Ты — мой мир
Вышний Волочёк.
Яков дописал записку крестнику с напоминанием о шахматах, прекрасно понимая, что юношам сейчас не до тихой дуэли. Трое… нет, уже четверо почти взрослых детей в громадном доме.
Да… конечно. Будут они сидеть над книгами, а Леночка — над вышиванием с его крёстной.
Помнил он тот дом в пятнадцать. Арсеньевы и Оленевы — стихия.
А рассказ Павла Петровича про матушку Алексея и Александра только добавил огня.
Он откинулся на спинку стула и потянулся.
Удивительно, как гармонично вписался в эту компанию затонский «призрак» Иван Бенцианов.
Сразу вспомнился мальчишкой на пыльном складе. Как они с Анной выманивали его пирожками…
Штольман улыбнулся.
А ведь и в других мирах Иван тоже неизменно оказывался рядом. И с ним. И с Анной. И даже с тем Штольманом…
Яков встал.
Мысль, пока ещё не сформировавшаяся, промелькнула и исчезла, только слегка зацепив сознание.
Что?
Что он упускает?
Он подошёл к закрытой шторами стене и распахнул их.
Так… дом Потоцкого, известного как Колдун, не смогли сжечь… И что?
Поставил какую-то необыкновенно сильную защиту?
Яков чуть усмехнулся.
За время общения, а потом и супружества с Анной Викторовной он почти с первого слова был готов поверить в невероятное. Если уж и Иван Дмитриевич поддался на Анины чары…
Чары…
Что-то снова промелькнуло.
* * *
Батюшка отслужил утреню и отбыл в город.
Все неспешно выходили из небольшой церкви, которую Головины называли просто часовней. В воздухе ещё держался запах свечей и ладана.
Моросил мелкий дождь, но мужчины так и стояли с непокрытыми головами.
На службу пришли и свободные от дежурства люди князя. Анна даже представить не могла, сколько их оказалось. Часть почти сразу растворилась в парке, будто их и не было.
В часовне остались только Головин и старший Оленев.
Гости не расходились — ждали хозяина у ворот небольшого семейного кладбища.
Елена Михайловна, Анастасия, Мария Тимофеевна и Олимпиада прошли между могилами.
К Анне подошёл дядя.
— Что, Аннет, твой супруг всё-таки отпустил тебя от себя?
Она взяла его под руку и улыбнулась.
— Да, дядюшка. Якову Платоновичу надо написать несколько писем. Да и в церковь он, как известно, не ходит. А ты-то как? Это Анастасия Николаевна тебя уговорила?
Пётр покачал головой и тут же стал искать взглядом невесту.
Та стояла вместе с другими женщинами у камня с именем Ивана Максимовича и дочерей.
— Дядя… вы ведь знакомы всего… несколько недель?
Он всё смотрел на Настю.
— Почти месяц, Аннет… А кажется, будто я всю жизнь её ждал.
Помолчал и усмехнулся:
— Всю свою бестолковую жизнь.
Потом обернулся к племяннице и хитро улыбнулся:
— Сама ведь знаешь, как это бывает.
У Анны вдруг потеплел взгляд, словно его затянуло лёгкой дымкой.
Она тихо улыбнулась.
— Мой Штольман…
***
Дверь кабинета приоткрылась. На звук Яков обернулся, на ходу бросил мел и тут же подхватил жену.
— Аня… Мне определённо нравятся наши встречи. Такие неожиданные и… пылкие.
Он улыбнулся и снова её поцеловал.
— А я тут вспоминал наши прогулки по Затонску. Иван Бенцианов навеял.
— Не стану озвучивать свои мысли о наших встречах — ни тогда, ни сейчас, мой Яков Платонович, — улыбнулась Анна. — Но почему именно Ваня?
Он усадил её за стол, однако сам остался рядом.
Анна сразу же прижалась к нему и обняла за талию, взгляд скользнул к исписанной стене. Яков, с заметным усилием оторвавшись от жены, тоже посмотрел туда.
— Аня… я хотел бы попросить вас перенести всё это на бумагу.
— Хорошо, Яков Платонович, — ответила она, по-прежнему не выпуская его из объятий. — Но… прямо так?
Он посмотрел на неё сверху вниз, наклонился и поцеловал в макушку.
— Вы прекрасно поняли, что я имею в виду. Немного изменить имена, что-то скрыть… но записать.
Она кивнула, ещё крепче обнимая его.
— Я ведь велел оставаться в постели, а вы решили прогуляться… — прозвучало глухо.
Анна тихо рассмеялась и чуть отстранилась. Взяла его за руку, снова посмотрела на стену и спросила:
— Вы что-то добавили…
Она повернулась к нему.
— Что вы увидели… мой Штольман?
***
Дверь кабинета снова открылась. Фома впустил Анастасию, а Яков как раз задёргивал штору.
— Вот вы где… Все уже собрались в столовой.
Она взглянула на стену и улыбнулась.
— Надо будет Паше сказать, во что превратилась его рисовальная доска.
Потом её взгляд скользнул совсем вниз, будто она что-то искала.
Яков молча отодвинул край шторы.
В полуметре от пола виднелся детский рисунок.
Настя улыбнулась ещё теплее.
— Да… Иван Максимович запрещал его стирать. Я рада, что он сохранился.
Анна подошла и протянула ей лист из своего альбома.
— Я его перерисовала. Побоялась, что в пылу расследования кто-нибудь случайно сотрёт. Паша для своего возраста рисовал очень хорошо.
Настя быстро сравнила рисунок с оригиналом.
— Благодарю вас, Анна. Это очень дорогая для нас вещь.
Она внимательно всматривалась в рисунок.
Ребёнок держал за руки мужчину, очень похожего на Ивана Максимовича, и мать. Ошибиться было невозможно. Отец был изображён вполоборота, и даже в детских штрихах мела угадывался его взгляд — светлых, удивительно тёплых глаз, которыми он смотрел на свою семью.
На заднем плане стояла церковь.
— Удивительно… — тихо произнесла Настя. — Паша заметил то, чего я сама почти не видела.
Она подняла глаза на Анну.
— А вы сумели не просто перерисовать — вы сумели сохранить всё это.
Она бережно провела пальцами по бумаге.
— Благодарю вас.
***
Настя снова взглянула на стену.
— Яша… ты позволишь?
Штольман отдёрнул штору ещё шире.
Головина-Бестужева внимательно прочла столбик фамилий и имён: Барынский, Потоцкий, Нежинская…
Молча провела пальцем под именем Марка Антоновича Арсеньева.
Дальше шли Бестужевы. Одна стрелка вела к Сестрорецку с пометками: «завод» и «дуэль». Другая — к Кавказу. И снова: «дуэль?».
— Яша… а почему здесь мой отец?
Её палец коснулся имени графа Николая Бестужева со стрелкой к Балканам.
— Он же погиб в бою…
Она повернулась к молчавшим Штольманам и грустно улыбнулась.
— Я его совсем не помню. Только по портрету. Матушка увезла его с собой, и теперь он висит у них в гостиной в Баден-Бадене. Филипп… мамин супруг… даже сделал отца героем одного из своих романов.
— Я бы почитала, — сразу сказала Анна.
— С удовольствием дам вам книгу. У Филиппа интересные романы. Паша одно время ими зачитывался. А иллюстрации вы особенно оцените — как художник.
Потом она снова посмотрела на друга.
— Яков… вы сомневаетесь в официальных бумагах?
— Настя… я ни в чём не уверен. Это всего лишь одна из версий.
Она подняла палец, и Штольман замолчал.
Брови Насти чуть сдвинулись.
— Как-то к нам приезжал один человек… Я помню, он рассказывал какую-то странную историю про войну. Почти ничего не осталось в памяти… только то, что мама ему не поверила. Мне тогда так показалось…
Яков подошёл ближе.
— Настя… кто это был? Постарайтесь вспомнить хоть что-нибудь.
Она покачала головой.
— Яша, я совсем маленькая была. Но я напишу маме. Спрошу.
