КАРТИНКА ВТОРАЯ

  3. Наши близкие

   -  Мама?  -  голос дочери звенел-разливался по волшебному терему.  -   Мама! Иди скорее сюда! Здесь такое диво дивное, чудо чудное! И гусь тоже! Совсем, как в книжке!

  Вот теперь Анна сумела улыбнуться по-настоящему. Подите прочь, тягостные думы! Кажется, дочь повстречалась со сказкой наяву, и зовет Анну за собой!

  Как раз накануне, вечером перед сном она читала Верочке байку о волшебном гусе. Причем, дочку впечатлило совсем не то, что побывав главным блюдом на крестьянском обеде, назавтра гусь становился живёхонек-здоровёхонек. Нет, Вера хлопала в ладоши и подпрыгивала в кровати, когда с помощью удивительной птицы изобличили воришек, намертво к нему прилипших. Наследственная тяга к справедливости была у Веры чрезвычайно сильна.  И  -  вот так совпадение!  -  здесь дочку поджидал герой вчерашней сказки!

   И Анна не заставила себя долго ждать, присоединившись к маленькой компании.

   Верочка стояла посреди высокого зала, запрокинув голову, и зачарованно что-то разглядывала. В руках, прижатых к груди, она сжимала маленькую деревянную чурочку. Её они выточили «вместе» с Саушкиным, и Вера наверняка уже придумала применение этому примечательному плоду совместных вдохновенных трудов. Верина шляпка  свалилась и висела на шнурке за спиной, косичка расплелась, в пальтишке застряли стружки, а на обычно серьёзном личике цвела солнечная, широкая улыбка. Дочка была совершенно счастлива!

  При виде столь чистой, безудержной радости у Анны отлегло от сердца настолько, что и она с пробудившимся интересом принялась изучать необычное помещение, куда им довелось попасть.
 

   В павильоне было довольно свежо и дивно пахло пилёным деревом. Яркий, пряный аромат мешался со следами пахучих фимиамов краски и лака, и от этого голова немного шла кругом. Но не одни лишь запахи поспособствовали головокружению  -  от изобилия всякой всячины разбегались глаза.

  Воистину, резное дерево здесь правило бал! Оно мягко играло всеми оттенками мёда и хлеба в неярком свете, изливавшемся сверху, с вершины высокой пирамидальной крыши павильона. Поблёскивали прихотливо изукрашенные спинки и подлокотники низких широких скамей. Сдержанно отсвечивали золотистой охрой нарядные узорчатые наличники на полукруглых оконцах, расположенные на уровне пояса. Сочно лоснились табуреты с боковинками, на которых резец мастера поселил диковинных птиц. В глянцевых вычурных дверцах шкафов, шкафчиков, поставцов, буфетов смутно отражались светильники, с которых бесстрастно взирали совы, усевшиеся рядком, как на толстой ветке. Многочисленные полки и полочки, убранные вышитыми подзорами, ломились от обилия игрушек, посуды, домашней утвари, и каждая вещица была сделана с фантазией и любовью.

  Нарочито простые дощатые стены терема терялись за этим богатством. Мало того, там и сям были развешены вышивки, кружева, ткани, полотенца, какие-то плетёные косицы, сумочки, вымпелы, рушники. Мадемуазель Руссель буквально прикипела к широкой кружевной дорожке, и, кажется, дышать от восторга позабыла.

  Первым взгляд Анны остановило большое, занимавшее весь скат шатра терема полотно  -  то ли ковер, то ли гобелен, то ли лоскутная аппликация. Множество кусочков разнообразнейших оттенков, тщательно подобранных друг к другу по цвету, складывались красочную, выразительную картину: крестьянская девочка с узелком замерла в испуге на краю лесной поляны меж двух маленьких сосенок. Под ноги ей стелятся диковинные травы с резными листьями, из-за толстого ствола высокого дерева выглядывает на полянку стайка крапчатых мухоморов, а из глубины леса за девочкой пристально наблюдает леший. Каждый предмет на картине-ковре был обведён нитяным контуром, что отбрасывал невеликую, но заметную тень. Из-за теней гобелен делался объёмным. При малейшей перемене освещения он начинал «дышать», создавая иллюзию, что у деревьев тихонько покачиваются ветки, по травяному ковру идет легкая рябь, а жители этого сказочного мирка застыли только на мгновенье.

  Соседний скат под кровлей был пуст, а на лавке под ним лежало большое свернутое полотно. По-видимому, оно ожидало, когда отремонтируют ту самую опору, на которой ему и предстояло красоваться.

  Но гораздо больше, чем сокровища волшебного терема, Анну интриговала его хозяйка.

  Зная о том, что Мария Васильевна художник, можно было бы ожидать от неё чего-то этакого, богемного. Не то, чтобы Анна могла похвастаться обширными связями в подобных кругах. С затонских времён, когда среди знакомцев Анны случались столь яркие индивидуальности вроде гимназического учителя рисования  -  язвительнейшего Серафима Фёдоровича Белугина,  -  или незабываемого пьяницы Мазаева, ей довелось пару раз сталкиваться с начинающими гениями живописи на светских приёмах в Париже. Обстоятельства неодолимой силы в лице дядюшки Петра порой заносили Штольманов в сферы, где сыщик и медиум заведомо оказывались не ко двору. Состоявшееся знакомство с господином Коровиным лишь подтвердило сложившееся мнение Анны о некотором... гм... своеобразии и оригинальности, присущих художнической братии.

  И тем не менее, ни во внешности, ни в манерах госпожи Якунчиковой-Вебер не наблюдалось ни тени эпатажа или  склонности к рафинированному декадансу.  Утонченность, сдержанность и благородство  -  вот о чём думалось в первую очередь при взгляде на неё.

  Ни в коей мере нельзя было отнести Марию Васильевну и к суфражисткам:  её роскошные каштановые волосы были собраны в изящную прическу; неброский, но изысканный наряд скроен и сшит по последней парижской моде. Несмотря на полное отсутствие кокетства, она казалась очень мягкой и женственной. 

