне тоже не нравится. Тихо-тихо.
Вскочил в седло и выехал навстречу группе.
Рядом с Марковым, практически стремя в стремя, шагом ехал знакомый гонец из ростовского парка. Оленев прибавил шаг.
— Хорунжий Хоменко, если не путаю?
— Так точно, ваше высокоблагородие.
Гостей было пятеро, все вооружены. Представились просто именами, без званий и даже фамилий.
Марков чуть заметно кивнул Оленеву, спросил мол, проверил — свои.
От князя Головина.
— Господин полковник, я в этот раз без конверта, но с людьми.
Они въехали в лагерь.
— Хорунжий, если бы я знал, что вы к нам поедете, попросил бы кофе привести.
Тот чуть улыбнулся.
— Имеется, ваше высокоблагородие.
— Алексей Павлович. Вас как величать?
— Петро.
— Принято, Петро. Отряяяяд! Заааавтракать! — понеслось по реке, эхом затихло в горах.
Раздался смех, стали спешиваться, лошадей пошли привязывать.
Марков, как и Хоменко смотрели на коня Оленева.
— Волнуется…
— Да… Всем быть начеку, — тихо ответил Алексей, — Что вы там про кофе говорили, хорунжий Петро? — уже громче.
Все расселись вокруг костров, с виду ненавязчиво, но спинами друг к другу, с обзором вокруг.
Казак привёл старосту, его усадили рядом с Оленевым.
— Ваше высокоблагородие… Алексей Павлович… что-то случилось? В деревне спокойно.
— Это хорошо. Доложили, что холера ушла почти от вас. Оружие есть? — вдруг тихо спросил Алексей.
— Да… конечно. Пять… Горы всё-таки… Охотимся ещё. Старые бердянки, но проверенные.
— Охотники в строю? Не больны?
— Да я охотник, и мой племянник. Ещё двое. Батюшка, кстати, неплохо стреляет.
Оленев кивнул.
— Прошу подготовить оружие и предупредить людей, чтобы быстро ушли с улицы в дома. Вы меня поняли?
— Да. Нам, ваше высокоблагородие… не привыкать… воевать. Это мы лучше умеем, чем молиться. Я пойду.
Марков сел рядом.
— Алексей Павлович…
— Да, Юра, — не отрывая взгляда от реки.
Солнце било в воду, слепило.
— Люди князя говорят, что несколько групп отправлены в Затонск и другие города. Это охота на Якова Платоновича?
— Нет... На всех нас. В ружьё! — рявкнул.
Он резко толкнул Маркова в плечо.
Пули свистнули с того берега — ударили в камень, брызнули крошкой.
Конь взвился на дыбы, рванув привязь.
— Четверо — в деревню. Остальные — к бою!
Оленев вскочил.
Рывок — в седло.
Рука сама нашла винтовку.
Конь рванул вперёд. Прямо на выстрелы.
***
В голове звенело, будто били в колокол.
— Юра! Живой, чёрт…
Чьи-то руки схватили его, потянули вверх. Вода хлюпнула под спиной.
Боль в боку вспыхнула и ударила в голову.
— Алексей Палыч… как… вы?..
— Молчи. Несите его. Осмотреться! Староста — ко мне!
Марков улыбнулся — глупо, счастливо — и провалился в темноту.
* * *

Петербург.
Человек, помахивая тросточкой зашёл в Летний сад.
Подмигнув, поприветствовал гимназисток. Те прыснули и зашушукались. Посмотрели на интересного господина, заулыбались. Он прикоснулся к полам модной шляпы и пошёл по дорожке.
Для вида рассмотрел статуи, достал часы и быстрым шагом направился в дальнюю часть сада, за перголы.
На скамейке сидел второй, в не менее модном костюме. Вежливо поприветствовали друг друга. Лёгкая беседа про прекрасную погоду.
Одновременно осмотрелись.
Подошедший сел на небольшом расстоянии. Лицо было усталым от жизни, как и положено столичному хлыщу. Только глаза выдавали ум и жёсткость.
— Помоги мне. Я больше не могу, — как задыхался другой, на скамейке.