Она вдруг смутилась.
— Да… я уже начала ей писать… про Петра.
Анна тоже подошла к ней.
— Дядя вас очень любит, не сомневайтесь. Мы просто иначе не умеем.
— Спасибо, Анна. Я боялась, что некоторые… обстоятельства… могли оттолкнуть от меня Петра Ивановича.
Штольман обнял её за плечи и поцеловал в висок.
— Поверь, вы справитесь. Громадное состояние — далеко не самое страшное испытание в жизни.
Все трое улыбнулись.
Анна тоже поцеловала Настю.
— Если мой дядя сделал шаг навстречу своей судьбе, он уже не отступит.
***
В столовой было людно и непривычно шумно.
Лизонька уже второй раз рассказывала свой новый сон, и Пётр Иванович, задумчиво поглаживая подбородок, снова попросил её начать сначала. Кажется, ему действительно было интересно, хотя остальные уже улыбались и переглядывались.
Но едва в дверях появились Штольманы и Анастасия, разговоры сами собой стихли.
Пётр сразу поднялся.
Он подошёл к невесте, взял её за руку и только потом, словно вспомнив, что находится не в гостиной вдвоём с ней, а среди людей, медленно оглядел присутствующих.
— Дорогие наши…
Он кашлянул и снова посмотрел на Настю.
Она чуть заметно улыбнулась и сжала его пальцы.
И этого оказалось достаточно.
— Мы решили больше не откладывать… На днях официально объявим о помолвке. А со свадьбой… если вы не возражаете… подождём возвращения Алексея Павловича и приезда матушки Анастасии Николаевны с супругом.
По столовой словно прошёл тёплый ветер.
Кто-то улыбнулся, кто-то начал поздравлять, а Лизонька, быстро оглядев взрослых, спросила самое важное:
— А бал когда?
Пётр рассмеялся.
Подошёл к ней и присел рядом.
— Бал будет, милая барышня. Обещаю.
Он поднял голову и встретился взглядом с Анастасией.
Кажется, именно в этот момент окончательно поверил в собственное счастье.
— А ведь скоро именины у Марка, Виктора, Михаила, Петра, Алексея, Александра, Марии и Анны, — задумчиво произнесла Елена Михайловна. — Чем не повод?
Яков вдруг мысленно добавил, вспомнив свои «наказания» по «Закону Божьему»:
«…Кирилла. И Матвея».
И почему-то вдруг ощутил холод, будто от распахнутого окна, даже невольно коснулся затылка.
Никто этого не заметил.
Но ощущение исчезло так же быстро, как появилось.
За столом уже обсуждали бал, гостей, музыку и подарки.
Только Александр не участвовал в общем разговоре. Он несколько раз посмотрел на часы. Потом встретился взглядом сначала с отцом, затем с князем. Извинился и тихо вышел.
Через несколько минут за окнами промчался всадник.
На этот раз все узнали Оленева.
Ипполит проводил его взглядом и тихо сказал Якову и Виктору Ивановичу:
— В одиннадцать на телеграф должны доставить донесение. Александр Павлович хочет увидеть его первым.
Он поднялся из-за стола.
— Господа… через полчаса жду вас в кабинете.
***
Яков проводил Анну наверх. Она призналась, что хочет прилечь и переодеться.
Уже у двери их комнаты она посмотрела на мужа и спросила:
— Вы мне поможете?
Штольман даже губы сжал, будто всерьёз обдумывал предложение.
— Если я сейчас войду с вами, мы совершенно точно пропустим донесение.
Анна рассмеялась и потянулась к нему за поцелуем.
Яков сразу обнял её, прижал к себе и на несколько мгновений замер, уткнувшись лицом в её волосы.
Потом глубоко вдохнул.
— От вас пахнет ладаном, моя Анна…
Он произнёс это почти шёпотом.
Ещё мгновение не выпускал её из объятий, потом выдохнул и всё-таки отстранился, нехотя выпустил её из рук.
— Отдыхайте.
***
Якова впустили в кабинет.
У стены, опершись локтем о каминную полку, стоял Головин. Услышав шаги, он не сразу обернулся.
— Вы добавили стрельбу, — произнёс он негромко. — И в Белоострове… и в Затонске.
Он повернулся к Штольману, одной рукой обхватил себя за локоть, другой медленно провёл по лицу, словно собираясь с мыслями.
— Я давно хотел поговорить с вами, Яков.
Поднял взгляд.
— Вы уже задавали этот вопрос. Тогда… в моём министерском кабинете. При нашей второй встрече.
Он едва заметно усмехнулся.
— Я ушёл от ответа. Не был готов.
Короткая пауза.
— Теперь, кажется, готов хотя бы попытаться объяснить.
Ипполит посмотрел на часы, потом подошёл к двери и приоткрыл её.
— Никого не впускать, — тихо приказал он.
Дверь снова закрылась.
Несколько мгновений он стоял к ней спиной, потом медленно обернулся к Штольману.
— Всё очень непросто, Яков Платонович.
Ипполит медленно прошёлся по кабинету.
— Вы знали Кирилла юношей… а потом немного взрослым мужчиной. И всё-таки не знали его до конца.
Он остановился.
— Не хочу потом произносить громких слов. Назовём сейчас всё одним — чувствами.
Помолчал.
— А в это слово входит многое. Любовь. Привязанность. Вина. Одержимость. И какое-то… помешательство, выросшее на этой почве.
Он поднял взгляд на Штольмана.
— Плюс… вернее, минус — опиум. И отношения с Матвеем.
Подойдя к доске, он сразу коснулся пальцами имён «Барынский» и «Нежинская».
— Здесь не просто любовный треугольник.
Пальцы медленно скользнули между именами.
— Это… какая-то немыслимая фигура. Даже не знаю, как её назвать.
Он задумался на мгновение и вдруг усмехнулся:
— Пожалуй, придётся рисовать.
— Только не на стене, — сухо заметил Яков и подвинул к нему лист бумаги и карандаш.
Ипполит поднял на него глаза.
— Вам не понравится то, что я скажу.
Он взял карандаш, но не стал пока рисовать.
— И всё же этот разговор необходим.
Помолчал.
— Давайте на время забудем, что я старше вас — по возрасту, по положению, по главенству в семье.
Он посмотрел Штольману прямо в глаза.
— Это будет мужской разговор. Откровенный. И только между нами.
Князь положил ладонь на чистый лист.
— А потом сами решите, что делать с тем, что услышите.
***
Анна переоделась и спустилась вниз.
У дверей кабинета стоял казак. Увидев её, он сразу выпрямился.
— Простите, Анна Викторовна… не велено никого впускать.
Она вздохнула и направилась искать Марию Тимофеевну.
***
— Весь этот букет чувств Кирилл испытывал ко мне. Это вы уже и сами поняли. Ревность… я только забыл добавить этот колючий, но весьма опасный цветок в бутоньерку Кирилла.
Яков промолчал.
— Примерно то же самое он испытывал и к вам, Яков.
Бровь Штольмана чуть дрогнула, уголок рта скривился.
Князь продолжил:
— Только в основе лежало другое. Желание дружить. Сирота тянулся к вам… к вам обоим, к вам и Алексею. Хотел погреться рядом.
Он ненадолго замолчал.
— Но природа взяла своё. Злость всё пересилила.
Ипполит нарисовал на листе три точки — «Я», «А» и «К» — и соединил их линиями.
— Потом появилась Ольга Арсеньева.
На листе возникла четвёртая точка — «О».
— Ему понравилась она. А ещё он видел её интерес… простите… к вам обоим.
Он поднял глаза.
— Я правильно помню? Она ведь всего один раз приезжала в корпус?
Яков молча кивнул.
Он помнил тот бал. Помнил, как Алёшка весь вечер отгонял от Ольги слишком настойчивых кавалеров. Помнил её взгляд, неотрывно следивший за ним — за Яковом. И то, что при этом она ни на шаг не отходила от Оленева.
Помнил и другое. Как потом Алексей подрался с Кириллом.
