Я в сказки не верю…

«Яков, сын мой названный!
Не знаю уже, в который раз переписываю это письмо. Видно, одному Господу ведомо.
Что мешало мне просто позвать тебя к себе и сказать всё это с глазу на глаз? Не знаю.
Наверное, не хотел отвлекать тебя от службы.
От жизни.
Не уверен даже, известно ли тебе, что нынешней весной в Москве я случайно встретился с твоей дамой. Признаться, моё появление её не слишком обрадовало. Я не стал навязывать разговор, лишь спросил, как ты...
Не знаю и того, что произошло между тобой, Ольгой и Алёшей. Но чувствую, что произошло нечто тяжёлое. Они оба очень переживают, хотя изо всех сил стараются этого не показывать. Это чувствуется между строк их кавказских писем.
Елена Михайловна тоже скучает по тебе.
Ты давно стал нашим сыном.
Мы были бы очень рады, если бы ты приехал к нам на Рождество.
Мы гордимся тобой не меньше, чем, я уверен, сейчас гордится на Небесах твой батюшка.
Как и господин Путилин, мы не перестаём восхищаться твоим талантом, Яша.
Для других ты давно уже опытный следователь, взрослый мужчина. А для нас — всё тот же кадет, который однажды спас нашу безрассудную дочь и с той самой минуты навсегда вошёл в нашу жизнь.
Признаюсь честно: мы были бы счастливы, если бы ты выбрал кого-нибудь из девочек нашего «девичьего царства». Но для них ты давно стал братом. Особенно для Насти.
Впрочем, у Господа на каждого своя судьба.
И, кажется, твоя уже определилась.
Иди к ней.
Об этом — позже.
Почему я не вложил это письмо в папку с дневниками и записями по делу лже-графа? Или просто не отправил его почтой?
Пока и сам не могу дать тебе вразумительного ответа.
Просто чувствую, что так должно быть.
После смерти графа Михаила Николаевича Бестужева мне словно передалось его беспокойство.
И его сны.
Впрочем... не только его.
Но и об этом — позже.»
**
Уже в третий раз за эту ночь Яков поднялся с постели и перечитал эту страницу.
Сна не было.
Он подошёл к окну и наблюдал, как над прудами медленно стелился предрассветный туман, а на востоке уже разгоралось бледное зарево нового дня.
— Яков... — тихо позвала Анна.
Он даже не услышал, как она подошла.
Лёгкие шаги по ковру, тёплые руки осторожно обняли его со спины, и она прижалась щекой к его плечу.
Он накрыл её ладони своими.
— Я разбудил тебя? Прости. Не могу уснуть.
* * *
Олимпиада попыталась осторожно высвободить руку, но пальцы Ипполита крепко держали её за локоть.
Они так и стояли среди клубов паровозного пара, смешивавшегося с утренним туманом.
— Куда это вы собрались, сударыня? На рассвете…
Только теперь она окончательно пришла в себя.
— Домой, ваше сиятельство. В Москву. Прошу вас... отпустите. Поезд вот-вот отправится.
Князь даже не взглянул на вагон.
— Я, кажется, не давал разрешения покидать город.
Голос звучал спокойно, без малейшего раздражения.
— И, если память мне не изменяет, распоряжение относилось ко всем домочадцам без исключения.
Хватка немного ослабла, но дороги он по-прежнему не уступал.
— Если причина действительно не терпит отлагательства, я поеду с вами.
Пропустив спешившего к вагону мужчину, он отвёл её чуть в сторону.
Светлые глаза внимательно изучали лицо.
— Но не этим поездом. Сначала вы расскажете, что произошло. И если сочту ваши доводы убедительными, отправимся следующим.
Он указал рукой в сторону.
— Прошу. Здесь рядом чайная Анастасии Николаевны.
Олимпиада посмотрела на него.
— Да... Вам необходимо позавтракать. А вы ужинали, надеюсь?
На губах князя появилась улыбка.
— Нет... Признаться, не помню, обедал ли вчера. Чай точно пил.