Трость легкомысленно рисовала под ногами неопределённый узор.
— Не понимаю вас, сударь.
— Прекрати, прошу, — почти шёпотом.
Воробьи, которые не собирались никуда улетать из города, деловито скакали под ногами господ. Трость легла на колени.
— Слушаю.
— Ты можешь мне организовать встречу с его сиятельством?
— Исключено, — резкий ответ.
Воробьи возмущённо взлетели и сели на куст.
Второй горько усмехнулся.
— Боишься за его безопасность?
— Не боюсь. Но тебя не подпущу к нему. Хватило всем…
— Кирилла?
Он обхватил голову руками.
— Я не хочу закончить как он. Пулей в камере.
Трость нарисовала вопросительный знак на песке.
— А как ты хочешь? У тебя был выбор — либо с ним… либо уйти со мной.
— У меня были обстоятельства…
— Хватит… Эта нелепая фраза неуместна почти всегда.
Мимо прошла семья с детьми, господа мило улыбнулись и снова вернулись к беседе.
— Почему сейчас ты решил поговорить?
— Я устал…
— Не объяснение.
— Он безумен. Саша… ты не представляешь… что... он за чудовище.
Тот резко повернул голову.
— Ты знаешь его планы?
Молчание. Короткое покачивание головой.
— Нет. Он никого не посвящает. Только указания.
Пауза.
— Ты… даже не будешь говорить, что он всегда таким был и прочее?
— Зачем?
Вальяжно встал, поправил сюртук и шляпу.
— Извини, мне пора.
— Постой. Если я буду помогать вам… его сиятельство сможет меня спасти?
Тот остановился.
Как нехотя вернулся и сел.
Тростью стёр вопросительный знак. Медленно поставил ещё две точки.
Поднял взгляд.
— Что мне передать? Для начала…
***
За Финляндским вокзалом.
— Батюшка… не спешите… исповедуйте нас.
Пьяные молодцы окружили пожилого священника.
— Дети мои, идите в любую церковь. Вам там…
Удар в грудь — прямо в крест — оборвал дыхание на полуслове. Его подхватили и оттащили в тень двора-колодца. Бросили на землю.
Взмах ноги в лицо остановил тихий голос:
— Что забыли в моём дворе?
Про священника уже забыли. Повернулись.
Дворник стоял, чуть ссутулившись.
Один глаз — пустота.
Второй — смотрел. Не мигая, в самую душу. В темноту остатков души.
Из сапога выскользнул нож. Пошёл вперёд — на него.
— Гуляем. А ты иди… мети улицу.
Тишина.
Дворник не ответил.
Метла медленно пошла вниз.
Сухие прутья скользнули по камню.
Он сделал шаг.
Молодцы, сами не понимая почему, замерли.
Следили.
И пропустили — как из арки вышли трое городовых и казак.
Когда опомнились — было поздно.
Через несколько минут уже совершенно трезвых молодых мужчин — с выбитыми ножами и разбитыми лицами — уводили.
Один полицейский задержался.
Монета описала короткую дугу.
Ладонь поймала её на лету.
Казак и дворник подошли к священнику.
— Живой, батюшка?
Тот ошалело смотрел на него, поглаживая ушибленную грудь. Попытался встать — его качнуло. Его подхватили.
— Благодарю, сын мой…
— Вы отец Василий? — спросил казак.
Священник кивнул.
— Точно так. Отец Василий из Белоострова.
— С вами хотят поговорить. Мы проводим вас до экипажа.
* * *
Москва. Сокольники.
— Витя… расскажи ещё, как там наша Аннушка?
Миронов рассмеялся.
— Маша, она счастлива. Вся светится. Яков Платонович её оберегает как хрустальную вазу. Так, кажется, она сказала.
Развернул к себе супругу.
— Всё хорошо. Тебе ведь не тревожно?
— Не знаю… Что-то беспокоит. Но нет… не тревога. Как будто… ждёшь чего-то.
Виктор Иванович улыбнулся и прижал к себе свою Машу.
Улыбка исчезла, едва он заметил человека за деревом. Напрягся.
