КАРТИНКА ВТОРАЯ

  4.  По гостю и честь

   А и ладное попалось брёвнышко! Звонкое, а, значит, сухое да ядрёное. Самое то для распорки, в плепорцию. Не поведёт её опосля, не перекосит. Вот сейчас Егорша  подправит малость тую бороздку, что в резьбе главная, и  -  пожалуйте, готово! Правду молвить, резьбы той  -  разговоров больше, чем работы. Эх, кабы Егоршина воля, уж он бы развернулся, навёл бы красоту  -  всем на загляденье...

  Саушкин смахнул остатки стружки, выдул самые мелкие крошечки из фасонистых канавок и придирчиво оглядел готовую распорку. Вроде спроворил всё в лучшем виде. Размеры соблюл, рисунок  -  тож. Сейчас на место приладим, и уж тогда у Егора пойдёт потехе час! А то куда ж это годится: в гости людей зазвал, а сам  - в сторону? Марья Васильевна, вестимо, и без Саушкина управится, да навряд ли  гостей дорогих распотешит. Уж больно женщина сурьёзная, да. Такая, будто и здесь  -  и не здесь, без изъятья-то. Егорша её ажно побаивается. И ведь не крикнет, не ругнёт сгоряча, коли оплошаешь. Завсегда с вежеством да терпением растолкует честь по чести, что не так содеял. А вот поди ж ты...

  Ну, довольно судить да рядить о том, что не Егорова ума дело. Индюк тоже думал, да в суп попал! Пора работу сдавать!

  Саушкин подхватил лёгонькую распорку и бодро зашагал в горницу. С оглядкой притворил дверь, поворотился  -  и застыл, в столбняк впавши.  А у кого руки-ноги не отнялись бы при виде этакого зрелища?

   И вроде  -  чего худого да жуткого? Ну, сидят Марья Васильевна с Анной Викторовной на лавке и разговор ведут  -  чего б и не посидеть, коли притомились, не побеседовать? Да вот только Марья Васильевна, что и раньше не больно беспечальной бывала, сейчас и вовсе слезьми заливается! За руки Анну Викторовну держит, целует их... Не то прощенья просит, не то прощается...

  Да что же это? Да как же так-то?! Да чего тут стряслось-то?!! Они ж только нынче, как впервой увидались!  Почто же слёзы лить да виниться незнамо за что?  А чтобы Анна Викторовна, часом, разобидела кого, хоть бы и ненароком   -  да ни в жизнь Саушкин тому не поверит! Не таковская это женщина!

    Саушкин пригляделся чуток зорче  -  и тут у него волосья мало дыбом не поднялись. Анна Викторовна была... Словно и не Анна Викторовна! Не улыбчивая раскрасавица-молодица, а ровно постарела да посмурнела разом. Аж черты лица поменялись  -  оплыли, потяжелели... Свет её приветливый хоть и не пропал подчистую, но неярким сделался. Из очей её на Марью Васильевну засматривал совсем иной человек!

   -  Мария Васильевна, друг мой бесценный!  -  мягко выговаривала Анна Викторовна хозяйке терема чужим  -  оборони, Господи!  -  голосом, тихим да сорванным.  -  Не пристало Вам так отчаиваться!

  -  Как же не отчаиваться?  -  кручинилась Марья Васильевна.  -  Чуть не всю жизнь живу под страхом, что болезнь вернётся, стерегусь. Смирилась уже, что век мой короток будет. И вот, как гром среди ясного неба  -  уходите Вы! Друг, наставница, Вы мне ближе родной матери, дорогой мой человек! Вы ушли  -  я осиротела... А теперь и сын хворает... А я...

  -  А Вы бороться должны! И за сына, и за себя! Не жалея сил, с полной отдачей! Нельзя опускать руки, нельзя покоряться!  -  строго наставляла та, что подменила Анну Викторовну.

  -  За Стёпу я готова биться до последнего. Но за себя...  где взять сил на себя? И чего ради за себя сражаться? Стоит ли надеяться, рваться в кровь, пытаться поправиться здоровьем самой? К чему всё это: творчество, искания, раздумья?  Впереди  -  лишь прозябание, увядание и … гибель...  -  слёзы у Марьи Васильевны, кажется, ещё пуще хлынули.

