Сказ о мечтах и шрамах
«Нет сказок лучше тех, которые создаёт сама жизнь».
— Ханс Кристиан Андерсен

Москва. Много лет назад.
— Липка, мне холодно! Пойдём домой. Фёклочка уже наверное пирогов напекла…
Старшая сестра посмотрела на младшую и тепло засмеялась, читая её мысли.
Маша прижимала к себе сумку с новой книгой, мечтая не о пирогах, а о своей комнате и вечере с новым романом. Так уж и быть, захватит тарелку с пирожками и чай к себе…
Олимпиада не признавалась никому, что тоже читает романы и представляет себя героиней. Она мотнула головой, шапочка чуть не слетела.
Наклонилась, сделала снежок и запустила в сестру. Та повернулась, хмурясь.
— Машенька… но весело же. Как прекрасно! Хорошо… Давай с горки спустимся разок и пойдём домой.
— Ну что как маленькие будем на салазках скользить…
Но глаза заинтересовано смотрели на горку, кипящую детворой. Визги, радостные отклики разночинной детворы не могли оставить равнодушной даже серьёзную Марию Арсеньеву.
— Хорошо, Липа. Разочек.
Подхватив Машу под руку, Липа затащила её наверх. Вежливо попросили у мальчишек санки и вдвоём с визгами полетели вниз. Снег летел в лицо, залеплял глаза, сёстры чуть не потеряли варежки.
Объезжая зевак, они опрокинулись… прямо под ноги двум господам.
— Девочки! — раздался знакомый голос и руки подхватили сестёр. Машу, смеясь отряхивал старший кузен Марк, а Липу…
Она влюбилась. Сразу. Не успев стряхнуть с ресниц снег.
— Барышня…
Голос довершил волшебство.
— Девочки, познакомьтесь. Евгений, мы вместе учились в университете. Приехал из столицы, мы над одним интересным делом работаем...
Марк что-то говорил и говорил…
Неуклюже стащила с пальцев мокрую рукавичку и протянула руку молодому юристу. Тот улыбнулся, снял перчатки и поцеловал ей руку. И долго не выпускал её ладонь из своих.
Так ей казалось.
— Липа… То есть Олимпиада Арсеньева.
— Евгений Черезов. Липа мне нравится больше. Ваша варежка, милая барышня.
***
Вышний Волочёк.
Стук в дверь вернул Олимпиаду Тимофеевну на землю. Снежный парк превратился в окно, Сокольники — в гостевую спальню огромного дома. Только снежинки на ресницах всё ещё таяли.
Олимпиада моргнула.
— Войдите.
***
— Тётя Липа…
Анна села на краюшек кровати.
— Аня… Мне правда больше нравилось «Нюша».
— Почему?
— Так у меня куклу в детстве звали. Полностью — Принцесса Нюша. Красивая. Любимая.
Она посмотрела на племянницу.
— Ты счастлива?
— Да.
— Это хорошо.
Она отвернулась к окну.
Анна тихонько подошла сзади и чуть обняла её. Тётя напряглась и снова почувствовала влагу на ресницах.
— Ты не делала так с детства.
Они молчали.
Мария Тимофеевна остановилась на пороге, увидела сестру и дочь — и сразу подошла к ним.
Обняла обеих.
Несколько минут никто не произнёс ни слова.
Слышалось только сдерживаемое дыхание да тихое шмыганье носом.

Липа развернулась.
— Вы что пришли… Жалеть меня? Мою жизнь?
Старалась говорить привычным за столько лет голосом.
— Липа...
— Что?
— Мы пришли потому, что ты плачешь.
Мария Тимофеевна погладила сестру по плечу.
— А я этого не видела почти тридцать лет.
Олимпиада чуть улыбнулась.
— Место какое-то сказочное...
И они снова обнялись.
* * *
Москва. "Тогда"
— Евгений! Ты играешь с ними как с… котятами! Это мои сёстры.
— Да перестань, Марк. Ты сейчас говоришь как отец дочерей. Твои кузины такие милые.
Арсеньев схватил его за сюртук.
— Не смей… Я вынужден поговорить с дядей. А ты сам не готов?
Черезов скинул руки с себя.
— О чём, Марк?
— Ты ходишь к ним полгода… Задурил обеим голову. Ладно — Олимпиаде, она хотя бы взрослая уже. Но Маша ещё дитя.
— Взрослая... — Черезов хмыкнул. — Легкомысленная она. Машенька и то серьёзнее.
Марк снова схватил его за грудки и тряхнул, слегка стукнув затылком об стену.
*********************
Поезд качнулся, раздался гудок локомотива.
— Евгений Сергеевич, всё в порядке?
Кони поднял глаз от документов.
— Да… Анатолий Фёдорович… всё… хорошо.
Сенатор отложил документы, посмотрел на Черезова.
— Как супруга?
— В Кисловодске.
«С молодым любовником отдыхает…» — чуть не сорвалось.
— Дети? А то нам на службе некогда поговорить.
— Они — хорошо, слава Богу, — улыбнулся, — Первый внук скоро родится. Или внучка.
Откинул голову, снова стукнувшись затылком.
«Так тебе и надо… столичный хлыщ».
Но вместо злости пришла теплота воспоминаний, даже горестных.
Кони внимательно смотрел на него.
— Вы жалеете, Евгений Сергеевич?
— Нет, — не открывая глаз ответил Черезов, — я бы не добился всего… не женившись на… своей супруге. Сидел бы в конторке, бумажки важным господам носил, сгорбившись.
Он открыл глаза.
— Анатолий Фёдорович… я юрист, а не романтик.
— Вы — очень хороший юрист. Расскажите тогда про дело человека князя. Вот где романтика как в романе, что моя супруга читает.
Черезов выпрямился.
— Да… начинаем бракоразводный процесс. Это же надо быть таким болваном, прошу прощения.
— Вы про «несчастного» воскресшего супруга? Мне, когда Ипполит рассказал, подумалось, что шутит в своей манере.
— Да какие тут шутки… Старший унтер-офицер Макаров чуть на шомпол мерзавца не посадил… Тот год кутил с любовницей, разорился, засел у родственников. Все и посчитали уже почившим… Вдова вышла замуж… А потом заявился с такими обвинениями…
— Головин говорил, что «обиженный» муж, узнав, кто защитил Фому Макарова от трибунала, требовал многого. Денег?
Черезов усмехнулся.
— Если бы просто громадную сумму, то князь бы этот кошель в глотку ему запихнул, прошу прощения. Неет.
Он наклонился вперёд.
— Сначала деньги. Потом ещё деньги. А когда и они закончились — возомнил себя будущим главой города.
— Хорошо, что не сенатором.
Они засмеялись.
— Почему отказался от своих требований?
— Не знаю. Не говорит. Примчался ко мне, испуганный. Может, с ним его сиятельство поговорил? Второй год тянется. Там уже ребёнок не знает, кого папой звать…
***************
Сокольники.
Он увидел её через пять лет.
Подходить не стал. Остановился у решётки и долго смотрел издалека.

Весёлая Липочка, которую он помнил, исчезла. Вместо неё по двору уверенно ходила молодая хозяйка большого дома. Отдавала распоряжения слугам, о чём-то говорила с приказчиком, поправляла рабочих, украшавших крыльцо.

Марк с ним давно не общался. От общих знакомых Черезов знал лишь, что старшие Арсеньевы уехали доживать свой век в южное поместье, оставив всё дочерям. Машенька собиралась замуж за офицера.

А Олимпиада...

Липа стала другой.

Будто почувствовав взгляд, она вдруг обернулась.

Сердце у него на мгновение сбилось.

Но тут же через двор донёсся её новый, властный голос:

— Кто так носит? Спину сорвёшь!