Она, не раздумывая, взяла его под руку.
— Значит, сначала завтракать, ваше сиятельство.
И только спустя несколько шагов тихо произнесла:
— Ипполит Максимович…
Она чуть повернулась к нему, собираясь что-то сказать, но вдруг едва заметно изменилась в лице, задержала дыхание и почти незаметно отпустила его локоть, отступив на полшага.
— Я вам так неприятен? — спокойно спросил Ипполит.
— Нет... что вы, ваше сиятельство.
Она ответила слишком быстро и стала поправлять перчатку.
«Духи...»
Ещё в купе он и сам уловил этот аромат, оставшийся на одежде.
Вчера Клио слишком уж крепко прижимала его сюртук, а переодеться он попросту не успел — что-то почти выгнало его на вокзал. Лишь наспех черкнул домой записку, что уезжает, и сразу отправился сюда.
Лишь выйдя на улицу, спросил:
— Вы тоже без багажа, Олимпиада Тимофеевна?
Липа кивнула.
— О моей репутации можете не беспокоиться, — тихо сказала она, заметив, как он огляделся. — Если нас кто-нибудь увидит, пусть думают, что это у вашей гостьи есть странная привычка — встречать на рассвете поезда и гулять возле вокзала.
Ипполит невольно усмехнулся.
Олимпиада внимательно огляделась.
— А где ваша охрана?
— У меня её нет.
Она остановилась так резко, что Ипполиту тоже пришлось замедлить шаг.
— Как — нет?
Лоб сразу прорезала тревожная складка.
— Вы каждому приставили людей. Даже у нашего дома в Сокольниках дежурят сразу несколько человек. А сами...
Ипполит только покачал головой.
— По этому вопросу мы с Александром Павловичем спорили уже не раз.
Он спокойно посмотрел на неё.
— Вопрос закрыт, сударыня. Я один.
Они вошли в чайную, где пахло свежим хлебом, горячими пирогами и только что заваренным чаем.
Подросток в чистой косоворотке и белом фартуке сразу узнал гостей. Почтительно поклонился и проводил их за небольшой «семейный» столик, скрытый от общего зала деревянной перегородкой и почти незаметный с улицы.
— Что прикажете, ваше сиятельство? Госпожа... Арсеньева... — вспомнил он, узнав спутницу князя.
Олимпиада быстро ответила:
— Всё, голубчик. Его сиятельство надо как следует накормить.
Ипполит негромко рассмеялся.
— Подтверждаю. Я действительно голоден.
Потом поманил мальчика ближе.
— И вот ещё что... Сбегай к Никитичу. Я видел, лавка уже открыта. Попроси для меня что-нибудь из готового. Хоть армяк.
Парень понимающе кивнул.
— Слушаюсь, ваше сиятельство. Сейчас передам заказ на кухню — и мигом.
Когда он убежал, Олимпиада недоумённо посмотрела на князя.
Ипполит улыбнулся.
— Расскажите лучше, как вы вообще из дома выбрались?
Она покачала головой.
— Нет. Ведь попадёт кому-нибудь из-за меня.
Им принесли самовар и первую, ещё горячую партию ватрушек.
Олимпиада налила ему чаю, придвинула чашку и взглядом указала на блюдо.
Князь тихо рассмеялся. Несколько секунд молча смотрел на неё, потом с аппетитом принялся за еду.
Дверь чайной снова открылась.
Приставленный к Олимпиаде человек первым вошёл внутрь, придерживая дверь для невысокого пожилого портного, который бережно нёс перекинутый через руку тёмный сюртук.
— Ваше сиятельство... доброе утро... Сударыня...
Ипполит обернулся.
— Доброе утро, Иван Никитич.
Портной развёл руками.
— Когда мне передали вашу просьбу... признаться, не поверил.
Ипполит поднялся из-за стола.
— Ну что ж, исправим и это недоразумение. Пару минут, сударыня.
Олимпиада проводила его взглядом, когда он скрылся за перегородкой.