— Я сам видел их встречу возле моей кареты, — тихо сказал Ипполит, внимательно наблюдая за лицом Штольмана. — Такие чувства невозможно сыграть.
— Да… Вы рассказывали. Это было вскоре после сцены Кирилла, когда вы расстались с невестой…
Ипполит медленно кивнул.
— Да. Но это был далеко не первый случай, когда Кирюша позволял себе… странности по отношению ко мне. Один раз подобное произошло даже при Насте. — Он невесело усмехнулся. — Надеюсь, она этого не помнит. Хотя, признаться, надеюсь довольно наивно.
Яков тихо хмыкнул. Судя по собственному опыту общения с Анастасией Николаевной, память у неё была куда лучше, чем хотелось бы многим.
Ипполит поднялся и снова подошёл к доске.
— Нина.
Штольман поднял глаза и встретился с его светлым взглядом.
— Я уже рассказывал вам, как молодая фрейлина неожиданно появилась в моей жизни и через некоторое время стала… частью моей спальни. Раз уж у нас разговор мужской, не вижу смысла подбирать другие слова.
Он заметил, как напрягся Яков, и сразу добавил:
— Всё это было ещё до её знакомства с вами. И произошло тоже не просто так. Но это уже ваша история.
Князь подошёл к окну и некоторое время смотрел на мокрый парк.
— Мне тогда следовало заниматься делами, а не… развлекать её. Она мешала мне ужасно, простите за откровенность. В конце концов я купил ей квартиру и нанял домработницу. Но сам там не появился ни разу, так что не смотрите на меня так.
— На Невском? — негромко уточнил Яков.
Ипполит кивнул.
— Да.
Он помолчал.
— И вот что странно: поначалу Кирилл не проявлял к Нине ни малейшего интереса. Но стоило ей начать встречаться с вами… его словно ошпарило. Он стал ещё более злым, ещё более ревнивым. Это было невыносимо. Хуже, чем капризная содержанка, внезапно решившая, будто имеет на тебя какие-то права.
Он усмехнулся уголком губ.
— К счастью, в те годы я часто уезжал в Москву — к Марку Арсеньеву и графу Михаилу.
Он провёл ещё одну линию на листе.
Точка «И» соединилась с «К».
Появилась новая — «Н», от которой потянулись стрелки и к нему, и к Якову. От Штольмана он тоже провёл ответную линию.
Яков долго смотрел на рисунок, где линии уже переплелись так, что за ними трудно было разглядеть людей.
— Не слишком ли много… чувств ко всем? – чуть раздражённо спросил Яков.
Он поднял взгляд на князя.
— Ипполит Максимович… вы что, следили за моей жизнью?
— Нет, — спокойно ответил тот. — Я ничего не искал.
Помолчал немного и добавил:
— Это Кирилл рассказывал. Сначала вскользь. Потом всё чаще и чаще.
Он посмотрел на Штольмана прямо.
— Он слишком много знал о вас, Яков Платонович. Иногда мне казалось, что он живёт не своей жизнью… а вашей.
Яков резко обернулся.
— Письма…
Он провёл рукой по лицу.
— Тогда появились эти нелепые анонимки в управлении… И, судя по тому, как изменился Алексей… ему тоже приходили?
Ответа он не ждал и отвернулся к окну.
— Даже боюсь представить, что там было написано… Хотя… нет. Догадываюсь.
Он замолчал.
— Мы ведь тогда перестали общаться с Оленевыми… - прозвучало тихо и почти с болью.
Потом он снова посмотрел на рисунок.
— Нет…
Медленно покачал головой.
— Не верю, что всё это придумал один Кирилл.
Палец коснулся переплетения линий.
Ипполит ничего не ответил.
— Будущий граф Бестужев уже тогда был рядом с ним. Что-то строил… сталкивал людей… пользовался чужими чувствами…
Поднял глаза на князя.
— Но зачем?
Помолчал.
— И сколько судеб он успел сломать ещё тогда? И продолжает…
* * *
Петербург.
Тёмная карета с глухо зашторенными окнами остановилась у крыльца. Герб Бестужевых на дверце ярко сверкнул под лучом северного солнца и тут же потускнел, когда к экипажу подошёл Матвей.
Он легко поднялся на ступеньку и нырнул внутрь.
Глаза почти сразу привыкли к полумраку. В дальнем углу сидел человек.
— Лёсик…
Пухлые губы расплылись в улыбке, но почти мгновенно сложились в гримасу.
— Я ведь велел тебе вчера быть у меня. Или ты опять что-то забыл?
Он сел рядом.
Лёсик невольно вжался в угол и почувствовал, как похолодели руки.
Матвей обнял его за плечи, словно старого друга, и тут же сжал пальцы на шее.
— Ещё раз забудешь…
Карета тронулась и покатила по улице, постепенно набирая ход.
Матвей отпустил его, но не отодвинулся.
— Рассказывай.
Лёсик осторожно перевёл дух и начал докладывать: с Кавказа пока никаких известий не поступало; князь и почти все остальные находятся в Вышнем Волочке; туда же приехал старший Оленев…
Последние слова он произнёс уже не так уверенно.
Матвей это заметил, и рука снова легла на его шею.
— Скажи-ка мне… — почти ласково проговорил он. — С кем это ты встречался в Летнем? Не с Александром ли Оленевым? Со своим старинным дружком?
Мутный взгляд смотрел прямо в душу. Лёсику вдруг показалось, что глаза светятся.
Он невольно мотнул головой — то ли отвечая, то ли пытаясь прогнать наваждение.
— Да… мы случайно встретились. Он… недавно в столице.
Он отчаянно надеялся, что граф ещё не знает, кто находится рядом с князем.
От страха Лёсика бросило в жар. На висках выступил пот.
Матвей медленно втянул воздух, словно почуял его испуг, и придвинулся ближе.
— Лёсик… если ты меня предашь… изменишь… как угодно… ты ведь понимаешь, что тогда будет?
Тот торопливо кивнул.
Матвей улыбнулся.
— Я отлучу тебя от всех дел. Оставлю при себе…
Он поправил воротник на сюртуке помощника и ласково закончил:
— Будешь жить в моём доме. Всегда рядом. Тихо. Послушно.
Пальцы снова коснулись его шеи.
— Как любимая комнатная собачка. И никуда больше не выйдешь без моего разрешения.
Он медленно втянул воздух, будто наслаждаясь его страхом.
— Совсем никуда.
* * *
Вышний Волочёк.
Марию Тимофеевну Анна встретила у библиотеки.
— Мама, вы одна?
Она настолько привыкла, что Фома почти всегда находится за её плечом и исчезает лишь при появлении Штольмана или князя, что уже перестала замечать его присутствие. Родители поначалу волновались, потом и сами привыкли.
Мария Тимофеевна улыбнулась и лёгким движением остановила Фому.
— Папа разбирает документы, а Липа пошла гулять с Еленой Михайловной. Госпожа Арсеньева и Павел Петрович днём уезжают в Петербург. Ты хотела о чём-то поговорить?
Анна кивнула.
— Давай вернёмся в библиотеку. Там точно никого нет, я только что была одна.
Они вошли. Фома плотно прикрыл за ними высокие двери.
Мария Тимофеевна внимательно посмотрела на дочь.
— Я так понимаю, разговор будет либо о дяде, либо о тёте. Точнее — об их непривычном для тебя поведении.
Они сели за небольшой столик у окна.
— С Петром Ивановичем всё понятно. Он влюбился — раз и навсегда. Его бы ты со мной обсуждать не стала. С папой — возможно. Если бы вообще стала.
Она оглянулась по привычке, прислушалась к тишине и снова посмотрела на дочь.
— А вот с Липой… вопросы появились не только у тебя, но и у твоего супруга.
***
Мария Тимофеевна улыбнулась, но почти сразу стала серьёзной.
— Мне начать… с Евгения Черезова?
— Пожалуй, да. Но я не хочу, чтобы это походило на сплетни за спиной. Мне это неприятно.
Мать мягко погладила её по руке.