Дом жил предсвадебными хлопотами.
* * *
Вышний Волочёк.
— Маша… я не собирался тебя ни о чём расспрашивать, честное слово.
Миронов обнимал жену, перед этим поцелуями смахнув слёзы.
— Да там и не про что говорить, просто детская влюблённость…
— В «столичного хлыща», красивого принца из сказки. Всё понятно и так. Я кажется, немного начинаю понимать твою сестру. Но принять — нет. Её слова про Штольмана. По крайней мере те, что я слышал.
Он вытер пальцами следы влаги на щеках. Прижал к себе.
— Да я тоже предвзято к Якову Платоновичу отнеслась, честно говоря. Может, и поэтому. Видела, как Липе было больно. Черезов и болезнь матушки будто разом выдернули её из весёлого девичества. Сестра повзрослела очень быстро, стала главной в доме.
Мария Тимофеевна отстранилась от мужа, сдвинув брови.
— Но я не могу Липе простить всё то, что она устроила и на нашей свадьбе…
Миронов нервно хмыкнул.
— Да уж… Было не скучно.
— … и перед венчанием Аннушки и Якова Платоновича.
— Хм… Это я не буду комментировать, тогда уже всё было сказано. А тихая она сейчас, потому что в чужом доме? По-моему, Липа сейчас и сама не знает, что делать со своей сбывшейся мечтой. Чтобы Анна породнилась с высшим светом. Пусть и самым неожиданным образом. Через Марка Антоновича.
— Только и наш Штольман, и Аннушка с удовольствием общались с ними, будь они не такого уровня.
— А лучше… не имея столько проблем.
Она подняла глаза на мужа.
— Мы справимся, Витя?
— Конечно! Такой большой семьёй!
Он чуть отстранился.
— Маша, подожди…
Он стал перебирать бумаги, снова и снова. Нашёл нужную.
Сел, обдумывая.
— Мария Тимофеевна, мне нужно немного поработать.
— Конечно, мой Виктор Иванович.
Она поцеловала его и вышла из спальни.
***

Штольман, проводив Анну до комнаты тёти, спустился.
— Яков Платонович…
Фома стоял на посту у лестницы. Даже офицерская закалка не могла скрыть радости внутри.
— Хорошие вести?
Тот кивнул.
Яков протянул ему руку.
— Это хорошо. Это важно. Я в кабинет.
Вошёл в кабинет и, не задерживаясь, раскрыл стену.

Было тихо. Пахло мелом и ещё не выветрившимся теплом от ламп.

Яков сел под портретами братьев Головиных и снова посмотрел на исписанную доску.

Слова Кони не выходили из головы.

«Этого мало».

Они и сами это знали.

Взгляд скользнул по записям, по стрелкам, по именам.

«Как там Лёшка?..»

Штольман резко поднялся.
***
Из спальни Олимпиады одна за другой вышли три родственницы.
Мария направилась к себе, не задерживаясь в коридоре.
Анна с тётей направились к лестнице — им хотелось пройтись в парке.
— Александр!!! — раздался голос Штольмана на весь дом.
Мимо дам по коридору почти бегом пронёсся Александр и уже через мгновение оказался на первом этаже, мягко спрыгнув с последних ступеней.
Из гостиной вышел Ипполит и направился к кабинету.
***
Елена Михайловна осторожно выглянула из своей комнаты.

— Это… Яков?

— Да…

Анна на мгновение задержала взгляд на лестнице.
— Тётя Липа…
— Я поняла… беги. Анна… спокойно. Иди.

Последние слова она произнесла уже тише, почти себе под нос, словно уговаривая не племянницу, а саму себя.

Старшая Арсеньева сделала шаг ближе.

— Олимпиада Тимофеевна, вы ведь на прогулку собирались? Я составлю вам компанию, раз Анна… убежала.
***
Анну впустили в кабинет.
Трое мужчин склонились над картой. Яков улыбнулся супруге и снова опустил голову.
— Господа…
— Анна, ты подробно помнишь рассказ профессора о нападении абреков?
— Да… — она кивнула. — Его тогда спасли Алексей Павлович и Марков.

Александр едва заметно напрягся — это не ускользнуло от неё.

Она подошла к карте Кавказа. На ней лежал маленький кусочек мела.
— Они напали на Илью Александровича после того, как он на рынке узнал продавца древних кладов из захоронений, — добавил Яков, пропуская её ближе.
— Да… а хозяином торговца был… Матвей.

Она смотрела на мел, размышляя.
— Ещё одно совпадение, — тихо сказал Яков.

Анна чуть наклонилась к карте. Яков посмотрел на Ипполита и продолжил:

— Пять лет назад Кирилл едет в Кисловодск… и в это же время полковника Оленева переводят с Кавказа.

Мел тихо скрипнул по бумаге.

Они снова склонились над картой — уже ближе друг к другу, чем раньше.

— Военно-Грузинская дорога... — Князь провёл ногтем по линии.
Яков проследил за линией и уточнил:
— Где сейчас может быть Алексей?
Александр обвёл большой участок карты.
— Должна быть река, — тихо уточнила Анна.
— Тогда где-то здесь.
Александр поднял голову.
— А вы откуда?..
Осёкся и только махнул рукой, посмотрев на князя.
— Группу Стрельникова, ваше сиятельство?
Ипполит задумчиво кивнул и отодвинул мел.
— Да. Если всё сложилось удачно, они уже недалеко.
В кабинет вошёл Варфоломеев и, увидев компанию у карты, также склонился.
— Я слышал рык Штольмана. Что у вас нового?
— Не знаю пока... Там расстояния — несколько дней. А если всё это лишь домыслы? — Штольман посмотрел на доску, отряхивая пальцы.
Александр резко выпрямился и вышел.
За окном почти сразу послышался стук копыт — всадник пронёсся мимо дома.
— Яков Платонович, надеюсь, вы не обиделись на господина Кони? — уточнил князь.
— Что? Нет, конечно. Всё по существу...
Полковник посмотрел на уже обведённый мелом участок Кавказа.
— Я сообщу в Кисловодск и Тифлис. Помощь никогда не бывает лишней.
Он поправил мундир.
— Мне пора на поезд. Где ваш Игнат?
Штольман глянул на часы.
— Да… они с Калачёвым должны были прибыть.
***
В дверь тихонько постучали.
Яков приоткрыл её, закрыв собой весь обзор кабинета. На пороге стоял Петя.
Мальчик заметно волновался, поправлял рубашку.
— Меня отправили… там во дворе экипаж уже ждёт.

Яков кивнул и закрыл дверь.
У крыльца стоял закрытый экипаж, рядом с казаком сидел ямщик Егор. Возле дверцы ожидал знакомый Штольманам человек полковника — тот самый, что отвозил их в Шлиссельбург.
При виде него Анна невольно вспомнила меховую шкуру в карете Варфоломеева и крепче взяла Якова под руку.
Тот тут же наклонился к её уху.
— Прокатимся снова?
— Яков Платонович, некрасиво читать чужие мысли.
— Боюсь, Анна Викторовна, вы так громко думали, что даже Владимир Николаевич услышал.
Полковник покосился на них и подозрительно прищурился.
— Дорогие Штольманы, я ведь могу и заинтересоваться, почему вы обо мне сейчас вспомнили.
— Ничего, господин полковник, — совершенно серьёзно ответила Анна.
Варфоломеев спрятал улыбку и огляделся.
Во дворе не было видно ни Игната, ни Калачёва.
Ипполит посмотрел на часы.
Раздался топот копыт, из-за поворота вылетели два всадника.

Один конь шёл тяжело, сбивая ритм — на его луке болталось тело, укрытое как попало плащом.
— Что случилось? — резко спросил Головин.

Игнат спрыгнул первым. Лицо у него было красное, мокрое, злое от бега.