   Довольно высокая для женщины, тонкокостная и худощавая, она производила впечатление существа хрупкого и надломленного. Она неспешно двигалась, говорила негромко, была тиха и серьёзна. Её бледное лицо с тонкими, аристократическими чертами хранило задумчивое, отрешённое выражение. Большие светлые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, были полны какой-то давней, неизбывной печали. Горькая складочка у рта, затаённая скорбь на исхудалом лице, тонкие руки, бессильно опущенные вдоль тела, полупрозрачные длинные пальцы   -  весь её облик дышал меланхолией. Грусть плотно окутывала её призрачным пологом.   

   Но назвать Марию Васильевну существом не от мира сего язык бы не повернулся. Глубокая печаль не мешала ей смотреть вокруг внимательно, с пристальным, вдумчивым интересом. Отчего-то Анне мнилось, что эта молодая женщина очень любит жизнь и дорожит каждым её мгновеньем. Да вот только радоваться ей у госпожи Якунчиковой не осталось ни сил, ни времени. Она как будто хотела напоследок наглядеться, наслушаться, надышаться  -  чтобы сохранить в памяти всё до последней черточки, оттенка, тона, звука...

  Анна даже глаза прикрыла на минуту  -  настолько острым было внезапное озарение:   пожалуй, Мария Васильевна, не сознавая того, прощается. Прощается с тем, что ей бесконечно дорого, из последних сил пытаясь оттянуть миг окончательного расставания.

   Но сейчас грусть ненадолго отпустила Марию Васильевну из своих обволакивающих объятий. Она улыбалась, чуть рассеянно и задумчиво. Художница стояла рядом с разноцветным майоликовым камином и с немалым удовольствием наблюдала за Верочкой. Нечего и говорить,  восторг девочки пришёлся ей очень по сердцу.

  - Гуси?  -  немного удивлённо переспросила госпожа Якунчикова.  -  Любезная барышня, Вы нашли здесь гусей?

  Правду сказать, Анна тоже не поняла, как Верочка умудрилась разглядеть гусей среди  украшавших терем разнообразнейших существ, настоящих и фантастических. Сама Анна приметила вышитых павлинов и голубей; резных стилизованных жар-птиц и сов; глиняных птичек-свистулек; деревянных петушков и курочек. Да и их мудрено было высмотреть среди прочей живности: лошадок, собак, кошек, коров, овец, белок, медведей, куниц, лис, зайцев и даже львов и леопардов.

  -  А вон,  -  Верочка указала на одну из полочек то ли витрины, то ли буфета,* на которой стояла деревянная чаша-братина. Она и впрямь напоминала птицу с наполовину расправленными крыльями и длинной изогнутой шеей-ручкой.

  -  Действительно, похоже на гуся!  -  согласилась Мария Васильевна. Она сняла сосуд с полки и протянула Верочке. Та сперва пристроила внутрь свою драгоценную чурочку, а потом приняла посудину, обхватив её обеими руками.

   -  Нравится?  -  спросила Мария Васильевна, но вопрос был явно лишним: Верочка любовно вертела ковш так и этак, любуясь плавными обводами чаши.

  -  Забавно,  -  обратилась Мария Васильевна к Анне,  -  мой Стёпа тоже очень птиц отличает. Сейчас ему год и три месяца, а читать вслух и показывать ему картинки я начала, когда ему и полугода не исполнилось. Помнится, прислали мне из России книжку с рисунками Серова.** И Стёпке так его ворона полюбилась, что он научился «кра-кра» говорить!

  -  У нас, правду сказать, немножко иные предпочтения,  -  призналась Анна.  -  В том возрасте Вере больше всего нравилось изображать голосом паровоз: «Чу-чу-чу-чу-чу...»

   -  Паровоз?  -  удивилась госпожа Якунчикова.  -  Барышня? Неожиданно! Что ж, тогда весьма удачно, что вы пришли с визитом именно сегодня. Вот что, милые дамы,  -  Мария Васильевна поманила гостей к себе.  -  Мне настоятельно требуется оценка независимого эксперта!

   На столе рядом с камином стоял большой берестяной короб. Госпожа Якунчикова откинула его крышку и разворошила толстый слой стружки, прикрывавший содержимое тары.

  - А ну-ка, поглядим, что тут у нас? Давайте достанем?

  Мария Васильевна помогла Верочке забраться на скамью, придвинула стол поближе к девочке, и они вместе принялись вытаскивать из коробки что-то, похожее на игрушки. Анна тоже включилась в работу и тогда разглядела, что это были домики, вырезанные из дерева и ярко, празднично раскрашенные. Ни один не походил на другой. Были там маленькие избушки, нарядные терема, дозорные вышки, амбары, церковки с куполами и золочёными крестами, колоколенка с колоколами, крепостные стены с башенками.

  Когда всё это богатство оказалось на столе, гости замерли, любуясь и восхищаясь игрушечными строениями, которые так и тянуло взять в руки, погладить, повертеть и даже на зубок попробовать. Благо, Верочка уже большая, чтобы тащить в рот этакую заманчивую, пряничную красоту!

  -  Ну вот, а теперь как бы нам сложить из этих домиков городок? Попробуем?  -  предложила хозяйка.

  И тут Анна сообразила, что Верочку от этого стола в ближайшее время не оторвать никакими силами. Чего-чего, а кубиков в доме на Гранд-Огюстен хватало в избытке  -  на любой цвет и вкус. И Вера, в отличие от Каримовой дочки Мари, безоговорочно предпочитала их куклам. Но такого конструктора видеть раньше ей точно не доводилось! Кроме того, к любому поручению Верочка всегда относилась основательно и добросовестно. Она тут же принялась за увлекательную работу  -  и чурочка с ковшом в дело пошли!  -  а Анна вновь взялась рассматривать сокровища терема.