— Витя…
Она обернулась.
— Что? Ты тоже видел? Мне уже несколько дней кажется, что за нами кто-то следует. Даже на кладбище.
— Не волнуйся. Но будь внимательна.
Он поцеловал её в висок.
— Как вы сходили с Еленой Михайловной?
— Хорошо. Знаешь, Витя… после бала у Оленевых… точнее — после прихода Марка… я успокоилась. И на могиле было легче. И госпоже Арсеньевой тоже.
Они стояли обнявшись.
— Его убили? Так думает Яков Платонович?
Миронов чуть отстранился, но не выпустил её.
— С чего ты решила? Насколько я знаю, Марк Антонович умер от воспаления старой раны.
— Витя… доктор Милц приезжал не только лекцию слушать. А где Александр Францевич — там…
— Штольман?
— Да. А ты… зачем в Москве? Уже три дня где-то пропадаешь… Мне волноваться или… ревновать?
Миронов рассмеялся, снова прижал к себе свою амазонку.
— Ты мне лучше скажи, что с твоей сестрой? Её подменили? За столько лет я её такой не видел.
— Сама не знаю. Она какая-то спокойная… и чуть взволнованная.
— Уж не влюбилась ли Олимпиада Тимофеевна? Может, в Ребушинского? На свадьбе они рядом сидели.
Мария Тимофеевна задумалась. Покачала головой.
— Нет… Знаешь, она такая была дважды. Один раз — давно, это не обсуждается. А второй… несколько лет назад.
— Маша… я вообще-то пошутил.
Она тряхнула головой и улыбнулась.
— Отвлечь меня от странных людей у тебя получилось.
Наклонила его и поцеловала.
— Я соскучилась по дочери.
— Я тоже. Она счастлива. Это главное.
Он на мгновение задумался.
— Маша… у нас в доме не хватает комнаты…
— Детской? Придётся Липе уступить. Флигель не успеем пристроить.
Она нахмурилась.
— А вдруг… они не захотят возвращаться в Затонск… Останутся в Петербурге. У Якова Платоновича теперь не только квартира… целый дом.
— Будем тогда к ним ездить. Давай сначала дождёмся… конца отпуска нашего Штольмана. Но детскую надо продумать.
Мария Тимофеевна поправила ему воротник, кивнула.
Они взялись за руки и направились к выходу из парка.
Миронов резко обернулся. Интуиция и военный опыт кричали об опасности. Только откуда… как закрыть жену…
В парке — пусто. Лишь боковым зрением уловил движение за деревьями.
Тишина.
— Витя… что?
— Ничего. Пойдём обедать. Хочу пригласить тебя в ресторан. Согласна?
Двое, прижав к дереву безжизненного третьего, ждали, пока Мироновы выйдут из парка.
Нож лежал у его ног.
Порезался.
Бывает.
* * *
Кавказ.
Из обморочного сна Маркова вывела стрельба и приказы. Он пошевелился — боль стала меньше. Тугая повязка мешала дышать. Голова кружилась, но ноги слушались. Пусть и в мокрых сапогах.
Руки на месте. Подхватил мокрый, окровавленный мундир, морщась, накинул. Взял винтовку.
Чуть шатаясь, вышел из палатки.
Солнце резануло по глазам. Почти вслепую пошёл на голос командира.
Увидев Оленева, моментально забыл о себе.
Ещё недавно белоснежный красавец-конь теперь был похож на демона. Глаза горели. Весь в крови — своей, Оленева… и чужой. Тех, кто покушался на любимого — не хозяина — друга, брата.
От уха полковника текла кровь — по шее, под мундир. Он будто не замечал.
— Осмотреться! Раненые… убитые?
Доложили: убитых нет, трое ранены. В том числе Марков.
— Я в строю… — вымолвил Юрий, облокотившись на винтовку.
На его голос обернулся Оленев. Улыбнулся.
— Живой…
— Алексей Павлович… ухо…
— Ерунда, задело. Фельдшер в деревне, там нужнее.
Все обернулись к домам. Над крышами ещё тянуло дымом.