— Ваше сиятельство… прошу прощения за опоздание.
— Пять минут на сборы, поедете с полковником в столицу. Яков Платонович всё объяснит по дороге.
Казак козырнул и бегом скрылся в доме.
— Калачёв, докладывайте.
Тот вытянулся.
— На обратной дороге были вынуждены остановиться, ваше сиятельство.
— Почему?
Корнет сбился, показал на человека на земле у лошади.
— На тракте этот бродяга кидался под колёса экипажей. После того как его отогнали, он бросился под копыта моего... виноват, вашего коня. Пришлось связать. Буйный слишком.
Ипполит подошёл ближе, присел на корточки.
— И стукнуть, видимо?
— Так точно. Будто рассудка лишился. Хотели по дороге в больницу завести, но времени уже совсем не было.
— Не трогайте!
Пётр Миронов перехватил руку Ипполита, уже собравшегося перевернуть лежащего.
— Петя… это он?
Мальчик ничего не ответил.
Только стоял и дрожал.
— Это тот, что то ли дух, то ли под гипнозом? — уточнил полковник.
— Да. Если гипноз... мы не знаем, что именно ему ещё нужно сделать.
Полковник сделал знак своему человеку.
— Тогда попутчиков у меня становится больше. Я забираю его с собой. У нас есть специалист по гипнозу. Всё, что узнаю, доложу вам, ваше сиятельство. И мальчика я бы тоже показал.
Пётр Иванович взял сироту за плечо и развернул к себе.
— Не бойся. Господин полковник тебя не обидит. Скоро вернёшься домой... сюда.
— Господа... время.
С земли подняли бродягу, потуже закрепили ремни и глубже натянули капюшон. Затем его уложили в экипаж.
Только после этого Головин позволил подойти женщинам.
Полковник попрощался со всеми до скорой встречи.
Ипполит махнул рукой. Подъехал второй экипаж.
В него сели Игнат, Яков и Пётр.
До поезда оставалось не так много времени.
Нужно было успеть объяснить казаку, что искать и что делать в квартире Штольманов.
Яков заранее написал короткие записки для Семёна и Айдара-дворника.
***
Посадив разношёрстную компанию на поезд в Петербург, Яков и Пётр на секунду остановились у края платформы.
Где-то впереди протяжно свистнул паровоз, и по перрону медленно пополз тёплый пар.

— Я чувствую себя сбежавшим с занятий из гимназии, — тихо заметил Пётр.

— Согласен, Пётр Иванович. Но, боюсь, скоро нас начнут искать. И волноваться — что недопустимо.

Пётр серьёзно кивнул.
— Яков, нам надо поговорить…

Он не договорил. Взгляд его резко ушёл за плечо Штольмана.

— Это княжеский Александр?

Яков обернулся почти сразу и, не теряя времени, направился к телеграфу.
Рядом стояла привязанная лошадь, пар от её дыхания смешивался с паровозным.

Он окликнул помощника князя:

— Александр.

Но тот, сжимая в руках листы, был так погружён в свои мысли, что ничего не слышал.
— Александр… что случилось?

Штольман подошёл вплотную и почти прошипел тому в ухо фамилию.
— … очнись!
Александр протянул телеграмму.
Друзья прочитали её.
Яков коротко встряхнул его за плечо:

— Да придите же в себя… Здесь что-то про цветы и горный воздух — письмо с курорта, а не донесение. Расшифруйте.
— Господа, рядом чайная Анастасии Николаевны, — предложил Пётр.
Штольман кивнул и, подхватив Александра, повёл в сторону.
В чайной Миронова узнали сразу, поклонились и проводили в отдельный кабинет.
На столе уже стоял самовар. От еды отказались все.
Александр сидел неподвижно — и только теперь, кажется, окончательно пришёл в себя.

— Отряд Оленева был атакован… в деревне у реки.

Яков взял лист, быстро пробежал глазами и почти сразу раздражённо выдохнул:

— Дальше.

— Алексей… ранен. Марков и ещё несколько.

— Живы… — выдохнул Штольман.

Александр крепче сжал чашку — пальцы дрогнули.
— У нас четверть часа, чтобы отменить приказ, — быстро заговорил он, уже собраннее. — Наш человек ещё на телеграфе. Мы не знаем, насколько тяжело ранен Алексей… сможет ли он командовать.

Он на секунду запнулся, затем тише добавил:

— Я бы хотел, чтобы он вернулся. Но…

— Но полковник Оленев так не поступит, — тихо закончил Яков. — Если только не при смерти.

Он посмотрел на Александра:

— Вы можете принять решение без князя?
Тот кивнул.
— Настолько доверяет вам?
— А вы, судя по всему, — не до конца, — также резко ответил помощник Головина.
Яков не ответил сразу.

Потом коротко:

— Я верю Ипполиту Максимовичу.
— Господа, вы увлеклись... — напомнил Пётр.
Александр выпрямился:

— Приказ остаётся в силе. На месте разберутся. Если Алексей не сможет — старшего назначит сам.

Яков чуть кивнул:

— Разумно.

Он поднялся.

— Можно отправить телеграмму Оленеву? От меня. Без шифра.
Продиктовал текст. Господа переглянулись.
Александр встал из-за стола.
— Пойдёт. Я сейчас. И… — он на секунду задержался, — я хотел бы после с вами поговорить, Яков Платонович.
***
Штольман и Миронов смотрели на закрытую дверь чайной.
— Яков свет Платонович… ты не скажешь не очень старому другу, кто такой этот загадочный Александр?
— Пётр Иванович, я думаю, он сам начнёт. Но без имён. Я потом тебе объясню.
Заглянула девушка.
— Господам что-нибудь подать к чаю?
Миронов кивнул.
— Я смотрю, ты уже здесь совсем освоился, — Штольман улыбнулся.
Пётр чуть смутился.
— Яков, у меня к тебе уже два серьёзных дела…
***
Александр вернулся, машинально подхватил пирожок, съел его, почти не замечая вкуса и запил чаем.
— Кипрей? — коротко заметил он. — Пётр Иванович… вы человек умный, поймёте мой рассказ без начала. Так быстрее будет.
— Польщён доверием, господа… — тихо ответил Пётр.
Управляющая чайной кивнула издалека, прикрыла входную дверь и скрылась на кухне. За окном, у входа, неподвижно стоял человек князя.
Александр оставил чашку, набрал воздуха и начал.
— После гибели брата… по моей воле в первую очередь… я ушёл из армии. И стал опускаться на дно, прогуливая состояние.
Он не смотрел ни на кого.

— Сначала в Москве. Карты, бордели, рестораны. Боль не уходила. Потом — Тверь. Там начал играть далеко не в благородном обществе. Много проигрывал, но ещё больше выигрывал. Так я перестал тратить семейные деньги…
— И семья окончательно потеряла вас из виду, — тихо уточнил Пётр.
Тот кивнул.
— Один тверской умелец сделал мне новую бумагу. Поменял в фамилии одну букву.

Он чуть пожал плечами.

— И всё. Я стал другим человеком.. Всячески забывал… о них.
Он говорил всё тише, но не медленнее.

— В Твери познакомился с человеком… тоже Александром. Так было проще.

Короткая усмешка.

— Веселее. Даже не обращая внимания на его странное порой поведение. Мы кутили, заводили новые знакомства, волочились за дамами. Я продолжал выигрывать, но стало неинтересно. Зато ближайшая церковь к гостинице приобрела мецената.
Яков молчал.
— Мы с Александром поехали в столицу. Денег хватало на двоих с избытком.
Он поймал взгляд Петра.
— Он был разорён, а мне не жалко. Легко пришли…
На Якова Александр не смотрел, опустил глаза в чашку.
— В столице нас принимали в дорогих ресторанах, салонах… и местах хуже.
Он выдохнул.