   Мадемуазель Руссель так и бродила по залу, зачарованно разглядывая ткани, вышивки и кружева. И Анна, с детства не жаловавшая походы с маменькой по галантерейным лавкам, её даже в чём-то понимала. Трудно было устоять при виде такой необычной, нарядной, сказочной красоты. 

   -  Боже мой! Да тут у вас и впрямь как в ларце, полном драгоценностей! И всё какое-то... Как русским духом напитанное, отрадное, живое!  -  воскликнула Анна.  -  Глядишь  -  и сердце радуется! Кто бы мог подумать, что обыкновенная утварь может стать настоящим искусством?   

  Мария Васильевна чуть помедлила и осторожно спросила:   

  -  Заранее прошу прощения, если поступаю неделикатно, но всё же осмелюсь поинтересоваться: как долго Вы не были в России?

   -  В этом нет особенного секрета,  -  пожала плечами Анна.  -  Уж лет десять, как мы покинули Родину. Путь назад нам закрыт.

  - Значит, в этом отношении мне больше посчастливилось,  -  вздохнула госпожа Якунчикова.  -  Я могу изредка вырываться домой, хотя бы летом и ранней осенью. В иное время поездки в нашу северную страну мне запрещены. Климат неподходящий. Но  -  не было счастья, да несчастье помогло! Долгие перерывы позволили кое-что понять. Есть вещи, настолько привычные нашему глазу, что перестают быть видимыми. Когда они ежедневно, ежечасно тебя окружают, их воспринимаешь, как данность. Но стоит уехать надолго, а потом воротиться  -  и глаза открываются. Удивительно, но только в Париже, вдали от родных сердцу мест я и ощутила и осознала в полной мере неброскую красоту и прелесть самых обыденных мелочей там, дома. Мне кажется, и Вы это чувствуете сейчас.

  Непрошенная мысль болезненно кольнула душу тупой иглой тревоги. Пусть Мария Васильевна говорит совершенно, совершенно о другом! Совсем не о том, что человеку свойственно по прошествии лет забывать плохое и помнить о хорошем. Не о том, что порой проще любить эти воспоминания, а не тех, кто находится рядом. Не о том, что встреча с прошлой привязанностью может воскресить и воспламенить былые чувства. Но на ум настойчиво просится, что у Якова и без смягчающего воздействия времени и разлуки есть одно удивительное свойство  -  не помнить зла, что причинили ему самому. Никогда, ни словом не упрекнул он Анну за её необдуманные поступки, из-за которых ему пришлось рисковать жизнью! А если взять ту же Нину Аркадьевну? Кажется, в умении втравлять Штольмана в крупные неприятности она перещеголяла даже Анну! А Яков, тем не менее, и при последней встрече в Индии безотказно спасал Нежинскую из крайне затруднительного положения!

  Да что ж такое-то, любое слово — льёт воду на мельницу Анниных страхов! Не станет Анна сейчас об этом думать, не станет, и всё! Чем без конца прокручивать в голове собственные заботы, следовало бы уделить больше внимания собеседнице, постараться разгадать, что её гнетёт и поразмыслить, как и чем ей помочь.     

  А госпожа Якунчикова, не заметив кратковременного замешательства Анны, продолжала свой рассказ:

 
  -  Постоянно живу в Париже, как и вы, больше десяти лет, но душа по-прежнему тянется к русской жизни и природе. Художественное пространство Франции велико и многообразно, но, откровенно говоря, меня начинают утомлять принятая здесь нарочитая утончённость форм и искание оригинальности. Порой кажется, что стремление отличиться во что бы то ни стало выхолащивает самую суть искусства. Хочется родной простоты, ясности, хочется глотнуть живой воды, умыться ею и смыть всё наносное.

  Мария Васильевна не интересничала, не строила из себя искушенного ценителя. Она искренне и просто делилась с Анной своими размышлениями.  Анна решительно отбросила муторные, давящие мысли и включилась в занятную беседу:

  -  А вы знаете, здесь и впрямь такое чувство, будто пьёшь родниковую воду. Разве что зубы от холода не ломит, но свежесть и радость те же! Откуда взялись все эти чудесные вещи? Они явно изготовлены совсем недавно!

 
  -  О, это долгая история,  -  Мария Васильевна окинула павильон рассеянным взором.  -    Правду сказать, когда много лет назад мы увлеклись народным творчеством, о Всемирной парижской выставке мы и не помышляли. Всё начиналось в столярных мастерских Елизаветы Григорьевны Мамонтовой в Абрамцево. В те поры их возглавила моя наставница, мой друг, Елена Дмитриевна Поленова.***

  Тут голос Марии Васильевны отчего-то дрогнул и пресёкся. После минутной паузы она, справившись с непонятным волнением, продолжила: 

  -  Прежде в мастерских изготавливали довольно рядовые, утилитарные вещи. Но с приходом Елены Дмитриевны стиль изделий изменился. Он стал воистину «поленовским»  -  и одновременно народным.  Елена Дмитриевна быстро убедила наш абрамцевский кружок начать украшать продукцию резными орнаментами. Как и в том, что совсем не обязательно чересчур добросовестно подражать модным моделям из увражей и журналов. И скрупулёзные копии старинных произведений крестьянских мастеров её не устраивали.

  Мария Васильевна не просто рассказывала  -  она всматривалась в минувшее. На губах её блуждала задумчивая улыбка, и радость светлых воспоминаний мешалась в ней со щемящей печалью.

  -  С лёгкой руки Елены Дмитриевны в мастерских сложился иной порядок. Сперва всё наше абрамцевское содружество рыскало по окрестным деревням, а потом мы тащили в мастерские то, что смогли разыскать и выкупить. А что не могли  -  фотографировали и зарисовывали. Следом за дело брались художники. Они подхватывали народное творчество, пропускали через ум и душу, бережно его перерабатывали. А затем  -  воплощали в эскизах собственные фантазии, сохранив каноны красоты русского искусства. Затем эскизы отправлялись к мастерам-резчикам, и они уже изготавливали мебель и всякую всячину. А Елена Дмитриевна была душой и сердцем чудесных метаморфоз.