— Пожар? — спросил Марков.
— Нет. Сволочи пытались заживо спалить людей, — ответил рядом казак. — Полковник вовремя верхом влетел.
Оленев тем временем говорил со старостой. Рядом с оружием стоял Богдан — племянник. Лица у обоих чёрные от дыма.
— А что у полковника на щеке?..
— Обожгло, пока выбивал факелы. А ты, Марков, молодец. Вовремя вторую группу заметил.
Все стояли у реки. Конь Оленева не успокаивался, копыта выбивали брызги. Осматривались.
Оружие никто не опускал.
Не успел староста чуть сдвинуться — раздался выстрел. Недалеко.
Марков, как в замедлении, увидел: в грудь Алексея влетела пуля. Того отбросило назад — прямо в реку.
Течение подхватило тело и понесло.
Три казака, бросив оружие, рыбками ушли в воду.
Рыдающего, но не осознающего этого Маркова кто-то рванул за шиворот.
— Стой… утонешь… — на выдохе, с болью.
— Найти! — орал другой, ломясь в колючий кустарник.
Грохот воды, крики, выстрелы, ржание — всё слилось в один адский шум.
Для Маркова — в тишину.
Он видел только, как казаки поймали тело и гребут к берегу. Река за ночь разлилась.
Окровавленный конь бесновался, вырываясь из рук. Его отпустили.
Юрий закрыл глаза и стал оседать на колени.
К мокрым казакам, державшим Оленева на руках, бежал фельдшер и два офицера.
Из кустов выволокли человека и швырнули на камни.
Все вокруг что-то кричали. Мёртвая тишина в ушах оглушала Маркова. Он схватился за голову.
Удар по плечу. Боль в боку вернула в тело.
Штабс-капитан что-то говорил — не слышно. Потом опустился рядом, посмотрел в глаза, хлопнул по щеке:
— Марков! Очнись! Он живой!
Звук вернулся.
Адъютант в одно мгновение оказался рядом и рухнул на мокрые камни, поднимая голову командира к себе на колени.
— Не трогать! — фельдшер уже резал мокрый мундир.
Ледяная вода остановила кровь из уха, приглушила ожог на щеке.
Марков слышал тяжёлое дыхание Оленева — со свистом — и боялся представить, что сейчас увидят.
Нательная — мокрая, в крови. Но целая.
Фельдшер разрезал её от ворота до живота.
Раны не было.
Слева, там, где должна быть смертельная дыра, расползался чудовищный синяк.
Оленев открыл глаза.
— Меня Прошенька лягнул?.. — едва слышно.
Грозный Прох, давно с лёгкой руки Леночки ставший Прошенькой, возмущённо заржал.
Мокрые казаки засмеялись, вытирая с лиц воду — или слёзы.
— Рёбра целы, — сказал фельдшер. — Ушиб. Сильный.
— Марков… карманы посмотри, — кто-то негромко сказал.
Юрий пощупал нагрудный карман полковничьего мундира. Достал подкову и медный пятак.
Пуля пробила монету и вжалась в металл.
— Ну, Штольманы… — прохрипел Оленев. — И Марков… с медью… В могилу меня сведёте…
Рядом уже смеялись.
Конь наклонился, прошёлся губами по мокрым волосам Алексея, фыркнул.
— Прости, брат… Пошутил…
— Поднимайте!
Из шинелей сделали носилки.
— Ко мне в дом, — предложил староста. — Богдан, баню готовь.
— Нет! — резко фельдшер. — Его высокоблагородию нельзя. Переодеть в сухое — и всё. А казакам — да.
Три мокрых пловца попытались возразить, но их уже повели в деревню.
Тем временем штабс-капитан и двое служивых уволокли стрелявшего в сторону.
Тот, потрясённый «воскрешением» полковника, испуганно крестился, едва услышав, что Оленев жив.
* * *
Петербург. Особняк Оленевых-Арсеньевых-Бестужевых.
— Далеко ли собрались, Ольга Марковна?
Благоухающий и бодрый Оленев-старший смотрел на невестку в дорожном платье и с небольшим чемоданом.