— Лёсика, так он просил себя называть, очень увлекло курение… в одном месте. Но мне сначала показалось, что он там не впервые. Я долго не поддавался, просто пил и уходил наверх в нумера с барышнями. То, что там были и другие… я понял позже.
Миронов откашлялся и поёрзал, Яков молчал.
— Но и я увлёкся опиумом. Мы стали бывать там чаще, чем за картами в клубах. Стал замечать завсегдатаев. Некоторые меня заинтересовали, и я стал наблюдать, хоть чем-то мозг отвлечь.
Он глянул на Петра и чуть нахмурился.
Миронов встал.
— Знаете, господа, я всё-таки оставлю вас. Здесь типография недалеко, зайду гляну.
Штольман благодарно кивнул.
— Придётся продолжить…
Яков кивнул.
— Вы и так уже много чего знаете о жизни… одного человека. Я добавлю от себя, мне кажется, что это важно.
— Я слушаю, Александр…
— Раз в неделю приходил один человек с молодым родственником. По крайней мере, я так думал. Они курили понемногу, но старшему быстро становилось плохо. И его уводили наверх. «Племянник» и один и тот же человек из салона. Через месяц я стал обращать внимание, что почти следом приходил и поднимался наверх… ещё один.
Штольман внимательно слушал. Пальцы сжались так, что побелели костяшки.
— Ты говорил об этом… ему?
— Да, спустя несколько лет, когда уже помогал, я начал этот разговор. Но… он…
— Не поверил?
— Я единственный раз видел его в таком состоянии. Сказал, что это его грех, не моё дело и… мне показалось в опиумном бреду.
Яков покачал головой. Александр долил им чаю.
— Вы что-то пропустили. И важное.
— Да… Как-то в этом салоне мне предложили новый сорт. Немного пришёл в себя, когда меня уже вели наверх. Лёсик и… тот же человек. Сил что-либо говорить и противиться не было, я был как… тряпка, которую бесцеремонно тащат по полу. Но в дверях что-то пошло не то… Мне мерещились голоса. Лёсик вдруг рухнул рядом. Из носа у него пошла кровь. Очнулся я в гостевой спальне громадного дома под звон колоколов.
В дверях показался Миронов.
— Пётр Иванович, заходите, — позвал Яков.
Александр продолжал.
— Через месяц я уехал в Казань. Под своим именем. Закончил университет, немного послужил там. Потом путешествовал, снова учился. Завёл много знакомых. Пять лет назад вернулся в Петербург.
Он поднял глаза на Штольмана.
— Да, семье я так и не сообщил. Они меня, возможно, похоронили. Но своей семьи не завёл. Зато судьба снова свела меня…
***
— Я как красна девица в сказке, бегаю по городу, аукаю. А они чай пьют. Господа, вы сейчас напоминаете нашкодивших кадетов.
— Ваше сиятельство… — одновременно с улыбками произнесли трое, вставая.
— Вы умудрились нарушить запрет о прогулках в город. Между прочим, некоторые дамы уже начинают волноваться. Вот я, как сияющий рыцарь и поскакал вас искать.
— Тогда у нас есть пять минут. После сюда прибежит толпа горожан поприветствовать своего князя, — парировал Яков.
Все четверо засмеялись, но Ипполит с опаской покосился на дверь чайной.
***
На выходе они столкнулись с дамой, при виде которой Пётр спрятался за спину князя.
— Ваше сиятельство… — купчиха опустилась в глубокий реверанс, — молва не соврала, что вы в городе.
На Якова, Петра и Александра она даже не взглянула. Они и не настаивали.
— Госпожа Прилапина, завтра в полдень прошу вас и вашего брата быть у меня. Передайте ему, пожалуйста.
— Хорошо… ваше сиятельство, — несколько разочарованно прозвучало.
— Поторопимся, господа.
Дверца кареты хлопнула. По мостовой стучали копыта.
***
Александр показал телеграмму «с курорта». Ипполит сжал кулак.
Он также высказал предположение, что Оленев сам поведёт отряд. Телеграмму Штольмана он одобрил, и взгляд его заметно потеплел.
Мельком оглядев троих, он устало произнёс:

— Судя по всему, Александр уже успел рассказать историю нашего знакомства.

Он посмотрел на смущённого Миронова.

Потом — на Штольмана..
— Пока не всю, — спокойно ответил Яков. — Не совсем ясно, как он оказался в вашей армии, Ипполит Максимович.
— Нет, Яков Платонович… Это именно Александр начал собирать её. До этого был только я, Марк Антонович и граф Михаил Бестужев.
Яков уже по-другому посмотрел на Александра.
— Что же случилось?
— Длинная история… — неохотно начал Александр.

Но в этот момент карета остановилась. Он первым вышел, не договорив, и направился к дому.
Ипполит проводил помощника взглядом и добавил уже тише:

— Именно Александр Павлович первым узнал об опасности для родственников. И пришёл ко мне за помощью.
* * *
Опускались сумерки. В парке темнело быстро, пруды уже казались чёрными зеркалами.
Дамы шли по аллее.
— Олимпиада Тимофеевна, Мария Тимофеевна… — Елена Михайловна чуть замедлила шаг. — Вас не смущало, что мы за столько лет ни разу не увиделись? Хотя вы были близки с Марком Антоновичем.
— Я сама задавалась этим вопросом, — тихо ответила Мария. — Мне очень не хватало Марка… Кстати, Яков Платонович меня тоже об этом спрашивал. Липа?
— А я, прошу прощения, несколько раз приезжала к вам… Но меня не пускали.
Старшая Арсеньева остановилась.
— Как это… не пускали? Кто?
— Слуги.
Олимпиада пожала плечами:
— Я передавала записку, но ответа не было.
— Не может быть… — Елена Михайловна нахмурилась. — Марк любил вас. Он писал вам обеим, я сама видела. Но… также без ответа.
Они снова пошли по дорожке.
— Поначалу преграду ставил мой отец, — вздохнула Елена Михайловна.
— Отчего же? — задала вопрос молчаливая Анна, посматривающая на въезд в парк.
Арсеньева улыбнулась.
— Вы знаете нашу историю с Марком? Если бы нам не разрешили обвенчаться, мы бы сбежали. Марк Антонович поговорил с вашим дедом, Анна. Он сказал, что поможет. Мы были тогда очень молоды.
— Вот так история… — мягко улыбнулась Мария. — Как в юности в романе.
— Тимофей Алексеевич договорился с дальним родственником в Туле…
Анна чуть заметно напряглась.
— Отец всё-таки согласился, — продолжила Елена Михайловна. — Со многими условиями, конечно. Но обида на Тимофея Арсеньева осталась. озможно, тогда вам и не давали видеться. Потом он остыл. Мне отец это почти перед смертью сказал… в своей манере. Тяжёлый был человек. Хотя я была его любимицей.
— Я приходила к вам позже… — тихо сказала Олимпиада. — Почти накануне смерти Марка.
Она поджала губы.

— Тогда это ещё непонятнее… — Елена Михайловна снова нахмурилась. — Марк вам писал. Значит, отец тут ни при чём. Царство им небесное…
Где-то в темноте крякнула утка.
Мария Тимофеевна покрутила локон.
— Липа… ты рассказывала, что граф Бестужев… Михаил Николаевич приезжал вместе с Марком.
— Да. Я была удивлена.
— И как вёл себя отец? — тихо спросила Арсеньева.
Олимпиада промолчала.
Елена Михайловна понимающе вздохнула.
— Понятно… Как всегда заносчиво.
— Но… зачем граф приезжал в дом младших Арсеньевых? — задумчиво спросила Анна, также покручивая локон.
— То же самое меня недавно спрашивал и ваш супруг, Анна, — она улыбнулась.
Несколько одинаковых внимательных взглядов.
Она невольно улыбнулась в ответ.
Но ответила уже серьёзно:
— Отец никогда ничего не объяснял, просто повелевал либо делал. Но в тот раз… он позвал меня в кабинет.
Арсеньева потёрла руки, согревая.
— Грозный граф сказал, что ему приснился сон. Мне было странно от него такое слышать.
Анна чуть прищурилась.
— И что за сон?
— Не знаю.
По чёрной воде пруда прошла лёгкая рябь.
— Отец не рассказал. А я не посмела спросить.
Она вздохнула.
— Через несколько дней его не стало.