  -  Мария Васильевна, да как же не совестно Вам унывать!  -  увещевала её пришлая.  -  Вам творчества отпущено судьбой в положительно огромной дозе! И семья у Вас замечательная! Муж Вас во всём поддерживает  -  дай Бог каждому художнику такой безоговорочной поддержки близких! Понимает, что в спутницах у него  -  огромный талант. Сынок у Вас чудный. Здоровьем нас с Вами Господь не наградил, верно. И живёте Вы из себя, а не из внешнего, не из других людей. А это много сил требует. Где ж им взяться, когда душа неспокойна? Но что ж поделать, так сложилось. Надобно держаться! Это всё минуты растерянности, упадка сил. Они минуют, и снова Вы будете жить самой полной внутренней жизнью, и наш капризный друг-призрак не оставит Вас.

  -  Всегда-то Вы умели меня ободрить.  Сидит во мне что-то этакое, унылое... А когда не пишу  -  совсем стыну и мертвею. Господи, да о чём я?  -  встрепенулась Марья Васильевна.  -  Нашла время жаловаться! Невозможно, невероятно  -  Вы снова рядом, а я хнычу, как прежде!

  Марья Васильевна кинулась Анне Викторовне на шею, головой к плечу прижалась... И плачет, плачет  -  у Егорши инда внутрях на кусочки всё рвется!  А та, что в теле Анны Викторовны поселилась, нежно так по голове её гладит и словно баюкает, утешаючи, ровно маленькую.

  Тут Саушкин спохватился  -  а девчоночка-то? А ну, как испужалась, что с мамашенькой неладное деется? Даже Егорша сам не свой с перепугу, а дитю много ли надобно? Да вот дитятко тое, видать, и впрямь особенное. Другая бы в рёв ударилась, раскричалась, как у всех малых ребят водится, когда пужаются. Лукерья  -  и та он рот открыла, глазами лупает, губы со страху белые... Но маленькая барышня сохраняла полное спокойствие. Стояла с мамзелькой рядышком, по своему обыкновению за руку взявши, чтобы, значит, испуг ейный унять. 

  -  Пора,  -  молвила Анна Викторовна тем, не своим голосом.  -  Нельзя мне тут более оставаться.

  Марья Васильевна отчаянно замотала головой, вцепилась в плечи  -  аж пальцы побелели... Но Анна Викторовна мягко отвела её руки, перекрестила и поцеловала в лоб.

  -  Всегда мне хотелось называть Вас Машенькой... Теперь уж можно не только в мыслях... Машенька, друг мой чудесный... Дружба наша всегда была мне отрадой. Она так глубоко затронула душу... Жизнь светом наполнила... Память о ней и здесь со мной. Прощайте. Прошу, не горюйте обо мне...

  Едва прозвучали эти слова, Анна Викторовна как сидела  -  так и повалилась на лавку в бесчувствии.

   Рыдания Марьи Васильевны тут же оборвались, и все кинулись к сомлевшей барыне. И Егорша кинулся тож. Распорку, с коей так и простоял в обнимку, из рук выронил  -  аж загромыхала на весь терем. Мало ли, что тут деялось?  Опосля поразмыслим, может, чего и скумекаем. Хотя, что тут думать-то? Как бы ни было  -  худо ли, мудрено  -   разом надо барыньку ловить! А ну как с лавки упадёт, расшибётся? Совсем негодяще будет...

  Марья Васильевна поспела первой, Саушкин  -  вторым. Вместе они подхватили Анну Викторовну и уложили понадёжнее.

  -  Егор, в светёлку поднимись, там вода есть, принеси!  -  всё еще задыхаясь от слёз, приказала Марья Васильевна.

  Егор метнулся наверх.  Едва дверь второпях не вышиб. Пометался по светёлке, углядел графин с водой, ухватил его за горлышко и ссыпался вниз, чуть не слетев кубарем. И слетел бы, кабы стеклянную посудину не берёг! Страшно было  -  жуть! А ну как, не донесет он тую воду, а Анна Викторовна без неё, упаси Господи, и преставится... И он виноват будет, увалень непрокий! После жеж совесть поедом есть станет, покуда вконец не заест!