Там Ипполит быстро снял сюртук, всё ещё хранивший тонкий аромат духов, и положил его на спинку стула.
Иван Никитич помог ему надеть другой, заботливо расправил плечи, воротник, рукава, сделал шаг назад и внимательно оглядел работу.
Ипполит тоже осмотрел себя и улыбнулся.
— Иван Никитич... да вы шьёте лучше столичных мастеров. И ведь прямо впору. Вы, случаем, не волшебник?
Портной смущённо кашлянул.
— Что вы, ваше сиятельство... Этот сюртук я когда-то шил для покойного Ивана Максимовича. Так и не пригодился...
Ипполит на мгновение замолчал, потом кивнул.
— Вот как... Благодарю.
Портной поклонился и ушёл в мастерскую.
Ипполит вернулся за стол и снова взял уже наполненную чашку.
— Так лучше? — спросил он, пряча улыбку за горячим чаем.
Олимпиада спокойно подняла на него глаза.
— Не понимаю, о чём вы, ваше сиятельство.
Она налила чаю и себе, потянулась за ватрушкой.
Их пальцы случайно встретились.
— Простите, ваше сиятельство…
Увидев его взгляд, тут же поправилась:
— Ипполит Максимович.
— Что же произошло, пока я помогал государственные вопросы решать?
Она задумчиво накрутила на палец выбившийся локон.
Ипполит, забыв про чай, несколько секунд смотрел на неё. Потом едва заметно усмехнулся.
— Очень милый семейный жест...
Он улыбнулся.
— Рассказывайте.
Олимпиада тихо вздохнула.
— Что мне, всю свою жизнь вам поведать? Как одно моё появление всем её только портит? И как меня, оказывается, совсем нетрудно... приворожить какой-нибудь безделушкой и отослать подальше, пока... губят моего брата?
— Насчёт того, что вы усложняете жизнь, я бы поспорил, — спокойно ответил Ипполит. — А вот про брата... и безделушки — подробнее.
Он слегка склонил голову.
— Или вы всё ещё спешите уехать?
Светлые глаза смотрели на неё с той самой тёплой усмешкой, от которой хотелось говорить честно.
— Тем более я ещё не позавтракал. Да и вы, полагаю, тоже.
Он бросил взгляд на почти нетронутую чашку.
— Не поверю, что, собираясь тайком бежать из усадьбы, вы подняли среди ночи прислугу, потребовали растопить самовар и подать буженину к четырём утра.
К их столику подошла управляющая чайной, неся на подносе горячие, румяные пироги.
— Ваше сиятельство... отведайте мясного. Только из печи.
Олимпиада улыбнулась.
— И молодца у дверей тоже, пожалуйста, накормите.
Она кивнула в сторону входа.
— Не верьте, если станет уверять, что сыт.
Она повернулась к Ипполиту, немного помолчала и горько вздохнула.
— Про Марка... вам лучше спросить Штольмана.
* * *
— Первый лист написан за три месяца до смерти Марка Антоновича... — тихо сказал Анне Яков.
Он осторожно положил письмо на столик у кровати.
— Дальше вы прочитали? Дневники?
Штольман покачал головой.
— Игнат нашёл только эти два листа. Где остальное — пока неизвестно.
Анна подошла к мужу и молча обняла его за плечи.
Яков сразу притянул её к себе, усадил на колени, укутал полами халата и, закрыв глаза, уткнулся лицом в её волосы.
Немного помолчали.
— Прямо как тогда... — едва слышно сказала Анна. — В вашей… в нашей квартире. Тоже рассвет...
Она чуть повернулась и ласково коснулась затылком его лба.
— Яков... мне кажется, мы чего-то не видим.
Он долго не отвечал.
Потом тихо сказал:
— Да.
— Мы упускаем самое важное.
— Согласен.
Он поднялся, не выпуская её из рук, и бережно отнёс к постели.
* * *
Кавказ.
Дорога к курорту доктора Верховцева постепенно превратилась в узкий коридор между скалами.