— Понимаю.
Она поднялась и несколько мгновений стояла у окна, будто собираясь с мыслями.
— Евгений появился в нашей жизни очень стремительно.
Она чуть улыбнулась собственным воспоминаниям.
— Сначала Черезов ухаживал за Липой. Красиво ухаживал. Дарил книги, цветы, говорил так… Она всё сильнее привязывалась к нему.
Мария Тимофеевна помолчала.
— А потом… что-то изменилось.
Она обернулась к дочери.
— Вернее, изменился он. Стал чаще искать моего общества. Подолгу разговаривал со мной, провожал после прогулок, приносил книги уже мне.
Улыбнулась виновато.
— И мне это льстило. Я была совсем юной, глупой девчонкой и не понимала, что происходит.
Анна внимательно смотрела на мать.
— А тётя?
Мария Тимофеевна отвела взгляд.
— Липа ничего не замечала. Или не хотела замечать. Она была слишком счастлива и слишком доверяла.
Она медленно опустилась обратно в кресло.
— Иногда мне кажется, что именно тогда я впервые увидела, как можно разбить человеку сердце, даже не желая ему зла.
Мария Тимофеевна замолчала, словно снова увидела всё перед собой.
— Потом был разговор Марка и Черезова с отцом. Я тогда ничего не знала. О нём мне позже рассказала Липа.
Она чуть покачала головой.
— Рассказала… но уже совсем другим человеком. С каменным лицом. Чужим голосом. Я тогда впервые испугалась за неё. Она словно за одну ночь стала взрослой.
Анна осторожно накрыла её руку своей.
— В то время маменька уже тяжело болела. Через полгода родители уехали на юг — доктор надеялся, что перемена климата поможет. Папенька вызвал к нам дальнюю родственницу — помочь по хозяйству и присмотреть за двумя барышнями на выданье.
Она грустно улыбнулась.
— Через год мамы не стало.
В библиотеке стало совсем тихо.
— Отец вернулся к нам уже другим человеком. Южное поместье продал. А в доме в Сокольниках к тому времени хозяйкой стала Липа.
Мария Тимофеевна помолчала, подбирая слова.
— Та родственница многому её научила. Сварливая, очень строгая женщина… старая дева, прожившая жизнь в одиночестве. Несчастная. И некоторые её привычки Липа переняла.
Она посмотрела на дочь.
— Но теперь я думаю, что это были не просто привычки. Это была защита. От мира. От боли. От самой себя.
Её голос стал совсем тихим.
— Она будто выстроила вокруг сердца крепость и поселилась в ней навсегда.
Мария Тимофеевна вздохнула.
— Только иногда… очень редко… она позволяла себе выйти из неё.
Она посмотрела на дочь и улыбнулась.
— Когда родилась ты… — Мария Тимофеевна улыбнулась каким-то своим воспоминаниям. — Роды были тяжёлыми, я несколько дней почти не приходила в себя. И всё это время тебя носили на руках отец и Липа. Иногда мне кажется, что она полюбила тебя ещё раньше, чем я успела тебя толком увидеть.
— Мама, я слышала, что тётя устроила у вас на свадьбе…
Мария Тимофеевна махнула рукой.
— Это её та родственница надоумила. Вспомнила какой-то старый семейный обычай… а может, и вовсе выдумала его.
Она покачала головой.
— Твой отец до сих пор не может ей этого простить. Да и я, признаться, тоже.
Помолчала.
— Иногда мне даже казалось, что она так мстила мне… за Евгения.
Она посмотрела на дочь.
— Лучше сама когда-нибудь спроси у неё. Хорошо?
— Хорошо, мама.
Некоторое время они сидели молча.
Потом Мария Тимофеевна заговорила снова:
— Липа сильно изменилась незадолго до смерти Марка, царствие ему небесное. Именно поэтому я теперь стараюсь не судить людей слишком быстро и не говорить о том, чего не понимаю.
Она поднялась и медленно подошла к окну.
— Мы тогда приехали в Москву. У Виктора были дела. И именно он первым заметил, что с Липой что-то происходит.
Она обернулась.
— А я… я тогда думала только о тебе. Ты опять тяжело заболела.
Голос стал тише.
— Липа позвала доктора. Но едва ты его увидела, тебя будто подменили. Судороги, слёзы, настоящий ужас.
Мария Тимофеевна нахмурилась.
— А он всё равно хотел тебя осмотреть. Настойчиво. Очень настойчиво. Мы почти силой выставили его из комнаты.
Она помолчала, подбирая слова.
— Этот врач… ухаживал за Липой. Почти каждый вечер бывал у нас, ужинал вместе с нами. Поначалу я даже радовалась — мне казалось, что сестра наконец-то ожила.
Улыбка исчезла окончательно.
— Но очень скоро я начала замечать перемены. Липа словно стала другой. Резче. Жёстче. Изменился голос, походка, даже взгляд.
Она медленно покачала головой.
— Мы уехали домой. Потом несколько лет не виделись.
Мария Тимофеевна снова посмотрела на дочь.
— А потом она приехала в Затонск.
Уголки её губ чуть дрогнули.
— Совсем чужая. Шумная. С безумной идеей выдать тебя замуж за соседа.
Она виновато улыбнулась.
— И меня этим заразила. Прости меня, Аннушка. Но больше всего она почему-то невзлюбила Штольмана.
Она задумалась.
— Тогда мне казалось, что Яков Платонович напомнил ей Евгения и она просто пыталась защитить тебя.
Мария Тимофеевна вздохнула.
— Да и я тоже начала беспокоиться.
И уже с улыбкой добавила:
— Сама понимаешь… столичный следователь в те времена вызывал некоторое беспокойство у любой матери.
Анна не удержалась и тихо засмеялась.
***
Мама села снова и взяла Анну за руку.
— Последний Липин приезд в Затонск… был ужасен. Я знаю. Но к моменту вашего венчания она снова стала собой. Мне так казалось.
Мария Тимофеевна чуть сжала пальцы дочери.
— Аннушка, поговори с ней. По-женски. Мне кажется… она расскажет.
Она улыбнулась.
— Липа, которая поехала с нами – вот моя настоящая сестра. Без маски. Не той женщиной, которой пыталась быть все эти годы.
Она ненадолго задумалась.
— Я не знаю причины. Возможно… дело в князе. Мне самой очень интересно, когда они познакомились. Уверена только в одном — это случилось ещё до… доктора.
Анна задумчиво накрутила на палец локон. Она поднялась и поцеловала мать в щёку.
— Спасибо, мама. Мне кажется… теперь я немного лучше понимаю тётю.
Она улыбнулась.
— А теперь мне действительно нужно к Якову Платоновичу.
Мария Тимофеевна ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь.
И вдруг ей захотелось просто сесть рядом с Липой и поговорить. Как когда-то давно.
***
— Ипполит Максимович… вы знали о завещании Нежинской?
Князь удивлённо поднял глаза.
— Нет, конечно. Мне и дела до неё не было…
— Она оставила всё мне, — перебил Яков, — Квартиру на Невском, дом Разумовского… и очень большие деньги. И ещё условие.
Уголок губ Головина дрогнул.
— Я же говорил, что с вами она была другой… Постойте… деньги? И много?
— Очень много. Но я всё отдал.
Яков вдруг замолчал и резко поднялся.
— В камере Кирилл говорил, что они с Ниной хотели бежать… Я тогда думал — от вас. Но теперь выходит, что от графа. И именно тогда он сказал про «маршрут оружия, проверенный временем». Но Нина забрала деньги себе…
— Как только узнала, что вы живы, — тихо напомнил Ипполит.
Штольман медленно кивнул.
— Да… Это могло стать причиной его приезда в Затонск. Мужская обида. Обида на меня.
Он снова посмотрел на рисунок, придвинул его к себе и поставил ещё одну точку.
«Анна».
Соединил её стрелкой с собой.
Князь понимающе кивнул и тоже наклонился над листом.
— И это ещё не всё. Когда Кирилл узнал, что именно я спрятал вас два года назад…
Он покачал головой.