  Анна Викторовна всё еще пребывала без чувств. Голова её лежала на коленках у дочки, Девочка, не выказывая страха или, наипаче, паники, гладила мать по волосам и приговаривала:

  -  Мама обязательно очнется, не бойтесь!

  Господи Иисусе, она ещё и успокаивает их всех!         

  Марья Васильевна выхватила у Саушкина графин, намочила платок, сунула посудину обратно Егору в руки и отерла Анне Викторовне лицо. И  -  счастье-то какое!  -  подействовало! Она открыла глаза!

   Саушкин принял графин, машинально поставил куда-то на пол, присмотрелся с некоторой опаской  -  кто это лежит теперь на лавке?  -  но с громадным облегчением убедился, что то и взаправду была Анна Викторовна. Не осталось в ней ничегошеньки от того, пришлого да жуткого. 

  Она снова прикрыла глаза, болезненно поморщившись, и спросила Марью Васильевну:

  -  Вы поговорили с Еленой Дмитриевной?

  Та закивала, поспешно утирая остатки невысохших слёз тем же мокрым платком. Спохватилась, смущенно протянула его обратно Анне Викторовне. Потом сообразила, что неладное творит, застыдилась ещё больше.
 

  -  Я... Это всё... Нет, об этом после. Анна Викторовна, как Вы?

  -  Хорошо,  -  перекатила та голову на дочкиных коленках. Она даже улыбнуться попыталась, да вот только губы её не послушались. Хорошо ей, как же! И белая какая, что тое полотенчико!

  -  Верочка, мадемуазель Руссель успокоить надо бы. Скажи ей, что у меня немного голова закружилась. Ни к чему её сильнее пугать. И вот ещё что: папе о происшествии не говори, ладно?

  -  Ладно,  -  неохотно кивнула девчоночка.  -  Только папа всё равно узнает.  -  Она махнула рученькой Лукерье и залопотала на хранцузском. Мамзелька в ответ охнула, прижала к щекам ладошки и чегой-то протарахтела в ответ.

  -  А что так? Осерчает шибко? Шуметь примется?  -  влез сдуру Саушкин в мамашенькины наставления.

  -  Нет...  -  теперь у неё улыбнуться получилось.  -   Огорчится. Расстроится, что его рядом не было. Но расшумится непременно... А Вы, Егор, не пугайтесь. Ничего плохого тут не случилось, даю Вам слово.

  Как же, ничего плохого! Сама-то вона, едва дышит! А что более никому вреда нету  -  так до того Егор и сам дотумкал! Не бывать тому, чтобы Анна Викторовна, да что-то худое сотворила!

  -  Да рази ж можно  -  не говорить-то?  -  возмутился Саушкин.  -  А ну как вам, барыня, сызнова худо станет?  -  впавши в раж, Егорша взмахнул руками, оступился и запнулся за графин. Знамо дело, опрокинул  -  только сбрякало. Саушкин едва удержал крепкое словцо. Дундук неуклюжий! Не зря его телепнем честят!

  -  Да всё уже в порядке!  -  Анна Викторовна отмахнулась от него, как от мухи.  -  Мне не впервой в обмороки падать. Всё уже прошло. Вот полежу немножечко, и встану.

  -  Маме чаю надо. Горячего,   -  надоумила Верочка.

  -  Негде здесь чаю согреть,  -  огорченно промолвила Марья Васильевна, поднимаясь с колен.  -  И чаю-то нет. А воду Егор разлил.

  -  Так давайте я Анну Викторовну на поварню нашу, рабочую, снесу!  -  засуетился Саушкин. Благо, пришла спасительная мысль в повинную головушку.  -  Тут рядышком, два шага! И идти не придётся! А уж у Потаповны с Матвеевной горячий чай завсегда имеется!

  Заикнулся  -  и оробел. Вспомнил, как барин, папашенька Верочкин, глазами леденющими зыркал, когда Егорша с помощью своей сунулся, дочку евойную на ручки позвал. А тут  -  супруга!