— Мы обычно поверху ходили... — негромко признался Богдан, не переставая оглядываться. — Здесь мне как-то... не по себе.
Двое казаков молча спешились и, привычно цепляясь за камни, быстро поднялись на гребень скалы. Теперь они двигались сверху, внимательно осматривая каждую складку ущелья.
Вокруг стояла тишина.
Лишь ветер шевелил редкие кусты да где-то далеко перекликались горные птицы.
Чем дальше они ехали, тем гуще становился запах незнакомых трав.
Алексей невольно поморщился. Прох беспокойно повёл ушами.
Неожиданно ущелье оборвалось.
Отряд выехал в широкую долину, заросшую высокой травой. Вдоль дороги стройными рядами тянулись кипарисы, а чуть поодаль уже виднелись каменные строения курорта.
Оленев резко поднял руку.
— Стой.
Отряд замер.
Несколько секунд Алексей молча всматривался вперёд.
Потом негромко приказал:
— Марков, Стрельников и Хоменко — со мной.
Он перевёл взгляд своих людей.
— Остальные остаются со штабс-капитаном.
Оленев снял полковничий мундир и переоделся в дорожный сюртук. С сожалением оставил кобуру и вместо неё сунул в карман небольшой пистолет.
Ещё раз обвёл взглядом отряд.
— Смотреть в оба, братцы.
Место рядом с полковником тут же занял Марков, люди князя – позади.
Оленев на ходу обернулся.
— Стрельников… сейчас с моим беспокойным Прохором поедете ко всем. Вы оба выдаёте нас с потрохами. Спокойно. Курорт. Воды, травы, горный воздух. Отставить видимое волнение, господа.
Прох недовольно фыркнул, но всё же немного успокоился, а Стрельников хмыкнул и поравнялся с Алексеем.
— Слушаюсь…
— Вы мне сейчас напомнили моего друга… Штольмана. Совсем недавно на наших глазах он превращался в волкодава… Готового... порвать человека.
Ненадолго замолчал.
— Честно говоря, было за что.
Марков хмуро кивнул.
— Если бы рядом не оказалось наших жён, — продолжил Алексей, — мы со Штольманом тогда действительно могли убить человека.
Он посмотрел на Стрельникова уже совершенно серьёзно.
— Но я не об этом... Вы сейчас стали похожи на охотничью собаку, которая чует кабана, но пока его не видит.
Оленев перевёл взгляд на корпуса курорта.
— Нас встречают.
* * *
Вышний Волочёк.
— Ещё чаю, сударыня? Теперь позвольте мне поухаживать за вами.
Ипполит наполнил её чашку и, откинувшись на спинку стула, смотрел на Олимпиаду.
— Интересный у вас портной, ваше сиятельство.
— Иван Никитич? Раньше он служил у нас лакеем. Уже тогда все знали, что одежду он чинит лучше любого мастера. Потом Иван с Настей помогли ему открыть мастерскую.
Светлые глаза по-прежнему смотрели на неё с лёгкой улыбкой.
— О ком ещё мне рассказать? Раз уж о своём побеге вы пока говорить не готовы.
Олимпиада медленно поставила чашку.
— Я не хотела, чтобы через меня могли добраться до близких.
После короткой паузы добавила:
— До вас.
Ипполит чуть приподнял брови.
— Объясните.
Она тяжело вздохнула и отвернулась к окну.
Совсем рассвело. По улице уже спешили первые прохожие, открывались лавки, доносились голоса.
— А вдруг я сейчас... под гипнозом? Или под действием какой-нибудь... булавки?
Она невольно коснулась воротника дорожного платья.
— И всем вам грозит беда. Из-за меня.
Голос стал совсем тихим.
— Как тот мальчик... Петя, которого увёз полковник.
Ипполит не сводил с неё глаз. Потом спокойно спросил:
— Это всё?
Немного помедлив, добавил:
— Или есть ещё причина?