—  К Алексею.
Оленев молча смотрел, только бровь дёрнулась вверх. Третья, поздняя беременность словно отпустила некогда невозмутимую Ольгу — то, что держало её в рамках много лет.
— В горы, позвольте уточнить?
Она сняла шляпку и села на ступеньку лестницы. Оленев — рядом. Она развернулась и уткнулась свёкру в могучее плечо. Глава семьи улыбнулся и поцеловал её в макушку.
— Павел Петрович, я не могу больше. Поеду в Ростов, чтобы быть ближе. Дети в доме с вами в безопасности. Я… не могу без Алексея.
— Ты же понимаешь, что люди князя дальше середины парка тебя не пустят?
— Через забор убегу…
Оленев громко рассмеялся.
— Простите, сударыня, даже представлять такое не буду.
Оля тоже улыбнулась.
Оленев погладил её по голове и поцеловал в висок.
— Глупыха вы, Ольга Марковна.
Она подняла голову.
— Вы четвёртый человек, точнее — мужчина, который меня так называет. Не мама, даже Настя и другие тётки мне так не говорили.
Он сильнее обнял её.
— Вам не хватает их? Всех троих… любимых мужчин?
Она подняла лицо и внимательно посмотрела на него.
— Отца… Лёшки… и Штольмана? Ты чего так напряглась? — он улыбался, — Глупыха бестужевская. Хоть и взрослая. Не убегай от меня. Посиди. Или чаю попьём?
Она покачала головой и снова уткнулась мудрому свёкру в плечо.
— Я ненавижу этот дом, Павел Петрович. Он не только давит на меня… он… вмешивается в мои мысли и… чувства. Отец тоже самое говорил. Но мама любит этот особняк, поэтому он и молчал. Кроме нас двоих этого никто не чувствует. Даже дети. Мне так кажется.
— А Алексей?
— Вернётся… Тогда и поговорим. И с ним, и с мамой. Я готова куда угодно уехать отсюда… Только бы с мужем.
Они молчали.
— Мама!
Дед Оленев успел встать и поймать внучку, бегущую к ним по лестнице.
— Мама, ты куда? К папе?
Ольга обняла дочь, погладила по волосам.
— Хотела... Но решила его ждать с вами.
— Правильно. С папочкой Марков и Прошенька. Ничего с ним не случится, — она подняла глаза, —Правда?
— Да. С папой ещё отряд его казаков. Помнишь их?
Дочка снова заулыбалась и пристроилась на ступеньку ниже, обняв мамины колени.
— Да, конечно. Я их помню. Мама… а мы вернёмся на Кавказ? Мне там нравилось.
— Мне тоже.
Внизу показалась крёстная Штольмана.
— Я вам помешала?
Оленев сразу молодо вскочил, поправил сюртук.
— Что вы, Елена Владимировна.
Младшая Леночка посмотрела то на деда, то на гостью, что уже стала родной. Загадочно глянула на маму. Ольга чуть заметно покачала головой, останавливая дочь.
— Дамы… Составите мне компанию попить чаю?
— Нет, дедушка, благодарим… Мы с мамой погуляем в парке.
Ольга чуть улыбнулась и взглядом похвалила дочь — настоящую правнучку Бестужевых.
— Да, Павел Петрович… мы чуть позже к вам присоединимся. Елена Владимировна…
* * *
Кавказ.
Оленев, чуть не кряхтя, сел на лавке. Грудина болела, но больше всего — ухо.
— Господин полковник, не трогайте, пожалуйста, — строго сказал фельдшер, — иначе придётся перевязать голову.
— Не буду. Сколько я провалялся, как барышня после… — заметил детские глаза на печке, — после танцев?
— Пару часов. Не вставайте!
Оленев снова опустился на лавку.
— Докладывать будет кто? Или меня уже похоронили?
Будто дожидаясь слов, в избу старосты зашли Марков и штабс-капитан.
— Алексей Павлович… — Юрий улыбался, офицер козырнул и тоже не смог скрыть радость.