  Как ни чуднО, Анна Викторовна ни на полушку неудовольствия  не выказала.

  -  Отчего бы и нет? И Вам, Мария Васильевна, тоже горячий чай не помешал бы, да и всем остальным. Только нести меня не надо, сама дойду.

  И ведь встала, да пошла! А Егорша рядом пристроился  -  сторожить и ловить, ежели что. А за ними  -  остатние потянулись.

  Слава тебе, Господи, добрались благополучно. Саушкин повеселел, когда из открытой двери поварни его обдало духмяным теплом. Ну, теперь барыньки отогреются, оклемаются, и всё будет распрекрасно!

  Кухарила нынче Потаповна,  грузная пожилая баба в чистом белом платке и фартуке поверх пёстрого ситцевого сарафана. Она гремела чугунками у печки и не слыхала, как заскрипела дверь.

  -  Потаповна!  -  позвал с порога Саушкин.

  -  Чегой?  -  отозвалась стряпуха, яростно шуруя ухватом в печи.

  -  Тогой! А ну-ка, сообрази нам пару чая, и к чаю чего-нито!

  -  Ишь, барин какой, пару чая ему!  -  не оборачиваясь, ответствовала хозяйка поварни.  -  Чать, тута тебе не трактир! Самоваром обойдесси!  -  и грохнула ухватом об пол.

  Грозная Потаповна разогнулась, отёрла лоб и только тут разглядела, что гостей у неё всяко поболе, чем один Саушкин.

  -  Ой, барыни, прощенья просим! Чего ж ты, дурень, сразу не сказал, что гости у нас?  -  заругалась Потаповна, но Егорша знал, что не по злобЕ, а вразумления ради.  Стряпуха отличала молодого плотника за скромность и трезвость, а то и жалела его, нескладёху.  Жалеючи, подкладывала лакомые кусочки  и не гнушалась по воскресеньям гонять чаи в его кумпании.

  -  Здравствуйте!  -  вынырнула Верочка из-под материной руки.

   - А вы кто ж такая будете, барышня?  -  наклонилась к ней Потаповна.  -  Уж не та ли самая девчоночка, что нашего блаженненького выручила?

  -  Егор хороший,  -  насупилась Верочка и взяла Саушкина за руку.

  Егорша приосанился и гоголем поглядел на стряпуху. А та глянула скептически, смерила Саушкина с головы до пят неодобрительным взглядом и приговорила: 

  -  Знамо, хороший. Бестолковый только  -  ужасть!

   Верочка изучающе глядела на Потаповну, решая, стоит ли доверять этакой ругательнице. Видать, круглое добродушное лицо стряпухи расположило её в свою пользу, потому как девочка серьёзно и вежливо попросила:

  -  Маме очень нужно чаю выпить. Горячего. Нездоровится ей.

  -  Господи Иисусе! Никак, захворала мамашенька-то ваша?  -  ахнула сердобольная Потаповна.   -  От и правильно, что сюды пришли! При любой хвори чаю выпить  -  милое дело! У нас и сахар есть, и лист малиновый! А самовар как раз поспевает! И на кой один пустой чай дуть? Может, поснедать чего? Дитё, поди, с утра не кормлено?  -  обратилась она к Анне Викторовне, а та с виноватой улыбкой кивнула ей в ответ.  -   Правда, щи сёдни не варила, одна каша утрешняя осталася. Коли не побрезгуете  -  милости просим!

  -  Я люблю кашу  -  доложилась стряпухе Верочка.

  -  Ох, ты ж, моя ягодка!  -  умилилась Потаповна.  -  Сей момент накрою, а вы покудова за стол садитеся!

  Верочка отпустила Саушкина и взяла за руку Лукерью. Подвела её к рукомою, а опосля к столу, и что-то сказала ей на тутошнем тарабарском языке. Мамзелька неуверенно кивнула, уселась за стол, рученьки мытые смирнёхонько сложила на коленочках. А девчоночка без суеты и лишних разговоров сама обок с ней на лавку вскарабкалась. Мамашенька ейная рядком с Марьей Васильевной напротив уселись. Потаповна, одобрительно глядя на то, как устраиваются нежданные гости, шикнула на Егоршу:

  -  А ну, ротозей, обе руки левые, неча тут ушами хлопать. Самовар неси!