* * *
Настя попыталась осторожно выбраться из-под руки Миронова. Но Пётр даже во сне обнимал её крепко. Стоило ей пошевелиться — сразу просыпался.
Так случилось и теперь.
Он приоткрыл глаза и только сильнее прижал её к себе.
— Не отпущу.
Настя тихо засмеялась.
— Пётр Иванович... мне вставать пора. Уже давно утро.
Он покачал головой, притянул её к себе и вместо ответа принялся целовать.
— Дом проснётся и без хозяйки. Или ты опять, как разбойница, босиком, на цыпочках побежишь в свою комнату?
Он тихо усмехнулся.
— Тебя за эти дни уже все застали. Ну... кроме Олимпиады Тимофеевны. Даже хозяин дома.
И только крепче сжал её в объятиях.
— Не пущу.
Настя погладила его по плечу, прижимаясь щекой.
— Вы сегодня опять поедете в Илькину балку?
Он кивнул, и она сразу почувствовала, как он напрягся.
Настя уткнулась носом ему в шею.
— Нас... и в этот раз не возьмёте?
— Только Анну.
Он чуть отстранился и внимательно посмотрел на неё.
— Настя... ты ведь ни разу не спросила ни меня, ни Штольмана, почему она участвует в расследованиях.
Настя пожала плечами.
— Зная Якова... и немного моего Петра Ивановича... значит, так надо.
Она легко поцеловала его.
— У моего Миронова не может быть обычная племянница.
Улыбнулась.
— А уж судьба Штольмана тем более...
Она ненадолго задумалась.
— Ты бы знал, как нам всем не нравилась его фрейлина. Особенно Ольге.
После короткой паузы добавила:
— И это было совершенно взаимно. Как ни старался Марк Антонович быть с ней любезным... она его просто ненавидела.
Покачала головой.
— До сих пор не понимаю за что. Только при Елене Михайловне становилась сама учтивость.
Пётр слушал очень внимательно.
Настя поцеловала сосредоточенного на мыслях жениха, растрепав и без того взлохмаченную шевелюру.
— Я могу убежать в свою комнату?
Он покачал головой и привлёк к себе.
* * *
Кавказ.
Навстречу Оленеву и его спутникам неспешно шёл горец.
Не доходя нескольких шагов, он остановился и неприветливо оглядел незваных гостей.
— Кто вы, господа?
Оленев мгновенно надел маску скучающего путешественника и ответил лениво, словно разговор его вовсе не занимал:
— Милейший... это и есть тот самый курорт?
— Да, ваше высокоблагородие.
Алексей подвёл коня ближе, будто не видел причины спешиваться.
— Наслышан о вас. Решил по дороге взглянуть. Позови хозяина. Интересуюсь отдыхом.
Горец внимательно осмотрел его с головы до ног, затем перевёл тяжёлый взгляд на Маркова и Стрельникова. На казака Хоменко он даже не посмотрел.
Зато надолго задержался на Прохе.
Белый конь-великан уже начинал нервничать, переступал с ноги на ногу, недовольно поводил ушами, а Оленеву приходилось всё крепче удерживать повод.
В глазах горца мелькнуло что-то похожее на уважение.
Или восхищение.
— Следуйте за мной, господа.
Он указал рукой вперёд.
— Лошадей оставите вон там.
Проха привязывать не стали — это было бесполезно. В случае опасности он вырывал всё, к чему был привязан. Поэтому Хоменко просто остался рядом, держа жеребца под уздцы и внимательно посматривая по сторонам.
Марков со Стрельниковым привычно стряхнули с одежды дорожную пыль.
Оленев же, сохраняя всё тот же лениво-равнодушный вид столичного барина, неторопливо осматривался вокруг.
Преображение было столь убедительным, что человек князя невольно усмехнулся про себя.
Ещё несколько минут назад перед ним ехал опытный боевой полковник, насторожённый, собранный, готовый в любую секунду отдать приказ.
Теперь же рядом шёл праздный вельможа, которому, казалось, наскучило всё на свете.