  «Была?  -  пронеслось в голове у Анны.   -  Уж не о своей ли наставнице горюет Мария Васильевна?»

  Всколыхнувшиеся дорогие воспоминания словно зажгли и ободрили госпожу Якунчикову. Голос её зазвучал уверенней, бледные щёки окрасил слабый румянец:

  -  Мне посчастливилось стать свидетельницей, как рождались сказочные шедевры. Ах, какие орнаменты для вышивок выдумывала Елена Дмитриевна! От них, кажется, особый аромат исходил. Восхитительные по краскам, тонкие, фантастичные  -  ими можно было любоваться бесконечно! И резьбе по дереву она отдавала дань.  Из-под её карандаша вышло больше ста эскизов резной мебели в русском стиле! Мебель по её эскизам расходилась, как горячие пирожки! И трудно было разграничить, где кончалось народное и начиналось её собственное творчество. Она пыталась этого добиться, и это ей блестяще удалось. Анна Викторовна, вдумайтесь только: в те времена, ещё лет двадцать назад русский стиль никто у нас не понимал. Мало того, его презирали, в грязь втаптывали! И вот появляется женщина, у которой вдруг находятся и необычайные знания, и необычайная фантазия, и необычайная любовь  -  даже страсть!  -  к национальному складу, формам, краскам. Она появляется, и, ничтоже сумняшеся, переиначивает существующее положение вещей!

  По первому впечатлению Мария Васильевна не показалась Анне чрезмерно склонной откровенничать с первым встречным-поперечным. Но, видно, возможность поделиться с благодарным слушателем  -  а слушала Анна очень внимательно,  -  рассказом о дорогом человеке растопила скованность и сдержанность госпожи Якунчиковой.  Воистину, ей страстно хотелось, чтобы её друга и наставницу помнили и воздавали ей должное как можно больше людей и вне круга коллег и единомышленников. Такие глубокие любовь и преданность нельзя было не уважать, нельзя было ими не восхититься.

  - Ах, кажется, я слишком увлеклась и отвлеклась,  -  спохватилась Мария Васильевна и смущённо улыбнулась. Но, к счастью, отгораживаться прежней стеночкой отстранённости не сочла нужным.  -   Мы ведь говорим о том, что здесь красуется, верно?

   Она обвела взглядом нагруженные утварью полки, погладила полированную столешницу, провела пальцем по резным завиткам, заботливо поправила матерчатый свёрток.

  -  Так вот, всё, что вы тут видите, сделано крестьянами-кустарями, талантами вроде нашего Егора. Частью в Абрамцево, частью  -  в Талашкино, в мастерских Марии Клавдиевны Тенишевой.**4 Там и там резчики, вышивальщицы, гончары работали по эскизам художников. Вот, например, эти скамьи, табуретки и шкатулки сперва нарисовал господин Головин.**5 Вы еще успеете с ним познакомится, он тоже здесь работает. Изразцовую печку придумал господин Врубель**6. У него замечательно получаются проекты для гончарной мастерской. Рисунки для вышивок разрабатывали госпожа Давыдова, моя свояченица Мария Фёдоровна Якунчикова и, конечно...  -   тут голос Марии Васильевны снова задрожал, -  Елена Дмитриевна.

  Положительно, не упомянуть о своей наставнице, обойти её вниманием было немыслимо для Марии Васильевны!

  -  В 1889-м году она побывала на предыдущей Всемирной парижской выставке. И вот тогда-то она и загорелась идеей  представить народное творчество на следующей экспозиции. Загорелась, и меня увлекла. Мы мечтали, надеялись, строили грандиозные планы... У Елены Дмитриевны был какой-то особый дар  -  вдохновлять и внушать веру в себя. Кажется, в любом препятствии она находила то, что, вопреки помехам, помогало двигаться вперёд, в нужном направлении. «Невозможно чаще бывать дома? Живите за границей, наслаждайтесь, вдохновляйтесь ею, а работы присылайте в Россию, и всё будет чудесно! Не приняли очередную картину на выставку? Не беда, и не очень важно! Важнее  -  довести работу и показать её чужим людям. И работать, непременно работать! Пробовать, спотыкаться, ошибаться  -  но не останавливаться!»  Мне безумно, безумно жаль, что виделись мы не так часто, как хотелось бы  -  мне здоровье не позволяло чаще приезжать в Россию, ей  -  жизненные обстоятельства бывать за границей. А потом я вышла замуж, и новые хлопоты и заботы несколько потеснили прежние занятия. Елена Дмитриевна начала серьёзно хворать, и путешествовать ей стало совсем затруднительно. Предполагали, что виной всему сильное переутомление... Но, удивительное дело! Оказалось, что можно редко видаться, а связь внутренняя остаётся и только крепнет...

  У Анны снова нехорошо сжалось сердце, но она без колебаний отмела промелькнувшее в голове навязчивое сравнение. Вот уж не ко времени! Как знать, как долго Мария Васильевна носит в себе боль потери  -  а в этом Анна уже почти не сомневалась,  -   которая не даёт ей дышать полной грудью? Если участливо выслушать наболевшее, может, ей станет легче?  Это самое меньшее, что Анна может для неё сделать.

  Мария Васильевна говорила торопливо, чуть задыхаясь. Должно быть, она опасалась, что если она остановится, то нежданная отвага откровения, отвага отчаяния,  -  её немедленно оставит.

  -  Последний раз мы встретились в Париже. Елена Дмитриевна почувствовала себя лучше, и рискнула приехать ко мне, поработать в моей мастерской. Здесь-то она и продолжила создавать эскизы для Кустарного павильона, разрабатывала обложку для журнала «Мир искусства». Слыхали о таком?