— Не буду повторять его слова. Но если бы эту схему рисовал он, то непременно провёл бы ещё одну стрелку. От меня — к вам.
Яков невольно усмехнулся.
— Да… Тогда он зачеркал бы весь лист.
Он поднялся и несколько раз прошёлся по кабинету.
— Но это всё равно не объясняет выстрел у церкви.
Он остановился.
— Если только… кто-то не продолжал его подталкивать. Не накручивал снова и снова. Использовал его чувства в своих целях.
Штольман резко обернулся.
— Нет… Это не граф Матвей отправил его в Затонск.
Ипполит поднял глаза.
— Тогда кто?
Штольман посмотрел на него почти ошеломлённо.
— Нина.
Повисла тишина.
— Именно она.
Он снова зашагал по кабинету.
— Вот кто играл его чувствами.
Он остановился у окна.
— Он ведь написал мне об этом. В письме. О её последней просьбе.
Теперь он говорил уже больше себе, чем князю:
— В Затонск приезжают Оленевы, которых столько лет от меня отталкивали… В гостинице пытаются убить Ольгу, потому что она слишком многое видела и слишком о многом догадывалась… Потом церковь…
Яков медленно провёл рукой по лицу.
— Кирилл стрелял в Анну.
Он поднял взгляд.
— И, кажется, сам испугался не того, что нас что-то спасло… а того, что чуть не убил и меня, и Алексея, который закрыл нас собой.
Он снова посмотрел на исчерченный лист и тихо произнёс:
— Дикий план двух людей, потерявших всякую меру.
Покачал головой.
— Адская смесь чувств, в которой уже никто не понимал, кого любит и кого ненавидит.
Князь долго смотрел на рисунок.
— Значит… мы снова вернулись к началу.
За окном прошумел ветер. Где-то в доме хлопнула дверь.
Оба невольно прислушались, словно возвращаясь из чужой жизни в сегодняшний день.
— Ипполит Максимович… но я всё равно не понимаю одного.
Он подошёл и облокотился на подоконник, скрестив руки на груди.
— Зачем?
Поднял взгляд на князя.
— Зачем всё это было нужно Кириллу?
Он посмотрел на стену.
— Столько лет злости… ревности… этой странной любви ко всем сразу… и ни к кому по-настоящему.
Помолчал.
— Ради чего?
Князь встал рядом, держа лист в руках. Потом негромко сказал:
— Может быть… ни ради чего.
Он помолчал, подбирая слова.
— Иногда человек так долго живёт своими чувствами… что перестаёт понимать, где они заканчиваются. И где начинается он сам.
Он чуть коснулся имени Кирилла.
— И тогда уже не остаётся цели. Остаётся только боль.
Он выдохнул.
— А боль… она умеет требовать жертв.
Штольман долго не отвечал.
Потом взял карандаш и медленно провёл линию от имени Кирилла в пустое место листа.
Никуда.
В белизну бумаги.
Князь посмотрел на эту линию и чуть заметно кивнул.
***
Дом уже шумел, из столовой и гостиной доносились голоса.
Ипполит взглянул на часы.
— Мы с вами засиделись.
Он распахнул дверь, и в этот момент мимо как раз проходили Анна с Марией Тимофеевной.
— Дамы, что случилось? — с улыбкой спросил Яков, сразу перехватывая жену за руку.
— Гость приехал, — ответила Миронова. — Пётр Иванович только успел сообщить об этом и снова куда-то убежал, баламут.
Мария Тимофеевна уже улыбалась, глядя как Пётр, по-хозяйски держа Настю за руку, вёл её в холл.
Туда же, переговариваясь и гадая, кто бы это мог быть, начали сходиться и остальные.
***
У дверей, пожимая руку Виктору Ивановичу, стоял доктор Милц. Увидев Штольманов, он сразу расплылся в улыбке.
Яков обвёл присутствующих взглядом.
— Позвольте представить вам нашего друга, затонского главного врача — Александра Францевича Милца.
После знакомства с князем и остальными гостями доктор снова посмотрел на Штольманов и быстрым, профессиональным взглядом окинул сияющую Анну.
— Александр Францевич, как вы здесь оказались? — удивился Пётр.
Только теперь доктор заметил, что Миронов держит за руку хозяйку дома.
— Анастасия Николаевна — моя невеста, — с явным удовольствием сообщил Пётр.
За стёклами очков что-то блеснуло, но Милц ничего не сказал, только ещё раз поклонился Насте.
— А я выполнял поручение Якова Платоновича. Сначала отправился на квартиру Штольманов, потом меня любезно препроводили в усадьбу господ Оленевых. Там Ольга Марковна и объяснила, где искать всю вашу компанию.
Он поправил очки и продолжил уже с едва заметной улыбкой:
— Заодно познакомился с весьма любопытным обществом подростков в парке. Меня чуть не взяла в плен одна милая барышня с помощью светлоглазого молодого человека. У обоих, между прочим, были сабли и весьма решительный вид.
Доктор выдержал паузу.
— К счастью, меня спас казак.
Елена Михайловна переглянулась со старшим Оленевым и покачала головой.
— Павел Петрович, нам с вами срочно нужно возвращаться к внукам.
Все засмеялись.
***
В дверях появился Александр.
— Господа, прошу в кабинет, — сказал Головин.
Доктор Милц тут же заметил:
— Мой доклад может немного подождать. Я пока поговорю с Анной Викторовной.
— Александр Францевич, через четверть часа мы вас ждём, — напомнил Яков и вместе с остальными скрылся за дверью кабинета.
Анна взяла доктора под руку и отвела чуть в сторону. Тот внимательно посмотрел на неё поверх очков.
— Голубушка… вижу, вижу, что у вас всё хорошо. И это прекрасно. Но на будущее… чуть больше осторожности и чуть меньше подвигов. Позже сами почувствуете, где нужно себя поберечь.
Анна улыбнулась.
— Доктор… вы говорите так, будто прощаетесь.
Он снял очки и неторопливо протёр стёкла.
— Ну что вы, Анна Викторовна… Я-то остаюсь в Затонске. А вот вам, полагаю, родственники уже приготовили какого-нибудь столичного профессора.
Анна рассмеялась и поцеловала его в щёку.
— Дорогой наш доктор… Даже если его сиятельство и Елена Михайловна отправят меня к самым знаменитым профессорам…
Она понизила голос:
— … рожать я всё равно буду только у вас. Иначе мы со Штольманом просто не согласимся и сбежим от всех.
Доктор снова снял очки. На этот раз он протирал не столько стёкла, сколько глаза.
Анна положила ладонь на живот и улыбнулась ещё светлее.
— Наша дочь с нами совершенно согласна.
Милц замер.
— Дочь?.. — повторил он тихо.
За стёклами очков глаза его вдруг подозрительно заблестели. Потом вздохнул и махнул рукой.
— Даже не стану говорить, что ещё рано и прочее. Зная женщин… а уж тем более вас, Анна Викторовна… я просто заранее соглашусь.
***
Дверь кабинета закрылась.
Несколько пар глаз выжидающе смотрели на Александра.
— Господа… донесение с Кавказа.
Он развернул длинную телеграмму.
— Алексей Павлович ранен. Пулей ему отстрелило часть уха, а от выстрела в сердце его спасла… подкова.
Он нахмурился и ещё раз посмотрел в телеграмму.
— Вот этого я, признаться, не понял.
Голос его звучал ровно, однако все понимали: первую боль он уже прожил там, на телеграфе, когда разворачивал эту бумагу.
Яков резко поднялся.
— Подкова?..
Все обернулись к нему.
— С ней как раз всё понятно.
Он замолчал. Перед глазами вдруг всплыло другое лицо. Другой Алексей. В ином Петербурге.
Линялая военная форма.
Изуродованное ухо.
Отсутствующие пальцы.
Тёмный ожог на щеке…
Ольга…
— Яков… — негромко позвал Ипполит.
Он не сразу понял, что обращаются к нему.