Марков перехватил взгляд Стрельникова и едва заметно улыбнулся. А в следующее мгновение сам сделался таким невозмутимым, словно всю жизнь только и сопровождал скучающих столичных господ по лечебным курортам.
* * *
Вышний Волочёк.
В чайную стали заходить первые посетители.
Послышались голоса, звон посуды. Кто-то торопился позавтракать перед службой, кто-то — перед дорогой.
Ипполит поднялся.
— Поскольку убедительного ответа о причине вашего побега, сударыня, я так и не услышал...
Он подал Олимпиаде руку.
— ...то провожу нарушительницу моих распоряжений обратно в усадьбу.
Улыбнулся.
— Тем более нам по пути.
Она всё-таки вложила ладонь в его руку.
— А то, что я сказала про предметы... и прочее... вас совсем не убедило?
Он покачал головой.
Потом вдруг улыбнулся совершенно по-мальчишески.
— Хотя...
Он словно что-то вспомнил.
— Был у вас один... зонтик.
На губах появилась задумчивая улыбка.
— Кажется, именно с него и началось наше знакомство. Забавно... Столько лет прошло, а тот зонтик всё ещё вспоминается.
Олимпиада вздохнула.
— Ваше сиятельство... Я серьёзно.
Улыбка исчезла, но взгляд остался таким же спокойным и удивительно тёплым.
— Я тоже.
Он сказал это так просто, что спорить сразу расхотелось.
— Я присмотрю за вами. Не волнуйтесь.
После короткой паузы добавил уже совсем деловым тоном:
— А если вдруг окажется, что ваши опасения небеспочвенны...
Он пожал плечами.
— Изолирую.
На губах появилась едва заметная улыбка.
— У меня как раз пустует целое крыло. Все гости разместились в половине моего племянника.

* * *
— Яков Платонович... вы так и не уснули?
Штольман обернулся.
Словно ждал именно этого тихого голоса.
Быстро подошёл к жене, взял её за руку и подвёл к столу, где с вечера лежали письмо Марка Антоновича и несколько исписанных листов.
— Аня... мне кажется, я понял.
Он осторожно развернул лист с рисунком.
— Помнишь шахматный столик в квартире, которую Марк Антонович оставил нам? Игнат успел его зарисовать.
Анна придвинулась ближе.
Яков молча наблюдал, как она рассматривает рисунок, поворачивает лист то так, то этак, чуть щурится, пытаясь уловить закономерность.
Она долго молчала. Потом тихонько покачала головой и вернула лист мужу.
— Не вижу...
Она виновато улыбнулась.
— Для меня фигуры расставлены как попало. Словно ребёнок начал партию и бросил её на середине.
Она ласково коснулась его щеки.
— А что увидели вы... мой умный Штольман?
Яков ещё несколько секунд смотрел на рисунок, будто боялся, что догадка сейчас ускользнёт.
— Не знаю...
Он медленно провёл пальцем вдоль ряда фигур.
— Вернее... ещё не могу объяснить.
Поднял глаза на Анну.
— Но совершенно уверен: Марк Антонович оставил это не случайно.
Он помолчал.
— И разгадка находится здесь.
Постучал пальцем по рисунку.
— Но зацепка — в Петербурге.
Анна внимательно смотрела на мужа. Она уже слишком хорошо знала этот взгляд.
Так он смотрел только тогда, когда в его голове вдруг складывались кусочки, ещё минуту назад никак не связанные между собой.
— Значит...
— Да.
Он кивнул.
— Нам нужно возвращаться. Закончим здесь всё, что должны, — и сразу уедем.
Анна тихо вздохнула.
Подошла совсем близко и провела по его волосам.
— Если позволит его сиятельство...
Перед глазами обоих словно снова возник Финляндский вокзал.
Князь Головин встретил их сразу после возвращения из Белоострова и Сестрорецка и, даже не позволив заехать домой, увёз всех в Вышний Волочёк.
— Не просто же так он нас здесь запер, Яков.
Штольман задумчиво кивнул.