***
— Я вас оставлю, становится прохладно. Вы ещё погуляете? — Елена Михайловна зябко повела плечами.
— Я жду Якова Платоновича, — ответила Анна, снова взглянув в сторону дороги.
— Мы составим Анне компанию, — добавила Олимпиада.
Когда Арсеньева скрылась на тропинке к дому, Анна сказала за всех:
— Всё очень странно.
— Да, Аннушка, — согласилась Мария Тимофеевна.
Сёстры взяли Анну под руки с двух сторон.
— Мама… а папа где?
— В кабинете князя. Работает с документами от господина Кони, кажется.
Стало темнее.
Слуги зажгли фонари на дорожках и дальних тропинках.
Сразу стало…
— Сказочно… — тихо сказала Олимпиада.
Анна и Мария посмотрели на неё.
— Мама… тётя Липа… я хотела у вас спросить…
Тётя нахмурилась.
— Нет-нет… не про… Расскажите про родственников в Туле.
— Я их не знаю. Липа, ты ведь с отцом ездила как-то к ним?
Олимпиада выдохнула и обрадовалась новой теме.
— Да… под Тулой живут Арсеньевы. Я помню… большой такой парк и дом. Дядя Владимир… отчество вылетело из головы.
— А сын есть у него?
— Да! — Олимпиада резко ответила, — Николай. Скверный мальчишка. Злой. И очень жадный.
— Николай… Владимирович? — Анна уточнила упавшим голосом.
— Да… — Олимпиада внимательно посмотрела на племянницу. — А почему ты спрашиваешь,  Ню… Аннушка?
Она пожала плечами, не желая рассказывать историю Варвары Николаевны Моссиной-Арсеньевой.
— Он, женился на сильно моложе себя барышне… кажется, племяннице писателя. Не помню точно.
— Господина Тургенева…
— Да. Анна… почему это так тебя взволновало?
— Нет... ничего...
Слишком быстро ответила.
Она тут же засияла — сквозь деревья показались фонари подъехавшего экипажа.
— Мама... я пойду.

***
Яков уже шёл к ней навстречу, подхватил в объятия.
— Не замёрзла?
Коротко поклонился Марии и Олимпиаде Тимофеевнам и увёл Анну в тень деревьев.
Там остановился, внимательно посмотрел на неё.
— Ты дрожишь...
Он стал быстро снимать с себя расстёгнутое пальто.
— Нет… это не поэтому.
Он всё равно накинул пальто ей на плечи и коснулся губами виска.
— Слушаю.
— Яков… когда вы так близко… мне сложно о чём-то думать.
Он чуть засмеялся и совсем немного отодвинулся.
— Мне тоже… Так что случилось, пока мы были… в бегах?
Она невольно засмеялась.
Под его пальто, рядом с ним, сразу стало теплее.
Где-то над головой ветер прошуршал в почти облетевших ветвях.
— Яков… Тульский помещик Арсеньев — наш родственник.
— Ну что ж. Полковника Моссина уверенно записываем в наши ряды. Уверен, что сыновья Варвары Николаевны… хорошие молодые люди.
Он чуть её отстранил, потом поцеловал.
— Что ещё беспокоит мою Анну? Обсудим здесь, чтобы в спальне не разговаривать о делах.
Она рассказала ему всё, что узнала во время прогулки.
Яков некоторое время молчал.
— Приму к сведению… Но пока ничего особо нового не узнал… Кроме того, что переписка Марка Антоновича тоже перлюстрировалась. Но кем? И что за сон мог видеть грозный и, честно говоря, с очень скверным характером старый граф Бестужев?

***
Анна погладила Якова по плечу.
— Теперь вы рассказывайте.
Об обнял её покрепче.
— Да… узнал я немало. Первое и самое тревожное — Алексей ранен. Надеюсь, что не сильно. Марков тоже.
— На них напали?
Яков неопределённо пожал плечами.
— В телеграмме многого не напишут. Но, судя по всему, да. Именно в той деревне у реки.
— Но почему они стояли там несколько дней?
Пока он говорил, её палец машинально выводил на его груди силуэт гор.
Яков заметил это движение, перехватил её руку и прижал к своей груди.
— Пока не знаю. Будем ждать докладов князю. И Александру…
Анна подняла на него глаза.
— Мы были правы? Это он?
— Конечно. Но как вы его узнали? Я хотя бы видел его один раз, мельком, правда. И в трауре.
Анна уткнулась мужу в грудь.
— Потому что вы на него смотрели совсем не как на незнакомого человека. Не чужого.
Яков тихо усмехнулся.
— Неужели настолько заметно?
Анна подняла голову.
— Для меня — да.

***
Чуть подул ветер, принеся запах печного дыма и влажной листвы.
— Не мёрзнете только, — прозвучал издалека голос Олимпиады. Они с Марией Тимофеевной шли по соседней тропинке к дому.
У крыльца стоял Ипполит. Поздоровавшись с сёстрами, он не стал заходить в дом и направился к прудам.
Яков проводил его взглядом.
— Анна… Мне нужно поговорить с князем.
Он всё ещё смотрел вслед удаляющейся фигуре.
— Не знаю, правда, как начать. Но необходимо.
— Вы про Кирилла?
Он только кивнул и прижался подбородком к её голове, чуть сдвинув шляпку набок.
— Это может его сильно выбить. Может, не надо? Я даже не знаю, как правильно….
— Я уверен, что Ипполит Максимович всё давно понял. Но иногда признать правду труднее, чем найти её.

***
Анна вернула пальто. Яков сосредоточенно надел его, застегнул. Она поправила воротник, погладила по плечу.
— Яков Платонович… Я буду недалеко.
Он кивнул. Поцеловал её и пошёл в сгущающуюся темноту.
***
Штольман нашёл князя в дальней части парка. Здесь не было фонарей. От заросшего пруда полз туман, а на берегу темнела груда то ли брёвен, то ли старого мусора. У самой воды стояла скамейка, спиной к тропинке.
Яков остановился, вглядываясь в сидящий на ней чуть сгорбленный силуэт.
— Да проходите уже, Штольман. Или вы боитесь, что я кинусь на вас?
Фраза их первой странной встречи в министерском кабинете прозвучала резко. И с болью.
Яков подошёл и сел рядом.
— Ваше сиятельство… Ипполит Максимович… я давно хотел с вами поговорить.
— Я слушаю вас. Уверен, что тема самая непростая в вашем опыте. Это разговор с Александром её ускорил?
— Я бы сначала задал вам один вопрос.
В темноте воды плеснулась рыба, и снова стало тихо.
— Вы носите перстни? Или раньше.
— Что? — Головин в изумление повернулся к следователю.
— Перстни, Ипполит Максимович.
— Нет. Не люблю даже фамильные с печатью.
Он снял перчатки и показал руки.
— Но… При нашей первой встрече в министерстве… у вас на руке был.
Князь неожиданно смутился — это было заметно даже в темноте.
— Да. С чёрным камнем. Я носил его всего три дня. Как раз тогда он был на мне.
Немного помолчав, он добавил:
— Раз это важно, дополню. Это был прощальный подарок… от дамы. Она как раз подарила накануне…
Ипполит потёр глаза и выдохнул так глубоко, что Штольману показалось — он слышит безмолвный крик.
— Господи, получается, в день гибели Кирилла. Немыслимо смеётся надо мной судьба. Простите, это личное.
Штольман кивнул и встал.
— Господин Головин...
Князь удивлённо поднял голову.
— ... я снимаю с вас подозрения и отвергаю ваши самообвинения в страшном преступлении… И в том, что могло последовать за этим и караться по всей строгости закона — вплоть до каторги.
— Вы сейчас говорите не как ученик простого, уважаемого мной Путилина, а Кони, господин следователь. А самообвинения… Я отвечу если не перед людским, так перед другим, более строгим судом… Это мой крест, и я его донесу.
Яков снова сел рядом.
— Почему? Почему вы берёте на себя чужие грехи, Ипполит Максимович?
Он покачал головой.
— Откроете тайну следствия? Как вы поняли про Кирилла? Я понимаю, это сложная и грязная тема… Но самое подходящее время поговорить. Не при свете дня такое обсуждать.
— Да… — Яков чуть помедлил. — Это одно из самых непростых дел, признаюсь.
Он на секунду отвёл взгляд.
— Анне Викторовне, кстати, было легче это обсуждать.
Он усмехнулся совсем без веселья.
— Я уже, грешным делом, хотел попросить её поговорить с вами вместо меня.
Головин чуть повёл плечом, но ничего не ответил.
Яков продолжил тише:
— Но я должен сам довести это до конца. Тем более… у моей супруги нет бумаги следователя.
— Решим, — спокойно сказал Головин.
Он повернулся к Якову.
— Но не сейчас. У вас двоих есть более важные дела. Жду, Яков Платонович… раскрытия деталей.
Он чуть задержал взгляд.
— Знаю, мне будет больно. Но пусть вас это не останавливает.
Он оглянулся на груду брёвен.
— Переживу.
Туман медленно стелился по чёрной воде.