— Нет… ничего, ваше сиятельство.
Он быстро посмотрел на Петра, потом расстегнул ворот рубашки.
Воздуха вдруг стало мало.
— Продолжайте, Александр Павлович.
***
Александр разложил на столе карту, и все невольно придвинулись ближе.
— Завтра отряд под командованием Оленева выходит к Военно-Грузинской дороге. Группа Стрельникова, если верить последнему донесению, уже где-то неподалёку.
Он провёл пальцем по карте и усмехнулся одним уголком рта:
— Алексей отдельно сообщает, что везёт… «сувенир». Если я правильно разобрал шифр.
В кабинете переглянулись.
— И что это может быть? — спросил Виктор Иванович.
— Или кто, — негромко заметил Яков.
Александр поднял на них взгляд, но ничего не ответил.
— Когда можно ждать следующего донесения от наших людей? — спросил Штольман.
Оленев медленно развёл руками.
— Теперь… одному Богу известно.
Он сложил карту.
— Дальше остаётся только интуиция Алексея… и его везение.
— И тех, кто идёт рядом с ним, — тихо добавил отец.
***
Мария Тимофеевна и Анастасия отвели доктора в столовую.
— Дамы, я счастлив вашему обществу… но мне ещё надо доложить…
— Подождёт ваш доклад, Александр Францевич. Когда возвращаетесь в Затонск? — уточнила Миронова.
Доктор быстро взглянул на часы. Было уже почти полдень.
Анастасия подвинула к нему блюдо с пирогами.
— Хотя бы чаю выпейте.
Милц благодарно улыбнулся.
— Мне необходимо быть в городе к вечеру.
Он слегка смутился. Дамы выжидающе смотрели на него.
— Мы с Антоном Андреевичем сегодня приглашены на ужин.
Анна сразу просияла.
— Передавайте всем большой привет от нас.
— Непременно, Анна Викторовна.
Александр Францевич взял чашку, а Елена Михайловна и Анастасия переглянулись.
Видно было, что Яков не просто так представил его как друга семьи. Пётр, увидев доктора, словно мальчишка, тут же начал что-то шептать Виктору Ивановичу и смеяться. До Насти отчётливо донеслось только одно слово:
— …спирт…
Когда доктор Милц появился в московском доме старших Арсеньевых с запиской от Якова Платоновича и просьбой ответить на несколько вопросов, Елена Михайловна почему-то сразу ему поверила.
И сразу доверилась.
Мария Тимофеевна улыбалась доктору так, словно знала его много лет, а Олимпиада Тимофеевна уже подкладывала ему ещё один кусок пирога.
Незаметно для себя они втроём заговорили о недавнем чаепитии в Сокольниках, в доме Арсеньевых, словно встретились старые знакомые, которым есть что вспомнить.
И Елене Михайловне, и Анастасии вдруг стало совершенно ясно: этот человек давно уже свой.
***
Старший Оленев взглянул на часы.
— Господа, нам с Еленой Михайловной пора на поезд.
Александр вдруг спохватился, сунул руку в карман и достал сложенный бланк телеграммы.
— Прошу прощения, ваше сиятельство, это вам. Когда у вокзала стали спрашивать дорогу в ваше поместье, я совсем про неё забыл.
— Это вас наш доктор отвлёк? — с улыбкой уточнил Яков.
Ипполит тем временем пробежал глазами телеграмму и сразу поднялся.
— Павел Петрович, я еду с вами. Мне необходимо срочно вернуться в Петербург.
Он обернулся к остальным.
— За главного остаётся Штольман. Александр… раз ты пока не едешь, то сам знаешь.
Тот вопросительно посмотрел на отца и покачал головой.
— Я поеду через несколько дней. Хочу познакомиться с племянниками.
Ипполит кивнул.
— В городе спокойно, поэтому дамам можно покидать усадьбу. Вижу, что им становится скучно.
Он снова взглянул на часы.
— Яков Платонович, сейчас придёт купец Прилапин с сестрой. Разговор с ними передаю вам и Петру Ивановичу. Если честно, я и сам не хотел с ними беседовать, сразу рассчитывал на вас, господа.
Он усмехнулся, заметив реакцию на имя купчихи.
— И… Яков…
Князь уже направился к двери и обернулся:
— Поднимитесь со мной на пару слов, пока я буду собираться.
***
Все вышли из кабинета. Казак с чёрной повязкой на глазу закрыл дверь и остался на карауле.
Из столовой доносились женские голоса, которым уверенно отвечал Милц. Яков невольно улыбнулся.
Князь, уже на лестнице, тихо спросил:
— Это тот ваш друг, который прорабатывает вашу версию про Марка Антоновича?
Штольман кивнул.
Они поднялись на второй этаж и прошли по коридору.
Ипполит открыл дверь и пропустил его вперёд.
Комната оказалась большой. У входа располагался небольшой кабинет — письменный стол, книжный шкаф, сейф. Дальше стояла широкая ширма, отделявшая спальню.
Туда князь и направился, на ходу снимая сюртук.
— Это всё брат устроил. Приезжаю однажды, а моя спальня уже объединена с соседней. У Ивана настоящий талант архитектора. Паша, кстати, тоже постоянно что-то рисует и чертит…
— Да, интересно придумано, — оглядываясь, сказал Яков. — Так о чём вы хотели поговорить?
За ширмой послышался скрип дверцы гардероба.
— Не хочу позже возвращаться к этой истории… с квартирой Нежинской.
Штольман сразу напрягся.
— Хотел спросить: какова судьба той девушки, что служила у Нины?
— Натальи?
— Да.
— Сейчас она сестра милосердия. Я видел её несколько дней назад. Она мне очень помогла… была готова давать показания против Кирилла.
Из-за ширмы послышался тихий вздох.
— Значит, я в ней не ошибся… Это радует. Меня тогда попросила взять её на службу баронесса фон Берг.
— Вы знакомы с Натальей Павловной? — слегка удивился Яков и тут же осёкся. — Хотя… конечно. Высший свет.
Ипполит негромко рассмеялся.
— О да. Мы с будущим бароном вместе учились в корпусе. А будущую баронессу я ещё институткой видел на балах. Потом, правда, много лет не встречались. Я ведь почти ни с кем не общался…
Он вышел из-за ширмы уже в министерском мундире, с орденом на груди.
Яков внимательно посмотрел на него.
— Я передал наследство Нины обществу, которым заведует баронесса.
— Вот как?
Князь поправил манжет.
— Всё правильно, Яков.
Он помолчал и вдруг спросил:
— Простите моё любопытство… а что это было за условие в завещании? Если, конечно, не слишком личное.
Штольман усмехнулся.
— Очень личное. Запрет на женитьбу.
Ипполит несколько секунд смотрел на него, потом неожиданно расхохотался.
Якову даже показалось, что князь вполголоса пробормотал что-то.
Наконец тот произнёс:
— Чисто по-женски.
***
В холле Павел Петрович и Елена Михайловна сердечно прощались со всеми, обещая скорую встречу и вновь повторяя, как рады этому знакомству.
Яков передал старшему Оленеву два письма — для Ольги Марковны и Яши.
Князь обвёл всех взглядом.
— Запрет на покидание усадьбы снимаю. Анастасия Николаевна знает, что вам показать и в городе, и в окрестностях. Жаль только, что сам не смогу составить вам компанию…
Он на мгновение задержал взгляд на каждом.
Эти люди приехали сюда гостями, а стали… его домочадцами.
Князь улыбнулся.
— Господа, на время моего отсутствия штаб оставляю на Якова Платоновича.
Он помолчал и неожиданно мягко добавил:
— Честь имею. И… не скучайте.
Орден на мундире ярко вспыхнул на полуденном осеннем солнце, когда Ипполит подавал руку Елене Михайловне.
Он почувствовал на себе взгляд и обернулся. Чуть поодаль стояли Анна, Мария Тимофеевна и Олимпиада Тимофеевна.
Князь слегка склонил голову и коснулся полей шляпы.