  Анна кивнула в ответ. Не только слышала, но и видела. Благодаря дядюшке и Якову библиотека в доме на Гранд Огюстен хоть и с некоторым запозданием, но регулярно пополнялась российскими изданиями.

  -  Она и меня рекомендовала господину Дягилеву. Сама она выполнить работу уже не смогла  -  силы её таяли. Но отчего-то надежды на счастливый исход не угасали до последнего! Когда мы расставались,  казалось, ничто не предвещало беды. А может, мне просто очень хотелось, чтобы планы на будущее осуществились, чтобы всё было хорошо? Не знаю...  Елена Дмитриевна вернулась домой, чтобы там продолжить подготовку к выставке, а мне предстояло ожидать разрешения от бремени.  Мой долгожданный Стёпа родился в 7-го ноября. Вымечтанное счастье  -  случилось!

  Даже сейчас, в момент острого душевного надрыва, лицо Марии Васильевны смягчилось, а глаза зажглись тёплым светом.

  -  Сынуля, радость моя, как быстро он рос, каждый день менялся! Вот ему уж пять дней, вот и неделя! Мне всё время казалось, что это происходит не со мной, что я очутилась в своём давнем видении... Когда о ребёнке не приходилось ещё и мечтать, мне однажды привиделся необыкновенно яркий, чёткий сон: в открытом окне лиловая сирень, на полу полосы солнечного света, напротив окна  -  женщина на постели со спящим младенцем на руках. И вот теперь я наяву смотрела в тёмное вечернее окно, и в отражении видела себя, и Стёпка тихонько посапывал мне в плечо... Счастье казалось необъятным, беспредельным... Правда, я и не предполагала, что иметь ребёнка  -  такое адское беспокойство, напряжение всех душевных сил... Вам тоже довелось изведать, как дорого стоит появление детей на свет,  -  Мария Васильевна покосилась на Верочку, упоённо возившуюся с необыкновенными игрушками.  -  А после  -  бесконечные нравственные мучения. Одна мысль грызёт и изводит непрерывно -  как бы его не потерять...

  Мария Васильевна задохнулась и прижала дрожащие пальцы к губам. Как остро она вновь переживает то, что случилось когда-то! Или дело не только в событиях почти полуторагодичной давности?

  Анне сделалось чуточку совестно. Помнится, не испытывала она нестерпимой тревоги ни при рождении Мити, ни при появлении на свет Верочки. Отчего-то пребывала она в твёрдой уверенности, что всё будет хорошо. Наверно, тому причиной видение о прогулке в кремовом городе с подросшими детьми, пришедшее к ней в Затонске. Похоже, все страхи за детей и Анну заодно достались на долю Якова. Во всяком случае, страх взять Митю на руки  -  совершенно точно.

   Мария Васильевна уронила руки и уставилась в пространство невидящим взглядом.

  -  Тем сокрушительней оказался удар. А беда пришла, откуда не ждали. Совершенно случайно, из письма сестры к нашей матери я узнала, что Елена Дмитриевна умерла чуть ли не в самый день рождения моего сына... Они скрывали от меня её кончину! Моей восторженной радости как не бывало. Елены Дмитриевны не стало навсегда, навсегда... Всё самое дорогое было с ней связано... Вещи потеряли для меня аромат, жизнь потускнела, утратила краски...

  Сломленная горем женщина судорожно вздохнула и перевела полные боли глаза на Анну:

  -  Кому, как не мне надобно было продолжить начатую ею работу?  -  вопросила она то ли себя самоё, то ли собеседницу.  -  Она вложила в неё все силы, весь свой безграничный талант, волю, энергию, вкус... Вы знаете, есть художники, которые умеют писать быстро, с налёта. Вот Константин Алексеевич  -  он работает стремительно, моментально ухватывая чудное мгновенье в своих картинах. А мы с Еленой Дмитриевной работали подолгу. Ловили состояние, когда пишется с удовольствием, без натуги. Работа художника  -  вещь капризная, вдохновения ждать приходится. Никогда не знаешь, что его вызовет, когда оно придет  -  мимолётное, призрачное. Мы и называли его «общением с призраком», считали его нашим общим ветреным приятелем. Придёт, подразнит, увлечёт  -  а не другой день уж нет его. Упорхнул, оставил по себе лишь зарисовки да наброски. «Ничего,  -  утешала я себя,  -  должно статься, он к Елене Дмитриевне погостить отправился, а не гуляет зря!»  Теперь же... Оба мои друга где-то там, в невозвратной дали. А я... Я здесь должна завершить задуманное вместе.

  Мария Васильевна прервалась и отвернулась, борясь с волнением, но справилась с собой и и горячо продолжила:

  -  Здесь везде, буквально везде видны фантазия Елены Дмитриевны, её безупречный вкус! Смотрите, вот этот шкаф и светильники с совами сделаны по её эскизам! А вот эта вышивка выполнена под её присмотром,  -  Мария Васильевна приблизилась к запримеченному Анной коврику с павлинами и леопардами и бережно к нему прикоснулась.  -  Одуванчики на полотенце тоже вышиты по её рисунку. А здесь...  -  госпожа Якунчикова подошла к лавке, на которой лежал внушительный свёрток ткани  -  один из любимых её сюжетов. Только воплотить его в этой форме она не успела.

  Мария Васильевна осторожно развернула большое полотнище и накинула на спинку скамьи. По размером оно совпадало с гобеленом, уже занявшим своё место на стене терема, но изображалась на нём совсем иная картина. Под раскидистой яблоней с золотыми яблоками на ветвях сидел в пол-оборота тёмноволосый юноша в долгополом узорчатом кафтане и красных сапожках и смотрел на парящую над ним жар-птицу. На фоне тёмного неба с вершинами мрачных елей волшебная птица горела особенно ярко.