  -  Ну, что Вы, право, Потаповна!  -  теперь уже Анна Викторовна заступилась за Саушкина.  -  Грешно Вам на Егора наговаривать! Видели мы, как он работает. Смотришь, и кажется  -  он руками думает!

  -  Правда ваша, в работе он ловок,  -  милостиво кивнула Потаповна и принялась выставлять на добела выскобленный стол деревянные ложки, чистые миски, стаканы в блескучих подстаканниках, плошку с колотым сахаром, досточку с толстыми ломтями ржаного хлеба. Даже варенье и мёд достала, отжалела  -  и где только раздобыла? В довершение всего стряпуха вытащила из печи горшок с кашей и водрузила его аккурат посреди стола.

  -  Потаповна у нас дама серьёзная, основательная,  -  склонилась Марья Васильевна к Анне Викторовне.  -  А что ворчит  -  не беда. Это она Егора жизни учит.
   

  Егор живой ногой метнулся за самоваром, притащил, поставил на поднос во главе стола и пристроился  рядом, чтобы кипяток разливать.

-  Ой, барыня,  -  спохватилась Потаповна, обратившись к Анне Викторовне.  - А вас-то чем угостить? Чай, наши разносолы вам не годящие?

  -  Ну что вы, Потаповна! Чего только нам не приходилось есть и пить, пока мы до Парижа добирались! Тот же чай везде пьют на свой манер. Иные в него соль и масло кладут. 

  -  Масло? В чай?  -  вытаращила глаза Потаповна.  -  И-и-и-и, матушка! Худо, поди, тута жить? Чай с маслом хлебать, а есть и вовсе нечего: чёрного хлеба не допросишься! Наши мужички от баяли, что ревмя ревели от харчей здешних! Покудова их высокоблагородие, главный начальник тутошний,* нас с Матвеевной не выписал, так, кажись, и сидели, толком не емши... Они ж тут  -  хранцузы-то  -  чисто нехристи, всякую дрянь в рот тащат. Лягушек тож... Да где ж этое видано?

  -  Было дело,  -  солидно подтвердил Саушкин.  -  По первости тяжеленько пришлося. Прибыли мы, стало быть, сюды, в Париж этой, и повезли нас на фатеру. Большущая хоромина, богатая, ажно в три залы, да. С камином, с финтифлюшками всякими. И в кажной зале кровати стоят, с занавесками! Занавески-то с какой такой радости на кровати вешать? Ну, мы враз смекнули, что не про нашу честь. Собралися в одной зале, полушубки на полу расстелили. Так и спали. Десятник наш, Вилков, по рукам всех бить умаялся да «Не тронь!» голосить. А мы чего? Мы ж с пониманием. Не всякому носу рябину клевать, рябина  -  ягода нежная. Хорошо, съехали оттель быстро, да зажили в тутошнем бараке в ус не дуя! От Илья Евграфыч не даст соврать!

   Высказался  -  и заробел немедля. Кто ж с барынями о мужицких ночёвках калякает? Хорошо хоть, за язык себя вовремя поймал, про мытьё тутошнее не сболтнул. Как бултыхались плотники в лохани  -  будто поросята в корыте. Ни жарко, ни холодно, ни уму, ни сердцу. И как тое безобразие банями называют? Ни жару поддать, ни попариться! Пока их высокоблагородие прям на выставке настоящую русскую баню не устроили  -  так и маялись.   

  Пока Егор предавался воспоминаниям, а мамзель Лукерья опасливо присматривалась да принюхивалась к каше, Верочка уже расторопно работала ложкой. Потаповна, подперев кулаком щёку, растрогано за ней наблюдала.

  -  Кушайте-кушайте, барышня!  -  приговаривала она.  -   Тепленькая, в печке томлёная  -  самый скус! Где ещё в ваших Парижах нормальной каши отведать? Он, мамзеля ваша. Вишь, тощая какая. Да рази ж будет в девке дородство, коли она каши не едала?