— Вот именно...
Он снова посмотрел на письмо Арсеньева.
Долго молчал, потом едва слышно произнёс:
— Значит... и Марк Антонович это чувствовал.
Он поднял письмо.
— Они оба чего-то ждали...
**
— Можно мне ознакомиться со вторым листом письма? Первый вы мне уже зачитали.
Яков несколько секунд молчал, потом сложил лист пополам и протянул его жене.
— Остальное... после разговора с князем Ипполитом.
Анна удивлённо посмотрела на него.
— Вот как...
Потом лукаво прищурилась.
— Яков Платонович... мне точно так же тот Штольман когда-то давал читать письмо о смерти своей Нежинской. Прямо по листочку. Что за страсть у вас, господа следователи, к таким тайнам?
Он невольно улыбнулся.
— Не у нас.
— А у кого же?
— У тех, кто эти письма пишет.
Яков едва заметно покачал головой.
— Нет... скорее у тех, о ком они.
Анна спорить не стала и взяла лист.
Никогда не видев своего двоюродного деда — кузена мамы и тёти Липы, — Анна невольно попыталась представить его. Перед глазами сразу возник Марк Антонович таким, каким она однажды увидела его дух на петербургском балу. Затем память подсказала и портрет, висевший в доме Оленевых.
Она улыбнулась.
На плотной бумаге ровным, уверенным почерком было выведено:
«Яков.
Всё, что ты прочтёшь ниже, может показаться тебе либо стариковским бредом, либо следствием усталости, расстроенного воображения... или того огня, что поселился в моей ноге после старой раны.
Доктор уверяет, что всему есть вполне земное объяснение.
Я всей душой хотел бы ему верить.
После смерти графа Михаила Николаевича мне стали сниться странные сны.
Не новые.
Скорее — продолжение того сна, о котором граф рассказал мне незадолго до своей кончины.
Словно история, начавшаяся тогда, не закончилась вместе с ним.
Словно Господь не позволил ей закончиться.
Я всё чаще ловлю себя на мысли, что эти сны даны мне вовсе не для меня самого.
Они будто ищут того, кому надлежит понять их смысл.
Боюсь, сын мой... этим человеком окажешься ты.
Но не один...»
* * *
Кавказ.
Горец проводил незваных гостей в главный корпус.
В длинном, неожиданно чистом коридоре пахло сушёными травами. Сквозь этот терпкий запах едва уловимо пробивалось что-то ещё.
Опиум.
— Подождите, господа... Хозяин сейчас выйдет к вам.
Он ещё раз внимательно оглядел приезжих.
— Желаете чего-нибудь?
В любом другом месте подобное предложение они приняли бы с удовольствием: чаю, кофе, сигару...
Или хотя бы просто воды после пыльной дороги.
Но не здесь.
— Благодарю. Мы подождём доктора.
Всё внутри у Алексея настойчиво било тревогу.
Стрельников едва заметно вытер вспотевшую ладонь о штанину, сохраняя невозмутимое выражение лица.
Марков машинально размял плечо, словно совсем забыл о недавней ране на боку, и незаметно сместился так, чтобы оказаться спиной к полковнику.
Его взгляд неторопливо скользил по дверям, окнам и каждому изгибу длинного коридора.
**
Хозяин вышел из неприметной двери так неожиданно, словно всё это время наблюдал за гостями.
— Господа... рад видеть вас у себя. Чем могу быть полезен?
— Действительный статский советник Оленев.
Алексей слегка наклонил голову.
— Мои спутники — поручик Марков и господин Стрельников.
Пока говорил, он внимательно разглядывал хозяина.
Перед ним стоял почти древний старик, тяжело опиравшийся на массивную деревянную клюку. Рукоять была вырезана так искусно что сразу и не поймёшь — то ли звериная лапа, то ли причудливо изогнутая ветвь.
— Доктор Верховцев, — спокойно представился хозяин. — К вашим услугам.
Он едва заметно улыбнулся.