   -  По своей занятости Елена Дмитриевна мало успевала читать: слишком много работала, всецело отдавалась творчеству, и на чтение времени не хватало. Но сказки, былины, легенды были её отдушиной... Их она очень любила. Вплоть до того, что взялась их иллюстрировать. Помнится, она сетовала, что русские дети растут на книжках английских и немецких сказок с картинками, а для наших иллюстраторов народных русских сказок будто и вовсе не существует! И какие прелестные рисунки выходили из-под её карандаша! И гусей-лебедей  -  Мария Васильевна мельком глянула на притихшую Верочку, целиком поглощенную строительством городка, и слабо улыбнулась,  -  рисовала не раз. И всё же жар-птица у неё любимый персонаж.

  -  Но ведь этот гобелен закончен?  -  тихо молвила Анна, внимательно разглядывая искусную работу. Ковёр был выполнен в той же технике, что и лоскутная картина с девочкой и лешим и определённо готов к экспонированию.

  - Закончен... -  кивнула Мария Васильевна и крепко стиснула задрожавшие руки.  -  Я... Боюсь, что я совершила опрометчивый поступок. Поступила необдуманно, поспешно, неразумно...  В каком-то помрачении, не иначе,  - насмелилась, и по иллюстрации Елены Дмитриевны сама подготовила эскиз для лоскутного панно. Прошлым летом оба гобелена вышили в Наре, в доме моей свояченицы, а я присматривала за работой. И вот теперь мы собираемся выставить «Иванушку-дурачка» за авторством Елены Дмитриевны... Господи, я бы, кажется, всё отдала, лишь бы знать  -  как бы она к этому отнеслась? Вот, спохватилась, мучаюсь теперь  -  что же я натворила?...

  И она отвернулась, украдкой смахивая набежавшие слёзы.

    Как ни тяжело было вспоминать о расследовании, случившемся далёкой осенью в затонском поместье несчастного драматурга Гребнева, но разворошенная нынче память сама собой вернула Анну в усадьбу и развернула перед ней вереницу действующих лиц давней трагедии. А среди них  -  господин Тропинин, во всей красе.

  В который уже раз Анна поразилась, до чего разные люди живут на свете. Удивительное дело! Знаменитый писатель не обинуясь, даже глазом не моргнув, присвоил себе пьесу начинающего автора, а после, чтобы замести следы, до смертоубийства опустился! Ради чужой, украденной славы он счел себя в праве лишить человека не только признания, но и жизни! А Мария Васильевна терзается от страха, что недостаточно верно воплотила замысел ушедшей сподвижницы и друга и не помышляя приписать себе хоть малую толику заслуг! Никогда Анна не перестанет верить, что в природе человеческой высоты преданности и самоотречения  -  правило, а глубины низости  -  исключение! И Мария Васильевна  -  ярчайшее тому подтверждение. Но как бы её утешить и ободрить?

  -  Отчего же Вы терзаетесь? Разве это не прекрасно, что работу Вашей наставницы увидит теперь множество народу? Что за беда, если её рисунок, пусть и пройдя через Ваши руки, обрёл иное, новое воплощение?  -  воскликнула Анна.

  -  А если я сделала что-нибудь не так, как хотелось бы Елене Дмитриевне?

  -  Но кому, как не Вам знать её замыслы, если вы вместе затевали всю эту историю?

  -  Как бы мне хотелось, чтобы Вы были правы...

  -  Конечно, я права! Иначе и быть не может!  -  Анна постаралась вложить в свои слова всю доступную ей убедительность.

  Услышав столь категоричное заявление, Мария Васильевна слабо улыбнулась:

  -  Да всё бы ничего... Я бы справилась с сомнениями. К чему уповать на несбыточное? Что бы сказала Елена Дмитриевна, я никогда не узнаю. Но как-то всё одно к одному стягивается  -  мой Степа разболелся. Уж вторая неделя, как хворает. И, боюсь, это не просто простуда. Мне иногда кажется, что судьба вознамерилась меня проучить.

  -  Господи, да за что же?  -  протестующе вскричала Анна.

-  За то, что так эгоистично предаюсь работе в ущерб Стёпе!  -  Мария Васильевна почти выкрикнула то, что измучило её до предела. Остановилась, прикрыв глаза, борясь с подступающими рыданиями, и быстро оглянулась на Верочку. Та, к счастью, слишком увлеклась, чтобы прислушиваться к разговору взрослых. Госпожа Якунчикова неимоверным усилием воли справилась с отчаянием и добавила, понизив голос:

   -  За то, что не всецело поглощена материнским чувством, что не только ребёнок стоит в центре моего мира. За то, что разрываюсь между сыном и долгом перед ушедшим другом. На терзания уходит слишком много нервных сил... Слишком велика и неожиданна эта доза мщения от судьбы... Ох, бедный мой ребёныш... Ещё и распорка, как нарочно, сломалась, гобелен никак не закрепишь...  А время идёт...

   От этакого признания Анна буквально онемела. Что тут можно было сказать? Как убедить отчаявшуюся женщину не падать духом и не надумывать себе несуществующих грехов?  Ничего не шло на ум, кроме расхожих банальностей вроде «Бог милостив, всё образуется!» Куда как весомое утешение для матери, которая сама не своя от вымышленной вины и безумного страха за жизнь сына!

  Положение усугублялось тем, что,  надо полагать, Мария Васильевна искренне разделяла расхожие взгляды на предназначение женщины. Любить, служить, во всём подчиняться мужу, растить его детей, не помышляя о чем-то ином вне чётко очерченных границ  -   предписано женщине с сотворения мира. Дом и семейный очаг  -  вот её настоящее, природой указанное место. Но талант и призвание Марии Васильевны вывели её за пределы традиционного круга. И теперь она казнит себя, считая причиной приключившейся болезни сына намерение каких-то мифических грозных сил наказать её за то, что посмела нарушить вековой порядок!