Несколько мгновений спустя два экипажа уже катили по аллее в сопровождении вооружённых верховых.
***
Дамы ещё некоторое время смотрели вслед каретам.
Потом Мария Тимофеевна и Анна переглянулись.
— Тётя Липа… а как вы познакомились? — не стала ходить вокруг да около Анна.
— С кем? — быстро спросила Олимпиада.
Но, поймав одинаково понимающие взгляды сестры и племянницы, опустила глаза.
Она снова посмотрела туда, где уже давно скрылись экипажи.
— Глупо.
Анна и Мария Тимофеевна молча ждали продолжения.
— Очень глупо. Будете смеяться. И правильно.
— Ты сначала расскажи, — предложила сестра. — А уж потом мы решим, смешно это или нет.
Олимпиада поправила перчатки и неожиданно улыбнулась.
Такой улыбкой Мария Тимофеевна не видела её много лет.
— В Москве освящали новый собор, и я поехала. Просто… захотелось.
Она замолчала, вспоминая.
Летний день. Высокое голубое небо. С нового купола вдруг вспорхнули голуби… Она подняла голову, складывая зонтик от солнца…
— И споткнулась, — сказала наконец. — А падая… ударила кого-то зонтом по спине.
Анна уже улыбалась.
— Тётя… вы стукнули князя?
Олимпиада тоже невольно улыбнулась.
— Он меня подхватил. До сих пор не понимаю как. Наверное, резко обернулся. Я только и успела, что выпустить зонтик и вцепиться в его рукав.
— А потом подняла глаза… — тихо подсказала Мария Тимофеевна.
— Да.
Она ненадолго замолчала.
— Но не думайте ничего такого. Первое, что я тогда успела подумать…
Уголки её губ дрогнули.
— … Вот уж нет… красивым мужчинам я не доверяю.
Она снова посмотрела на дорогу и чуть сжала губы.
— И остаюсь при своём мнении.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом Мария Тимофеевна тихо рассмеялась.
— Липа… если ты помнишь тот день во всех подробностях, значит, он был для тебя совсем не пустяком.
Олимпиада ничего не ответила. Только поправила перчатку и снова взглянула на поворот дороги.
В этот момент из-за деревьев показалась пролётка.
— Это, должно быть, купец Прилапин, о котором говорил Ипполит Максимович, — сказала она чуть тише прежнего, и в голосе невольно прозвучало лёгкое разочарование. — Что ж… пойдёмте встречать гостей?
Она первой направилась к крыльцу.
***
В кабинете постепенно собирались мужчины. Стена с записями была уже закрыта шторой, словно и не существовала вовсе.
— Александр Францевич, дорогой наш, мы вас слушаем.
Яков и Александр остановились у окна, почти одинаково прислонившись к подоконнику. Мироновы расселись вокруг стола.
Милц снял очки, тщательно протёр их и достал из дорожного саквояжа свой неизменный блокнот.
— Любопытное поручение вы мне дали, Яков Платонович. Очень любопытное, — сказал он, устраиваясь поудобнее. — И, признаюсь, я польщён таким доверием, господа.
Он раскрыл блокнот, но заглядывать в записи не стал — всё, что собирался рассказать, уже прекрасно помнил.
— Шесть лет назад неожиданно умирает мужчина пятидесяти шести лет. Человек крепкий, по словам всех, кто его знал, практически не болевший. Из жалоб на здоровье — лишь старая травма стопы, из-за которой он был вынужден отказывать себе в некоторых удовольствиях: не танцевал, не ездил верхом подолгу и избегал долгих пеших прогулок.
Доктор сделал небольшую паузу.
— Появляется новый семейный врач. Он предлагает совершенно иной способ лечения и убеждает пациента, что сможет значительно облегчить состояние. И что к именинам супруги тот сможет даже немного танцевать. Лечение проводилось почти втайне: ни семья, ни прислуга не знали ни состава мази, ни даже того, что доктор применяет какое-то новое средство. Через полгода старое повреждение воспалилось, началась горячка, и пациент скончался.
Он закрыл блокнот.
— Таков официальный диагноз.
Милц перевёл взгляд на Якова. Штольман едва заметно кивнул.
***
В дверь негромко постучали. На пороге появился Григорий.
— Яков Платонович… прибыли Прилапины.
Пётр едва заметно вздрогнул и даже выпрямился в кресле.
Яков тут же это заметил.
— Проводите в гостиную, — сказал он. — Мы скоро подойдём.
Потом обвёл взглядом присутствующих и невинно уточнил:
— Или, может быть, Пётр Иванович с Александром Павловичем желают начать беседу сами?
И Пётр, и Александр одновременно подняли головы и столь же одновременно быстро покачали ими.
На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Яков усмехнулся.
Виктор Иванович кашлянул, пряча улыбку, а доктор Милц даже снял очки и посмотрел на обоих с явным любопытством.
Григорий понимающе кивнул:
— Слушаюсь.
Дверь тихо закрылась.
— Вот и прекрасно, — невозмутимо произнёс Штольман. — Тогда не отвлекаемся, господа.
Он повернулся к доктору.
— Александр Францевич… мы вас слушаем.
Милц снова надел очки, раскрыл блокнот и, прежде чем продолжить, посмотрел на собравшихся так, будто собирался сообщить нечто весьма неприятное.
***
— Того доктора, господа, много лет как и след простыл. Согласно бумагам, почти сразу после похорон он покинул Москву.
На мгновение в глазах Штольмана мелькнула боль. Милц продолжил, словно докладывал на врачебном консилиуме:
— Получив поручение господина Штольмана, я отправился в Москву. Пришлось разыграть целую пьесу, чтобы добраться до бумаг того врача.
— Что за пьесу, доктор? — спросил Виктор Иванович.
— Рассказал, будто у меня похожий случай и прочее. Очень убедительно получилось, признаюсь, я и сам удивился. Не только господину Чехову, оказывается, приходится выдумывать истории.
Все улыбнулись, и Милц продолжил:
— Все бумаги были на месте… На первый взгляд — всё совершенно чисто. Но после некоторых… ухищрений я всё-таки увидел настоящий рецепт, по которому лечили господина Арсеньева. Перечислять состав не буду — там сплошная скучная латынь. Признаюсь, бумагу я попросту выкрал…
Пётр усмехнулся.
— Затем я поговорил с супругой пациента, показав ей сопроводительное письмо от Якова Платоновича. Скажу честно — письмо могло и не понадобиться. Одно только имя Штольмана сразу открыло мне двери дома уважаемой Елены Михайловны и расположение всей прислуги.
Яков невольно улыбнулся другу.
— Но, простите, и этого мне показалось мало. Давняя служба рядом с полицией дала о себе знать. Да и профессиональный интерес — чего скрывать… У меня появилась версия. Я отправился в столицу и встретился с другом господина Путилина, снова воспользовавшись именем господина Штольмана и его супруги, — Милц сверкнул очками в сторону Якова, — адъюнкт-профессором Военно-медицинской академии господином Карпинским. Иван Гаврилович со мной согласился, однако мы решили проконсультироваться ещё с двумя специалистами самого высокого уровня…
Он закрыл блокнот и медленно снял очки.
В кабинете стало тихо.
— Яков Платонович с Анной Викторовной оказались правы.
Милц перевёл взгляд с одного лица на другое.
— Господин Арсеньев был отравлен.
Никто не пошевелился.
— Медленно. Долго. Очень мучительно. И настолько искусно, что окружающие видели лишь последствия старой травмы и естественное ухудшение здоровья.
Он помолчал.
— Редким натуральным ядом… с Кавказа.
Яков не шевельнулся. Только лицо его будто застыло.
— Вы уверены? — наконец спросил он.
Доктор сразу поднял голову.
— Настолько, насколько вообще можно быть уверенным спустя шесть лет и без возможности провести вскрытие.
Он снова надел очки.
— Трое специалистов пришли к одному и тому же выводу независимо друг от друга.
Милц посмотрел прямо на Штольмана.
— Марк Антонович умер не своей смертью.