***
Некоторое время оба молчали.
Потом Яков всё-таки заговорил:
— Самое главное... В показаниях самого Кирилла и в ваших воспоминаниях о том времени есть расхождения.
Он посмотрел на Ипполита, но не задержал взгляда.
— У вас — зима или ещё осень. Вы говорили о первой встрече у кареты.
— Да, это так. Был снег, два кадета веселились. Третий зло на них смотрел. Это и привлекло моё внимание пока чинили колесо. В хорошем смысле слова, конечно.
— Ипполит Максимович… — Яков поморщился, — Перестаньте оправдываться.
— Продолжайте, господин следователь.
— Простите. Кирилл в одном из рассказов упоминал то же самое.
Некоторое время слышался только плеск воды.
— Но в камере он описывал это иначе.
Яков говорил тише.
— У него это уже лето… Кирилл попал в опиумный салон и нумера ещё летом. После каникул он был уже взвинченный и доказывал всем нам, что он мужчина и прочее.
Он на мгновение замолчал.
— И именно там появляется то, что позже стало для него ключевым.
Яков чуть нахмурился.
— Я спрашивал вас про перстень не случайно.
Головин едва заметно напрягся.
— В его рассказе о первом посещении салона есть деталь… рука с перстнями. И дальнейшее описание… — Яков оборвал фразу. — Простите, я не буду это проговаривать.
Он перевёл дыхание.
— С вашей версией сходится только одно. Попытка покончить с собой в ванне.
Головину было заметно сложно говорить.
— Да… утром я его вытащил. Он уже наглотался воды.
Ипполит закрыл глаза.
Зарёванный мокрый мальчишка хватается за его мятую рубашку.
«Я не хотел…»
— Я тогда подумал, что он про… утопиться. Кирилл эту фразу повторял много лет.
Штольман молчал.
Вокруг было тихо. Только вода где-то рядом шевельнулась под туманом.
— Остальное… — Яков опустил взгляд. — пусть останется в материалах следствия. Простите, Ипполит Максимович.
И чуть тише:
— Я не должен был заходить дальше.
— Оставьте меня, Штольман, — глухо сказал князь. — Идите к супруге.
Яков встал и огляделся внимательнее.
Это были не просто мусор и сваленные брёвна.
Он спросил глухо:
— Ипполит Максимович… а что это за место?
Князь ответил не сразу.
Смотрел на тёмную воду, будто пытался разглядеть в ней что-то одному ему видимое.
— Это сгоревшая баня.
Он замолчал ещё на несколько секунд.
— Там закончилась моя первая жизнь.
Туман медленно стелился над прудом.
— Её сжёг отец. И умер здесь же.
Штольман прикрыл глаза.
— Простите...

***
На тропинке показался свет фонаря.
Быстрым шагом к ним шли Анна и Анастасия.
Проходя мимо, Настя стукнула Якова перчатками:
— Уйди, фараонище.
И уже громче:
— Ипполит! Мы тебя везде ищем.
— Яков Платонович, мы сами дальше, — тихо сказала Анна.
Она быстро провела рукой по плечу мужа.
Ипполит поднял глаза.
— Дамы… я не собирался топиться, честное слово. Посидите со мной.
Штольман ушёл.
***
Настя села с одной стороны, Анна — с другой.
— Я очень рад вас видеть. И только вас.
— Ипполит Максимович…
— Ничего не говорите, прошу. Не каждый день душа выползает из мрака. Ей нужно время.
Он поднялся, снял пальто и, вернувшись к скамейке, накинул его на плечи обеим женщинам.
Они молча приняли.
Головин отошёл к пруду и облокотился на дерево, сильно наклонившееся к воде.
— Свалиться бы сейчас… Так вы ведь спасать кинетесь. А ваши мужчины мне потом голову оторвут.
— Ипполит…
Далёкие голоса и свет фонарей приближались из темноты.
Он медленно сел обратно на скамейку.
***
— Странное ощущение… знаете, — тихо сказал Головин.
Наклонился вперёд, глядя на воду.
— Когда тебя не обвиняют… а ты всё равно ждёшь удара.
Настя чуть ближе придвинулась к нему, почти незаметно, как будто просто хотела согреться.
Анна смотрела спокойно, не отводя взгляда.
— Это проходит, — тихо сказала она.
Он усмехнулся уголком губ.
— У вас, Анна Викторовна, это звучит слишком уверенно.
— Потому что проходит, — повторила она мягче.
Тишина снова легла между ними.
Где-то далеко хрустнула ветка.
Ипполит медленно снял перчатку, повертел её в пальцах — как будто проверяя, что он всё ещё здесь.
— Я, знаете… — он чуть запнулся. — вдруг очень устал.

***
Раздались шаги и покашливание.
— Ваше сиятельство, вы идёте с нами?
Головин даже не повернул головы.
— Я ни с кем не хожу в баню, господа. Идите.
Александр коротко развёл руками — мол, предупреждал.
Все уже собрались уходить.
И только Яков не сдвинулся с места.
Он смотрел на опущенный затылок князя, не отводя взгляда.
— Боитесь… что мы вас съедим? — тихо напомнил он их первый разговор в министерском кабинете.
Мужчины замерли.
Анна и Настя поднялись. Обе смотрели с интересом — и обе уже заметили, как мелькнула улыбка.
Анастасия держала перчатки в руках, чуть приподняв их, словно обозначая границу игры.
— Это вы меня должны бояться. Разве нет? — отозвался голос со скамейки.
Но Ипполит поднял голову.
Все переглянулись.
Яков сделал шаг вперёд.
— Батюшка мой учил… — спокойно сказал он, будто подбирая слова издалека, — что бояться нужно только своих страхов.
Ипполит чуть повернулся к нему.
— А не друзей, — закончил Яков.
Князь уже вставал. И в этом движении было что-то тяжёлое, как будто он поднимался не со скамейки, а из глубины тёмной воды.
Медленно разворачивался к ним, возвращая себе привычную осанку.
— Я люблю очень горячий пар… — произнёс он уже почти прежним голосом. — Держитесь, добры молодцы…
Он посмотрел на них и ухмыльнулся.
— Раз не боитесь ни меня… ни моих чёрных прудов.

***
Мужчин в доме было много. Помимо гостей — слуги и люди князя.
Поэтому для женщин топили отдельную баню — поменьше, с отдельным выходом к пруду.
Разгорячённые дамы пили кипрей и расчесывали влажные волосы, помогали друг другу.
Пар ещё держался на коже, стекал по вискам, цеплялся за пряди.
С улыбками слушали мужские голоса и всплески воды в темноте.
Гостьи уже освободили баню для прислуги.
Только Васса осталась с ними — помогать, но и её усадили на крыльцо.
Мария Тимофеевна дала ей в руки чашку.
Олимпиада расчёсывала Анну и думала о своём.
— Мама… тётя Липа так интересно сказки читает — разными голосами, — рассказывала девочка.
Анна улыбнулась, кивнула Лизоньке — и на миг словно вернулась в своё детство.
***
В мужской парильне воздух был густой и очень жаркий.
Когда Ипполит лёг на лавку и оголил спину, все замерли.
Григорий привычно заработал веником.
Старые шрамы побелели под паром — потом медленно налились красным, будто оживали от жара.
И всё это время в парной стояла тяжёлая, почти вязкая тишина.
— Что, господа, притихли? И теперь не страшно? — фыркнул Головин.
Никто не ответил.
Штольман стоял неподвижно, стиснув челюсть так, что побелели скулы.
— Я уничтожу этого художника, — сквозь зубы произнёс он.
***
Вода ударила в тело так резко, что на мгновение сбилось дыхание.

И только потом пришла тишина.

После горячего пара пруд казался почти спасением — не от жара даже, а от собственных мыслей.