— Мой помощник сказал, что вы заинтересовались нашим курортом.
— Совершенно верно.
Оленев неторопливо огляделся.
— Любопытное место... И необыкновенно тихое.
Он встретился взглядом с доктором.
— Позволите осмотреться?
Верховцев молча указал клюкой на соседнюю дверь.
Горец тут же распахнул её — это оказался выход на противоположную сторону корпуса.
Стрельников первым шагнул в открытую дверь. Следом неспешно пошёл Оленев, нарочито лениво пропустив доктора вперёд.
— Слышал от местных, что ваш курорт существует уже давно.
Доктор негромко засмеялся. Смех получился сухим, почти каркающим.
— Да... Уже лет сорок лечим нервные болезни.
— И даже войны с разными волнениями вам не помешали?
Алексей оглядел долину.
— Удивительно удачное место.
Верховцев искоса посмотрел на него.
— Господь миловал.
Он слегка опёрся на клюку.
— Да и с людьми я всегда умел... договариваться, ваше высокоблагородие. Во время войны здесь некоторое время лечились офицеры. В мирное же время принимаем всех желающих...
Он чуть усмехнулся.
— Разумеется, тех, кто может себе это позволить.
Они вышли на открытый воздух.
Даже Марков незаметно перевёл дыхание.
Запах опиума почти исчез, уступив место свежему горному воздуху.
Доктор внимательно посмотрел на Оленева.
— Вы сами желаете у нас отдохнуть... или присматриваетесь для кого-то другого?
— Есть у меня один знакомый.
Алексей говорил легко, будто рассуждал вслух.
— Столица его порядком утомила. Думаю, здешний воздух и тишина пришлись бы ему весьма кстати.
Он улыбнулся.
— Да и я, пожалуй, составил бы ему компанию. С супругой... или один. Пока ещё не решил.
Верховцев покачал головой.
— Обычно к нам приезжают без семей.
После короткой паузы добавил:
— Или их привозят.
Он снова встретился взглядом с Оленевым.
— Всё-таки место у нас... не совсем семейное, как вы понимаете. Нервные болезни любят тишину.
Оленев всё с той же ленивой миной согласился.
— А как же вы в одиночку справляетесь с таким большим хозяйством, господин Верховцев?
Старик покачал головой.
— Отчего же один?
В его голосе даже прозвучало лёгкое удивление.
— У меня три сына. Все врачи.
Он поднял клюку и указал вперёд.
— А вот, кстати, и мой наследник.
По дорожке к ним неторопливо приближался высокий мужчина лет пятидесяти.
— Рекомендую. Опытный доктор. Особенно преуспел в лечении нервных расстройств с помощью гипноза.
Подойдя, мужчина приветливо улыбнулся гостям.
— Верховцев. Климентий Панкратович.
Он внимательно посмотрел сначала на Оленева, потом на Маркова.
Улыбка стала чуть шире.
— Постойте...
На мгновение задумался.
— Кажется, мы с вами уже встречались.
Алексей ответил не сразу.
Его лицо осталось таким же спокойным, только взгляд стал холоднее.
— В Затонске, доктор.
После короткой паузы он произнёс уже совсем другим голосом — голосом полковника, а не праздного путешественника:
— Вы были в полицейском управлении. Потом — в гостинице. Мы с вами жили в соседних номерах.
Лицо старшего Верховцева заметно изменилось. Морщины будто заострились, взгляд стал холодным и пронзительным.
Пальцы крепче сжали рукоять клюки.
Климентий едва заметно облизнул пересохшие губы и покосился на отца.
— Удивительное место этот Затонск... — спокойно продолжил Оленев, не сводя с него глаз. — Столько случайных встреч. И событий. Прямо перекрёсток больших дорог.
Клим усмехнулся.
— Направо поедешь... коня потеряешь. В сказках обычно именно так и заканчивается?
Горный ветер слегка взъерошил волосы Алексея.
— Не выйдет, доктор.
Он медленно покачал головой.
— Я в сказки не верю.
*