***
Штольман потёр глаза и отвернулся к окну.
— Я же был на похоронах… И видел эти официальные бумаги… — глухо произнёс он.
Помолчал и вдруг резко обернулся:
— Я же тогда мог этого доктора в бараний рог скрутить…
— Горе, Яков Платонович… — тихо ответил Милц. — Мне очень жаль.
Александр, заметив состояние Штольмана, взял разговор на себя:
— Как фамилия врача? Мы будем его искать.
— Верховцев.
Виктор Иванович медленно поднялся.
— Как вы сказали, Александр Францевич?
Милц открыл блокнот и ещё раз сверился с записью.
— Всё верно. Верховцев. Кли…
— Постойте. Не надо пока полного имени.
Все недоумённо посмотрели на старшего Миронова.
— Виктор Иванович… — начал Яков.
Тот поднял руку, останавливая его, и подошёл к двери.
— Позовите, пожалуйста, Олимпиаду Тимофеевну… и Анну Викторовну. Срочно.
***
Миронов остался у открытой двери и обернулся к брату.
— Пётр… Александр… я бы попросил вас оставить нас.
Штольман поднял взгляд на встревоженного тестя и кивнул.
— Согласен. Господа, вы пока можете начать беседу в гостиной. Мы и без того заставили людей ждать.
Оба нехотя поднялись.
У самого порога Пётр обернулся:
— Александр Павлович, только уж будьте любезны, сядьте рядом с… дамой.
Оленев поднял бровь.
— Что же, Пётр Иванович, решили пожертвовать мной?
— Именно, — без тени сожаления буркнул Миронов.
***
Олимпиада Тимофеевна, Анна и Мария Тимофеевна как раз сидели в гостиной, тщетно пытаясь разговорить гостей. Купец с сестрой лишь окидывали дам высокомерными взглядами и явно были оскорблены тем, что князь уехал, даже не приняв их.
У Насти терпение уже почти иссякло. Она поднялась и вышла в коридор.
У дверей столкнулась с Петром, сразу взяла его за руку и отвела в сторону.
— Они сегодня просто невыносимы…
Подошедший Александр услышал последние слова.
— Пётр Иванович… а как вы смотрите на то, чтобы мы с купцом пока сыграли в карты? Для поднятия настроения, так сказать. И пока Штольмана нет.
— С удовольствием, Александр Павлович, но…
— Да-да, даму я посажу рядом с собой, не беспокойтесь.
Он с самым серьёзным видом поклонился Насте.
— Анастасия Николаевна, обещаю присмотреть за вашим женихом.
Пётр сверкнул на него взглядом, а Настя, смеясь, поцеловала своего Миронова в щёку, чуть задержавшись в его объятиях.
— Я подожду вас в гостиной, — хмыкнул Оленев и первым вошёл в комнату.
Тут же послышался его голос:
— Анна Викторовна, Олимпиада Тимофеевна, вас просят в кабинет. Господин Прилапин… и очаровательная госпожа Прилапина временно переходят под моё попечение.
Анна и Олимпиада удивлённо поднялись. Следом вышла и Мария Тимофеевна.
— Дядя… что случилось?
— Идите, дамы, — тихо ответил Миронов. — Штольман всё объяснит.
В кабинете из угла в угол ходил Виктор Иванович. Яков и доктор Милц не сводили глаз с обычно невозмутимого адвоката Миронова.
Услышав голоса за дверью, он остановился.
— Я задам один вопрос. После ответа мы с доктором выйдем.
— Хорошо, — почти одновременно ответили друзья и переглянулись.
Дверь открылась.
***
Вошли тётя и племянница.
Анна сразу подошла к Якову и села рядом. Они обменялись быстрыми взглядами и стали ждать.
Миронов слегка откашлялся.
— Олимпиада Тимофеевна… несколько лет назад мы все были в Москве. Анна тогда заболела…
Яков мгновенно посмотрел на жену. Она взяла его за руку и чуть сжала пальцы.
— …и вы пригласили врача. Своего врача.
— Да, я помню ваш приезд…
Миронов внимательно посмотрел на неё.
— Как его звали?
Олимпиада задумалась, привычно коснувшись локона.
— Верховцев… Климентий Панкратович.
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за окном шумит ветер.
Миронов медленно закрыл глаза и опустил голову.
Яков перевёл взгляд на Милца. Затонский доктор едва заметно кивнул и поднялся.
***
Дверь за Виктором Ивановичем и Александром Францевичем закрылась. Анна недоумённо посмотрела на мужа.
Яков поставил локти на стол и на несколько секунд уткнулся лбом в кулаки.
Потом медленно поднял голову.
— Олимпиада Тимофеевна… вы знали, что господин Верховцев лечил и вашего кузена… Марка Антоновича?
— Нет.
Она даже слегка подалась вперёд.
— Я и не подозревала, что они знакомы. Да и дома наши совсем не рядом. У Марка — в центре Москвы, а мы… в Сокольниках…
Голос её стал тише.
— Почему вы спрашиваете, господин Штольман?
Яков несколько мгновений молчал. Потом посмотрел ей прямо в глаза.
— Расскажите мне о ваших отношениях с доктором.
Он помедлил и добавил уже мягче:
— Это не праздное любопытство, Олимпиада Тимофеевна… Это следствие.
Олимпиада поднялась.
На мгновение Анне показалось, что сейчас вернётся прежняя тётя — та, что приезжала в Затонск и привыкла распоряжаться всем и всеми. Но этого не произошло.
Олимпиада только спокойно посмотрела на Якова, затем перевела взгляд на племянницу.
— Да… Клим ухаживал за мной. Долго, настойчиво. Я даже не заметила, как это стало частью моей жизни. Он стал бывать у нас в доме.
Она на секунду замолчала, словно вспоминая.
— В это же время приехала сестра с семьёй. Я помню тот период… но как-то смутно, будто сквозь сон.
Анна чуть вздрогнула и тихо сказала:
— Мама говорила, что мне тогда стало хуже при его появлении…
Олимпиада нахмурилась.
— Я этого не помню. Совсем. Это… как обрывок чужого сна.
Анна крепче сжала руку Якова.
— Тётя Липа, простите… мне нужно на пару слов с Яковом Платоновичем.
Олимпиада кивнула.
— Я выйду. Позовёте.
***
— Анна… — тихо сказал он.
Яков резко притянул её к себе — слишком быстро, почти неосознанно, будто иначе просто не выдержит.
Поцелуй был долгим, напряжённым, удерживающим, как последняя опора перед тем, как мысли снова сорвутся в сторону.
Когда он наконец отстранился, всё ещё не размыкая рук, прижался лбом к её лбу.
— Я всё расскажу.
Анна пыталась вспомнить, как дышать, и вернуть нить разговора. Пальцы сами собой прошлись по его волосам, успокаивая его. И себя.
— Что я пропустила? — тихо спросила она, уже почти шёпотом.
Он помолчал, затем выдохнул ей в висок, всё ещё не отпуская:
— Мы снова оказались правы, к сожалению… Аня… что творится с нашим миром…
Она ничего не ответила словами — только проводила ладонью по его голове и плечу, возвращая его из этого напряжения к себе.
Яков чуть отстранился и уже спокойнее рассказал, что установил доктор Милц: отравление человека, близкого ему, и то, что тот же врач лечил и Марка, и общался с Олимпиадой в период перед смертью Арсеньева.
Анна помолчала.
— Мама говорила… — тихо добавила она, — что именно во время встреч с Верховцевым тётя стала другой.
Яков медленно поднял на неё глаза.
Они переглянулись.
— Значит, наша догадка не окончательно безумна.
Он наклонился и поцеловал жену спокойно.
— Ты — мой мир, Аня.
И добавил с едва заметной усталой улыбкой.
— А с остальным мы разберёмся.
Анна ничего не ответила. Только положила ладонь ему на щёку, коротко, уверенно — как точку в разговоре, который больше не требовал слов.
***
продолжение ниже

Отредактировано Taiga (27.06.2026 23:47)