— Докладывайте, господа, пока Елисеев не перевязал меня всего вместе с ухом… будь оно неладно… на дне реки.
Штабс-капитан вытянулся, но Оленев указал на лавку.
— Савва, сядь уже. Не на плацу.
Потом осмотрел себя.
— Марков, друг мой… другой одежды не нашлось? Хотя… ладно… в рубахе и шароварах я давно не ходил. Мальцы, выйдете.
Мальчишки слетели с печи и, сверкая пятками, выбежали. Следом спрыгнула кошка. Подошла к гостям. Обнюхала. Потёрлась боком о босую ногу Алексея и села рядом на лавку.
***
— Господин полковник, имеем шестнадцать трупов нападавших. Трое раненых и тот, что стрелял в вас, — под конвоем.
Оленев кивнул.
— У нас?
— Убитых нет, ранены Марков, хорунжий Хоменко, рядовой Мотыль и казак Рябко. Ну… и вы.
— В деревне?
— Никто не пострадал, только племянник старосты, когда с вами церковь тушил немного подпалился. Не сильно.
Оленев попытался выпрямиться, но боль в рёбрах не дала. Фельдшер покачал головой.
— Через час выезжает группа в город за полицией.
— Что говорят… задержанные?
— Болтают такое… мы всё записали, как положено.
Он протянул несколько листов бумаги. Алексей быстро ознакомился. Бровь удивлённо поползла вверх, потянув кожу на щеке и у уха.
Алексей сквозь зубы зашипел от боли.
— Как говорит мой друг… разберёмся. Кто будет возглавлять группу?
— Я, с вашего позволения.
— Ну раз меня хоронить передумали, то командование возвращаю себе. Будьте внимательны… Вдруг ещё кто вокруг шатается.
— Дозор объехал всё на двадцать вёрст — никого. В горы не полезли, правда.
— А что люди князя?
— В порядке, Алексей Павлович, дрались как все в отряде. Видно, что бывалые. Один вас в деревне прикрыл, я сам видел. Им, похоже, приказано рядом с вами быть. У двери он же дежурит вместе с нашими.
Штабс-капитан вышел, за ним — фельдшер, напомнив, что сильно двигаться и прикасаться к уху запрещает.
— Раскомандовался… кто здесь полковник? — буркнул Оленев, но послушно кивнул.
Он нежно погладил кошку, та перевернулась на спину.
— Пора уже поговорить со старостой… Как думаешь, Юра?
— Согласен. Сейчас позову.
***
— Рассказывайте. Лучше мне, чем полиции из уезда.
— Ваше высокоблагородие… не губите…
Староста опустил глаза.
— Я вам благодарен. Вы дважды нас спасли — от холеры и от… этих. Сами чуть не сгинули.
— Я жду, Аким.
— Ваше высокоблагородие… Алексей Павлович… не знаю, с чего начать…
— Хорошо. Твой племянник… Богдан. Богом данный, значит. Незаконнорождённых так часто называют. И парень очень похож… на одного человека.
Он тяжело посмотрел на старосту.
— Очень непростого человека. Оружие у вас не охотничье, Аким. Военное. И люди с гор пришли не только меня потрепать… Но и убивать вас. Всех. Вот тебе начало.
* * *
Вышний Волочёк.
Пара, держась за руки, гуляла вокруг прудов. Остановились, чуть обнялись.
— Настя… тебе не холодно? — Миронов развернул её к себе.
Головина улыбнулась и прижалась к нему. Покачала головой.
Пётр только собрался с духом…
На дорожке показался человек.
Настя не думала отходить от своего Миронова. Ждала.
Егерь издалека посмотрел на них, кивнул. Показал — идут посторонние.
Она взяла Петра под руку.
— Прошу прощения, Анастасия Николаевна…
К ним приблизился человек.
— Добрый день, господа. Полицмейстер Вышнего Волочка — Христаков, — представился Петру.
— Миронов Пётр Иванович.
— Что случилось, Егор Антонович? — спросила Настя, подавая руку старому офицеру.
— Я ещё раз прошу прощения, что прервал вашу прогулку, любезная Анастасия Николаевна. Я счёл нужным самому прийти к вам, а не пристава отправлять.