Яков ушёл под воду ещё раз.

Потом ещё.

Только после третьего нырка холод начал вымывать из него напряжение.

— Яков… отплывём в сторону… на пару слов, — фыркая, сказал Пётр, догоняя его в воде.
***
Люди князя помогали выходить из воды, не сводя глаз с тех, кто ещё оставался в тёмной воде.

Фонари у дороги и у бани не пробивали черноту прудов.

Деревья медленно качались, сбрасывая листья прямо в воду.
***
Домочадцы разошлись по комнатам перед ужином — отдохнуть, переодеться и дать время прислуге вернуться из бани.
Ипполит скрылся в кабинете. Ему ведь так и не дали побыть одному.
Он закрыл плотнее шторы на окнах. Подумал — и на исписанной стене.
Хватит на сегодня.
И странно: не хотелось ни возвращаться к прошлому, ни разбирать настоящее. Даже к тому, что требовало решения.
Мысли просто не откликались.
Устал.
Одиночества тоже не хотелось.
Он постоял ещё немного, не двигаясь.
Потом всё же открыл дверь кабинета.
В дальнем коридоре было темно. Намытых дружинников не было видно.
Причина отсутствия обнаружилась сразу — чуть дальше, недалеко от библиотеки стояла пара.
Они были так поглощены друг другом, что не заметили света из кабинета.
Ипполит тихо закрыл дверь.
Сел в кресло.
И только тогда понял, что наконец-то можно просто не думать.
Банный пот всё ещё стекал по спине и лбу.
Князь вытянул ноги.
И почти сразу задремал.
***
Яков ходил по их спальне из угла в угол.
Анна, укладывая волосы у зеркала, не сводила с него глаз.
— Яков Платонович… Яков…
Он остановился.
Подошёл к ней и вдруг опустился, уткнувшись лбом ей в колени.
Анна погладила его по голове.
— Вы расскажите?
Он отрицательно покачал головой.
Потом просто сел рядом на пол, прислонившись плечом к её ногам.
Несколько минут они молчали.
За окном шумел ветер.
— Яков, я здесь… Я рядом, — тихо сказала Анна.
Он только кивнул.
— Мой Яков Платонович… вам сейчас чего-то не хватает…
— Меча… моя Анна.
Он выдохнул, словно признавая это.
— Прошу прощения…
Поднял на неё глаза.
— Чтобы срубить этому чудовищу голову.
* * *
Кавказ.
Фельдшер в который раз осматривал Оленева.
Даже лёгкое прикосновение к распухшему уху заставляло стискивать зубы.
Щека и ушиб на груди почти зажили.
— Хочешь не хочешь, а завтра-послезавтра выходим. Как Марков?
— Поручик, как и вы. Шипит от боли, но в седло сядет по первому вашему слову.
— А остальные?
— Хоменко хорошо. А вот двоих я бы здесь оставил. Раз уж люди в деревне остаются. Но я с вами, даже не спорьте.
Полковник только махнул рукой.
Фельдшер вышел из палатки.
Алексей застегнул мундир.
Женщины из деревни аккуратно зашили прореху на груди.
А кровь смыла ледяная речная вода…
Он откинул полог и вышел наружу.
Вечер опускался на ущелье.
— Господин полковник… — казак у входа козырнул. Один из тех, кто тогда первым нырнул за командиром в реку.
Оленев коротко хлопнул его по плечу и направился к костру.
Рука сама поднялась в привычном жесте — не вставать.
Марков уже сидел у костра, держа в руках походную кружку.
Протянул её Алексею.
Тот понюхал содержимое.
— Да-а... Переходим на подножный корм, господа? И на такое же питьё?
Все засмеялись.
— Это настой от Елисеева. Велел заварить вам.
Фельдшер издалека посмотрел на хмурого полковника и усмехнулся.
— Совсем распоясался полк без меня...
Оленев только вздохнул и сделал ещё глоток.
***
К костру подошли староста и его племянник.
Богдан сел не сразу. Стоял, сжав зубы и глядя в сторону тёмных гор.
— Аким, завтра сдайте всё старое оружие. Пять ружей, если не ошибаюсь?
— Пять, ваше высокоблагородие. Только... как же...
— И получите взамен новое. Бумагу от меня я уже подготовил. На случай лишних вопросов.
Богдан заметно смягчился, но хмурость не ушла.
— Аким, ваш племянник думает, что я его в рекруты заберу? Не то время, господа. Садитесь.
Оба устроились на камнях у костра.
— Завтра должны вернуться мои люди с полицией. Как только они закончат здесь дела — выступаем. Если не поступит нового приказа, пойдём в город.
Он посмотрел на Богдана.
— Соберите необходимые вещи. Получите оружие и коня. Можете выбрать уже сегодня. У нас новые винтовки, только поступили на вооружение. Думаю, вам понравятся.
— Как ваш конь, господин полковник?
Алексей невольно обернулся.
— Лучше. Ваш человек очень помог. Благодарю.
Взгляды сами собой ушли к лошадям.
Прох тоже был ранен. Держался не лучше хозяина — упрямо терпел и не подпускал к себе никого. Только старому черкесу удалось подойти, осмотреть раны и что-то негромко ему сказать.
После этого жеребец хотя бы перестал пытаться укусить каждого желающего помочь.
Старых шрамов на нём и прежде хватало. Теперь стало на несколько больше.
***
Ночь в горах приходит мгновенно.
У реки вокруг костра сидел небольшой отряд. Те, кто не стоял на посту, пили чай и смотрели на огонь, держа рядом винтовки.
Трещали дрова. Время от времени в темноту взлетали искры.
— Алексей Павлович… а вы в полк не вернётесь? — спросил кто-то.
Все подняли головы.
Из темноты донеслось негромкое ржание белого коня.
Оленев подбросил в огонь хворосту и усадил обратно уже собравшегося вскочить Маркова.
— Будет приказ — вернусь.
Отряд притих.
— Что-то давно я новой истории не слышал, господа. Не поведаете своему командиру?
Княжеский человек — раненый Хоменко хмыкнул.
— Позвольте мне, ваше высокоблагородие. Знаю одну подходящую.
Над ущельем ярко горели звёзды. Река спокойно несла воду между тёмных берегов.
Хорунжий обвёл взглядом людей и начал:
— Говорят, каждая река помнит имена тех, кого забрала.
Несколько человек перекрестились.
— Коли сам виноват — река молчит. Если чужая злая воля — долго шумит по ночам.
Хоменко отпил чаю. Его малоросский говор добавлял сказу особый напев.
— А если человек ещё не должен был умереть... если его время не пришло... тогда река возвращает его обратно.
— И как же возвращает? — усмехнулся кто-то из казаков.
— Посылает другого человека нырнуть за ним.
В темноте плеснула рыба.
— Потому тот, кто бросился в воду за другом, никогда не должен говорить: «Я спас его».
Хоменко посмотрел в огонь.
— Не он спас.
Покачал головой.
— Нi.
Помолчал.
— Его сама река отпустила.
Костёр трещал. Молча пили чай.
Потом один из казаков вздохнул:
— Господин полковник… тогда я вычёркиваю из рапорта…
Вокруг послышались дружеские смешки.
— Отставить, — сказал Оленев.
Он поднялся. Люди у костра привычно встали следом.
— С легендой спорить не стану.
Он обвёл взглядом своих — обветренных, загорелых, перевязанных.
— Но река рекой, а ныряли всё-таки вы.
Кто-то смущённо кашлянул.
Алексей выпрямился.
— Братцы…
Он поднял кружку.
— За наш отряд.
И тихо добавил:
— Негромко только. Нам ещё селей с гор не хватало.
— Ура, — дружно, но вполголоса ответил отряд.
* * *
Вышний Волочёк.
В руках был небольшой карандашный рисунок, сделанный матушкой много лет назад. Он захватил его, уходя на войну — не спросив, вырвал из маминого альбома.
С пожелтевшего листа смотрели трое мальчишек.
Он прикрыл пальцем старшего.
Потом осторожно коснулся лица младшего.
Задержал взгляд на среднем.
Будто хотел что-то сказать.
Но промолчал.
Долго ещё держал лист в руках, прежде чем аккуратно вложить его в старую книгу и убрать на дно чемодана.
Резко развязал галстук, повязанный к ужину, и расстегнул ворот.
В коридоре никого не было, только силуэты людей, охраняющих дом и его покой.
Несколько шагов — и он остановился у двери.
Постучал.
— Анна Викторовна, прошу прощения… Штольман, размять кулаки не желаете?
— С удовольствием, Александр. Настроение подходящее.