  Анну порой удивляло, как непреклонно общественное мнение  -  в лице той же Марии Тимофеевны, например,  -  требовало от женщины полного самоотречения и растворения в семье и детях. Кажется, мама и до сих пор надеется, что Анна когда-нибудь образумится, подчинившись её настойчивым призывам. Помнится, когда родилась Верочка, Мария Тимофеевна воскликнула: «Надо же! Хотя бы девочка родилась не в разгар какого-нибудь расследования! Аня, теперь ты просто обязана оставить все эти глупости! Пора, пора остепениться и заняться воспитанием детей!» Интересно, как их воспитывают те дамы, которых всецело одобряет мама? Ходят за ними по пятам, сдувая пылинки и предупреждая любые желания?

  В первый свой приезд в Париж мама даже попыталась окружить подобной заботой Митю, но добилась лишь того, что он так и норовил от неё удрать, вежливо и терпеливо, но решительно уворачиваясь от чрезмерной опеки. А Верочка, несмотря на юный возраст, сама кого хочешь воспитает...

  Наверно, у них с Яковом какие-то особенные дети. С самых первых дней они стали для родителей настоящими друзьями, без скидок на возраст. «Я воспитываю своих детей»,  -  по отношению к ним звучит даже как-то нелепо! Зачем их воспитывать? Надобно вместе с ними учиться, расти, меняться. Быть рядом и подставлять плечо, случись такая необходимость. Разделять радости и печали, познавать этот мир и просто жить. И отчего-то Анну совесть не мучает от того, что никак не выйдет из неё идеальной матери, достойной всеобщего одобрения.     

  Но вольно ж Анне рассуждать о преувеличенном, неумеренном попечении, когда их дети, к великому счастью родителей, болеют до крайности редко! А случись этакая беда   -  всегда рядом милый Александр Францевич, самый лучший в мире доктор! Как бы ему Стёпу показать? Доктор Милц обязательно разберётся, что за хворь приключилась с мальчиком.

  Но серьёзная болезнь многое меняет. Немудрено, что Мария Васильевна изводится мыслью, что не додала она сыну времени, внимания, любви, нежности пока он здесь, с ней... Тем более, теперь, когда боль потери дорогого человека ещё слишком свежа и остра...

  Лихорадочно обдумывая ответ, Анна пропустила момент, когда в зале ощутимо похолодало. Свет, и без того приглушённый, померк. Пронизывающий сквозняк прошёлся по обнаженной шее и разметал выбившиеся из причёски пряди.
 

  Тем временем Мария Васильевна торопливо отёрла глаза, пытаясь успокоиться, и виновато произнесла:

  -  Простите меня, Анна Викторовна... Как-то неожиданно для себя я расклеилась и выложила Вам собственные страхи и треволнения... Непозволительно, просто-напросто недопустимо с моей стороны...     

  -  Будет Вам, Мария Васильевна. И не отчаивайтесь заранее, прошу Вас! Сдаётся мне, Вы получите ответы на часть Ваших вопросов, и довольно скоро...  -  торопливо проговорила Анна, озираясь и выискивая источник потустороннего дуновения.

  В удивлении Мария Васильевна открыла было рот, чтобы что-то спросить, но Анна жестом призвала её к молчанию. Перед ней уже соткался призрак немолодой женщины, и не было нужды гадать, чья душа явилась без зова.

  Несомненно, то был дух незаурядной женщины. Простое, глухое чёрное платье. Волосы, наскоро собранные  в низкий узел. Мягкие черты чуть отёчного лица. Прямой, испытующий, спокойный  взгляд. Когда-то в уголках пухлого рта обретались милые ямочки, но теперь кончики губ опустились вниз, явственно показывая, что в конце жизни улыбка была редкой гостьей на этом утомлённом, осунувшемся лице.

  Усталостью, бесконечной усталостью веяло от всей грузноватой фигуры призрака. Бремя нездоровья наложило на Елену Васильевну свою несмываемую печать. Но отчего-то  не слабость, не бессилие угадывались в этом облике, а упрямая стойкость человека, который сохранял непокорённую волю к жизни до последнего её мгновения. Как бы ни был тяжел и мучителен недуг, ставший причиной безвременной кончины, Елена Дмитриевна приняла свою участь, не утратив ни грана внутреннего достоинства, недюжинного мужества, стоического терпения.

  Госпожа Поленова лёгким поклоном поприветствовала Анну и перевела изменившийся взгляд на Марию Васильевну. Она смотрела на неё с какой-то щемящей, истинно материнской нерастраченной нежностью и тихой, неизъяснимой грустью.

  -  Славная, добрая, чУдная Мария Васильевна! Родная, чуткая душа! Разве могла она сделать что-то неверно?  -  госпожа Поленова обернулась и  отыскала глазами гобелен.  -  Благодарность мою словами не выразить...   -  произнесла она тихим, чуть надтреснутым голосом.

  Потом печально понурилась и невесело добавила:

  -  А нашла бы слова  -  как же я ей скажу? Не услышит она меня больше... Вот горе горькое...

  -  Но я-то могу! Могу передать Ваши слова!  -  немедленно встрепенулась Анна.

  -  Она не поверит. Испугается. Одна мысль о мистике всегда вызывала у ней ужас.   -  безнадёжно покачала головой госпожа Поленова.

  Силуэт её начал расплываться, и Анна взмолилась:

  -  Нет-нет, не уходите! Мы что-нибудь придумаем! А что, если... если Вы покажете мне то, что знали вы обе? А я нарисую! Я смогу повторить, правда! И покажу Марии Васильевне! Может, тогда она поверит, что Вы здесь, рядом?

  А та почувствовала что-то неладное.

  -  Что происходит? С кем Вы разговариваете?   -  встревожилась госпожа Якунчикова, попятившись от Анны.   

  В руках у духа Елены Дмитриевны появился небольшой рисунок. Лёгкими штрихами на нём был намечен худенький  большеглазый мальчик с нимбом над остриженной в скобку светлой головой. Он стоял под тоненьким деревцем с редкими ветками-прутиками, а за ним горбилась часовенка с двумя главками. В отдалении тёмные ели сторожили покой и тишь, разлитые в рисунке.