— Я вас слушаю.
Полицмейстер снял фуражку, протёр лоб платком.
— В последние дни… в городе и в части уезда… случаи неприятные наблюдаются. Не буду сейчас вдаваться в подробности, прошу прощения. Сегодня мне даже самому пришлось ехать.
Он снова протёр лоб платком.
— По дороге от мужиков случайно узнал, что деревня, в которую нас вызвали, раньше принадлежала господам Головиным. Илькина балка.
— Головиным много что и раньше, и сейчас принадлежит. А что произошло, Егор Антонович? — с бестужевской выдержкой и мягкой улыбкой уточнила Настя.
— Банда лиходеев решила напасть на них. Повезло, что мимо проезжала группа людей в город. Помогли отбить. Да и мужики сами топорами неплохо умеют драться. Злые они там.
— И чем закончилось всё? — поинтересовался Миронов.
— Налётчиков перебили.
Снял фуражку. Перекрестился.
— Десять трупов.
— А деревенские? — встревоженно спросила Головина.
— Целы все. Староста немного пострадал.
— А почему вы пристава хотели к нам посылать?
— Так… говорят… люди эти… у вас служат. Да и… голубушка, Анастасия Николаевна… все случаи… они с Головиными так или иначе связаны. И это не считая того пожара.
— Да, в дом прибыли новые слуги его сиятельства. Вот они.
Все обернулись на людей в простой одежде, которая не скрывала выправку и ранения. Один с невинным видом держал дрова, второй — самовар. А третий — высокий и весь в шрамах — метлу. Чуть поклонились господам.
— Анастасия Николаевна… скажите своим людям, чтобы хоть оружие получше прятали. У одного я и нагайку успел заметить.
Головина едва заметно повела рукой, и люди князя исчезли.
— Я бы обсудил с его сиятельством эти все события… — задумчиво произнёс полицмейстер, — придётся в столицу ехать.
— Не стоит торопиться, Егор Антонович, Ипполит Максимович прибудет скоро. Точно не скажу, но на днях.
Христаков обрадовался и стал прощаться.
— Анастасия Николаевна, рад был вас видеть, голубушка наша. Господин Миронов…
Он поклонился и быстро зашагал в сторону ворот усадьбы.
Настя и Пётр переглянулись и под руку направились к дому.
***
Ужин проходил в молчании.
Миронов был хмур. Бросал на Анастасию взгляды, хотел что-то сказать… Но снова мрачнел и опускал глаза в тарелку.
— Пётр Иванович… Что с вами?
— Мы здесь будем дожидаться вашего князя для отчёта?
Анастасия чуть приподняла соболиную бровь на слове «вашего» и глубоко вдохнула, набираясь терпения.
— Ипполит Максимович просил дождаться его в Вышнем.
— Вы так обрадовались, когда получили записку от него… — хмуро добавил Пётр, отпивая вина, не смотря на неё.
— Мой Пётр Иванович… я не обрадовалась… А поспешила пойти отдать указания готовить дом и вызвать дополнительных слуг из города.
Она тоже отпила вина и посмотрела с улыбкой на своего Миронова. Хмурым он выглядел ещё более лохматым… и притягательным.
Настя отпила ещё.
— Пройдёмте в нашу гостиную?
— Как пожелаете, госпожа Головина…
— Пётр…
Послышались голоса. Дверь в столовую раскрылась и зашёл Ипполит.
—  Добрый вечер, господа.
Миронов встал и молча кивнул. Снова сел, хмурясь и глядя на Настю.
Головин ухмыльнулся, поцеловал обе руки родственницы. Чуть притянул, прикоснулся губами к виску и негромко сказал:
— Если я мешаю, то могу расположиться в дальней части дома… Или уйти в гостиницу.
— Ипполит!
Он её отпустил.
— Я прибыл не один. Гостей этих, я уверен, вы оба будете счастливы видеть больше, чем меня.
В столовую зашли Штольманы.
* * *

Отредактировано Taiga (23.05.2026 23:27)