* * *
Кавказ.
— И ещё, братцы, слушайте:
Было это, говорят, у нас тут, в горах.

Два брата поссорились… да так, что разошлись в разные стороны.

Один в горы ушёл, другой в долине остался.

Долго жили так, не видясь.

И вот пошёл слух, что старший помер.

Младший погоревал… помянул… и решил, что всё, нет брата.

А однажды — непогода, дождь стеной — видит он на том берегу всадника.

Подумал — дух. Закричал даже.

А тот ему в ответ: "Не помер я. Просто дорога домой длинная оказалась… не такая, как думали."

Младший к реке бросился, а старший ему кричит: "Не лезь в ночь! Подожди утра!"

Утром вода спала.

И встретились они уже в броде.

И тогда старший сказал…: "Бывают реки… что не между берегами текут".
Казак закурил и продолжил:
— Самые сильные — между людьми, которые решили, что уже друг друга потеряли.
***
Оленев и остальные посмотрели на другой берег. Было темно.
Река молчала, будто всё услышала и запомнила.
Подкова в кармане привычно грела — будто её только что вынули из кузни.
* * *
Вышний Волочёк.
В небольшой зал заглянул Фома.
— Яков Платонович, Александр… Все на ужин собираются. Анна Викторовна уже внизу.
— Сейчас идём, — Александр потёр скулу — след удара Штольмана. — Я бы, правда, ещё раз в пруд нырнул.
— Русалок не боитесь, Александр? — усмехнулся Штольман.
Фома быстро и ловко развязывал Якову перчатки.
— Да чёрт с ними, с русалками. Есть существа и пострашнее.
— Согласен.
Штольман скинул мокрую нательную рубаху, переодеваясь быстро, как на учениях.
Фома и Александр невольно заметили простреленное плечо и рваный шрам на боку — память о встречах, которые давно должны были закончиться смертью.
— Что делать будем, когда встретимся, Яков?
— Уничтожим.
Александр усмехнулся, накидывая белоснежную сорочку.
— Без суда?
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Хочется, — признал Яков.
Александр коротко кивнул.
— Очень.
Яков взял у Фомы сюртук.
— Одним махом, — тихо сказал он. — Но сначала попробуем по закону.
***
Олимпиада была в библиотеке. На одной из полок нашла старый томик некогда любимой книги — «Евгений Онегин», видимо, ещё старшей Головиной, матушки Ипполита и Ивана.
Открыла на старой закладке — высушенный букетик полевых цветов.
Зачиталась.
Оказывается, она не читала романов уже много лет. Просто перестала.
Каминные часы напомнили, что пора на ужин.
Отложила книгу и вышла. Чуть освещённый коридор вёл мимо кабинета и гостиных в столовую.
Там было ярко, слышен был смех и громкие голоса.
И вдруг вспомнился тот день.
***
Сокольник. Примерно тридцать лет назад.
Олимпиада почти вбежала в дом, скинув летнюю шляпку на ходу. Новая книжка, из-за которой она чуть не опоздала к оговоренному часу, была в руках.
Девушка заглянула в гостиную, подошла к матери и обняла. Поправила плед и поцеловала в щёку.
— Маменька, как вы себя чувствуете? Не дует от окошка?
— Со мной… всё хорошо… доченька.
Но глаза заболевшей Арсеньевой выдавали другое.
— Евгений Сергеевич ещё не пришёл?
Не дожидаясь ответа, Олимпиада начала рассказывать про книжную лавку, про старую знакомую, которая скоро выходит замуж...
— Олимпиада… господин Черезов и Марк уже приходили.
— Так рано? В парке меня ждёт тогда.
Старшая дочь, улыбаясь, снова поцеловала маму.
— Они были в кабинете с отцом.
Глаза молодой особы загорелись, и она быстро вышла из гостиной.
— Олимпиада... — тихий голос матери не догнал её.
С книжкой в руках девушка пробежалась по коридору и остановилась у отцовского кабинета.
Постучалась и, услышав сильный голос отца, зашла.
***
Олимпиада Тимофеевна остановилась у кабинета Головиных. Сил вперёд идти не было, прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось, как тогда.
***
— Дочь, он помолвлен. Свадьба через два месяца.
На столе Тимофея Арсеньева осталась „Первая любовь“ господина Тургенева.
***
Не открывая глаз услышала, как рядом тихо закрылась дверь.
— Сударыня… я могу вам помочь?
Хриплый голос, аромат мыла и свежести заставил её чуть повернуть голову.
— Нет.
Ипполит прислонился плечом к стене.
Он был рядом — не нависая, не вторгаясь, просто рядом.
Из столовой снова послышался смех, Головин чуть улыбнулся.
— Вы меня совсем не знаете, — произнесла гостья.
Он наклонил голову, почти не поворачиваясь к ней, и стал говорить тише.
— Меня жизнь ничему не научила… Я всё равно продолжаю принимать людей такими, какие они есть.
Пауза.
— С их прошлым. С болью. С тем, что они сами называют грехами…
Он чуть обернулся к ней.
— С мечтами. С ошибками. И со шрамами.
— Почему?
Он не ответил сразу.
— Если разбирать, что сделал другой… и почему не так, как «должен»… на свою жизнь времени уже не остаётся.
Она повернула голову — и взгляд задержался на его шее.
Шрам она заметила не сразу.
Потому что сначала был голос.
Потом — взгляд.
И только потом — след прошлого, который не прятался, но и не выставлялся напоказ.

Только сейчас Олимпиада поняла, насколько близко стоит.

Настолько, что слышно было его дыхание.

Она поспешно отступила на полшага и, чтобы скрыть смущение, спросила:
— Кто это вас так неаккуратно заштопал?
Ипполит улыбнулся.
Она старалась не поднимать взгляда выше подбородка с лёгкой вечерней щетиной.
— Штольман.
— Что?
— Старший Штольман. Это он меня зашивал на скалистой тропе.
В ярко освещённой столовой раздался смех.
— Пойдёмте ужинать, сударыня, — сказал он. — Пока нас окончательно не сочли пропавшими.
***
Они зашли в столовую. Место рядом с Лизой уже привычно заняла Олимпиада Тимофеевна.
Князь помог ей сесть, поцеловав руку, и занял своё место во главе стола.
На него смотрели раскрасневшиеся лица. Он улыбнулся.
Штольман и оба Миронова встали.
Виктор Иванович откашлялся, явно собираясь с духом:
— Ипполит Максимович… мы тут, как говорится… с серьёзным разговором.
В столовой повисла пауза.
Даже вилка у Лизы застыла в воздухе.
Головин медленно обвёл взглядом присутствующих, не до конца понимая, к чему ведёт вступление.
За плечом у сосредоточенного и непривычно причёсанного Петра Миронова стоял Яков Штольман.
Анастасия заметно покраснела.
Анна первой не выдержала и улыбнулась. Почти сразу — Наталья, сжав руку мужа.
И только тогда Ипполит понял.
Несколько секунд он молчал.
— Господа Мироновы… — медленно произнёс он, — вы меня, кажется, поняли слишком буквально.
Все смотрели на него.
Он чуть откинулся назад, будто оценивая ситуацию заново.
— А что должен сказать в таком случае глава семейства? Кто-нибудь знает?
— В сказках говорят… — радостно вмешалась Лизонька, — «и жили они все долго и счастливо».
Ипполит тихо выдохнул, уже не сдерживая улыбки.
— Вот. Это я и мечтал услышать.
---------------------------------------------
Конец сказки части.

Отредактировано Taiga (09.06.2026 18:34)