  -  Минуту! Пожалуйста, дайте мне одну минуту!  -  потребовала Анна, второпях путаясь в завязках и выдирая из сумочки неразлучный блокнот.. Во время беседы они с госпожой Якунчиковой незаметно отошли от стола, за которым Верочка вдохновенно строила городок, в противоположный угол зала. К тому же к дочке, нагулявшись по павильону,  присоединилась мадемуазель Руссель, что было сейчас весьма кстати. Обе барышни время от времени тихонько перешёптывались и были полностью поглощены завлекательным занятием.

  Анна наспех устроилась на скамье под окошком и взялась за карандаш. Часто взглядывая на листок в руках Елены Дмитриевны, она быстро копировала набросок.

  Взгляд Марии Васильевны прикипел к рисунку, проявлявшемуся под кончиком Анниного карандаша.  Расширенными от изумления глазами она следила, как на бумаге возникает вне всякого сомнения хорошо ей знакомый  эскиз.

  -  От... Откуда Вы... Да как такое возможно?  -  в полной растерянности твердила госпожа Якунчикова, неосознанно подступая ближе и ближе. Её, как магнитом, тянуло к рисунку.  -  Вы не могли увидать его раньше! Елена Дмитриевна набросала этот эскиз, когда предложила господину Нестерову нарисовать сцены из жизни юного Сергия Радонежского!**7 И больше никому рисунок не показывала! Он у её брата хранится, в России! нигде не показывала «Видение»! Оно хранится у её брата, в России!

   -  Верно,  -  согласилась Анна,  -  никак не могла. Сейчас я вижу рисунок в первый раз. Елена Дмитриевна стоит передо мной и держит его в руках.

  -  Елена Дмитриевна... Стоит перед Вами...   -  видно, колени у госпожи Якунчиковой подломились: она упала на скамью рядом с Анной.

  - Дух Елены Дмитриевны,  -  осторожно поправила Анна. Хотя, что уж теперь осторожничать...

  - Боже мой, так это правда? Всё это...  -  Мария Васильевна неопределённо взмахнула руками,  -  потустороннее начало, призраки, то, что обычные люди не могут уловить с помощью наших жалких органов чувств  -  существует на самом деле?  А Вы? Вам доступно видеть невидимое?

  - Я  -  медиум. И они приходят ко мне. Иногда без зова, как сейчас.

  Дух госпожи Поленовой подплыл ближе, обдав Анну новой волной запредельного холода:

  -  Напомните Марии Васильевне  -  не сама ли она рассуждала о том, что глаза  -  всего лишь помощник? О том, что вряд ли мы видим хотя бы стотысячную часть того, что существует? О том... Нет, положительно, это невыносимо! Быть рядом и не иметь возможности поговорить, как прежде! Но ведь есть способ...

  Глаза призрачной женщины остановились на Анне с отчаянной, неистовой мольбой. «Пожалуйста, пожалуйста»,  -  шептали бескровные губы.

  Что оставалось делать? Анна склонила голову, кивком принимая невообразимую просьбу. «Штольман раскипятится... Шуму будет! Но, по крайней мере, сегодня меня о вселении предварительно попросили»,  -  обречённо подумала Анна, проваливаясь в черноту и беспамятство.     

Примечания:

  *  Гобелен «Девочка и леший» и полка-лавочка для игрушек, выполненные по эскизам М.В.Якунчиковой-Вебер, были удостоены серебряных медалей Всемирной парижской выставки 1900 года. «Госпожа Якунчикова-Вебер следила за окрашиванием полотна - требовалось благополучно преодолеть определенные трудности с получением правильных оттенков зеленого. Вырезание и закрепление всех тканевых фрагментов, необходимые для создания этого большого произведения, с технической точки зрения казались почти непосильной задачей: но все это художница сделала самостоятельно, оставив Настасье Иванчук из Соломенки [вышивальной мастерской в селе Соломенка] только контуры»  - писала журналистка Нетте Пикок, близкий друг Поленовой и Якунчиковой о создании гобелена.

  **  Серов Валентин Александрович (1865-1911), русский живописец и график, мастер портрета, академик Императорской Академии художеств. Очень любил рисовать животных, особенно лошадей, и был выдающимся анималистом.

  **3  Елена Дмитриевна Поленова (1850-1898), русская художница, график, живописец, мастер декоративного дизайна, одна из первых художников-иллюстраторов детской книги в России, одна из основоположников стиля модерн в русском искусстве. Сестра живописца В. Д. Поленова.

  **4 Мария Клавдиевна Тенишева (1858-1928)  -  русская дворянка, общественная деятельница, художница-эмальер, преподавательница, меценат и коллекционер.

  **5  Александр Яковлевич Головин (1863-1930)  -  русский советский художник, сценограф, декоратор, народный артист Республики (1928), действительный член Академии художеств (1912) 

  **6  Михаил Александрович Врубель (1856-1910) — русский художник рубежа XIX–XX веков, представитель русского модерна и символизма.
Работал практически во всех видах и жанрах изобразительного искусства: живописи, графике, декоративно-прикладном искусстве, скульптуре, театральном искусстве. В 1900 году на Всемирной парижской выставке в Кустарном отделе были выставлены изготовленные Врубелем камины, украшенные майоликой. Они получили золотую медаль и были куплены французским правительством.

  **7   Действительно, идею для написания картины «Видение отроку Варфоломею» подсказала Михаилу Нестерову художница Е. Д. Поленова. Она задумала издавать иллюстрированные жития святых для народа и предложила Нестерову, который всегда горячо интересовался религиозными сюжетами,  принять участие в этом начинании. К сожалению, с изданием не задалось, но «Видение отроку Варфоломею» стала первой картиной Нестерова в серии о преподобном Сергии Радонежском.