  Саушкин дёрнул стряпуху за передник:

  -  Ну, ты, Потаповна, полегше. Гостью нашу не забижай.

  -  Так она ж, мамзелька твоя,  -  бедолажная, не понимает ничегошеньки!

  Вот и ладушки, что не понимает. А Верочка-разумница пересказывать не стала.

  - Чегой-то моя?  -  воспротивился Егор.  -  И вообще, закрыла бы ты двери, да поплотней! А то убежит...

  -  Кто?  -  всполошилась стряпуха, подхватываясь со скамьи. 

  -  Самовар!

  -  Ах ты, охальник!  -  Потаповна в притворном гневе замахнулась на Саушкина полотенцем, и он скоренько сделал вид, что хочет со страху под лавку залезть.

Оно, конечно, шутеечка так себе, немудрёная. Да уж больно жалость брала смотреть на всю кумпанию! Анна Викторовна видно, что слабая  -  ветром шатает. Марья Васильевна  -  немногим краше. Лукерья глаза таращит, куксится. Одна маленькая барышня, как яблочко румяная, но опять же, сурьёзная очень. Но ведь подействовало! Все ровно оттаяли, помягчели, повеселели, слушая Егоршины препирательства с Потаповной. Даже Лукерья хихикнула, когда Верочка ей по-хранцузски всё обсказала.
   

  Марья Васильевна с Анной Викторовной, что сидели рядком, беседу тихую завели. И замысловатой тая беседа оказалась! Егорша слушал краем уха и хорошо, коли с пятого на десятое  разбирал.

  -  Анна Викторовна, простите меня за сомнение и испуг...  -  винилась Марья Васильевна.  -   И в мыслях не было Вас недоверием обижать!

  -  Полно Вам, Мария Васильевна,  -  ответствовала Анна Викторовна утешаючи.  -  Мне не привыкать. Даже самым близким сложно было принять мой дар слышать и видеть ушедших, а уж смириться с ним  -  и подавно. Что о посторонних говорить? Иные меня в глаза ведьмой называли. Иные  -  стращали, что не Божеское это дело... А Вы всего лишь растерялись от неожиданности.  Вы очень испугались сегодня?

  А вот Егору с большего и не страшно совсем. Но вот разозлился он не на шутку. Ведьма? Анна Викторовна  -  ведьма?!! Да у кого язык повернулся  -  этакое ляпнуть? Эх, потолковать бы с ним, да вразумить злоречивого! И пусть бы к Анне Викторовне никакая брань не пристанет, не запачкает... Не пристанет, но разобидит, по сердцу полоснёт... Что там у Анны Викторовны за дар такой? А и  -  не важно! Никакой дар её хуже сделать не может ни на чуточку!         

  -  Не буду отрицать, испугалась,  -  смущённо потупилась Марья Васильевна.  -  Не от того, что не верю в сверхъестественное вообще... Должно быть, странно слышать от художника о том, что он испытывает дикий, иррациональный страх перед тайной  невидимого. Он меня поразил однажды и, видно, навсегда.

  Марья Васильевна отставила стакан с чаем в сторонку, положила ладони на стол, пальцы в замок сцепила. Помолчала, пристально на те пальцы уставившись. И, будто разглядела чего  -  рассказ завела:

  -  Как-то случилась у меня ночная прогулка в зимнем медонском лесу. Надобно было утомить тело и остудить взбудораженный ум, а для этого нет ничего лучше чем по лесу пройтись. Было темно, деревья стеной громоздились по сторонам тропинки. Холодный ветер качал их голые ветки. Деревья стояли плотно, их кроны полностью заслоняли от меня небо. Я шла, шла... Вместо успокоения меня охватила дрожь... Не дрожь страха, нет! Никогда не боялась я бродить в одиночку. То была дрожь тоски. И всё мне казалось, что кто-то идёт за мной по пятам, просто затылком чуяла... И знала одновременно, что нет там никого... И вдруг  в общей массе спутанных веток мелькнул просвет. В просвете мерцали большие звёзды. Они словно шевелились, дышали, вздрагивали  в черноте неба... Обычно, когда люди глядят на звёздное небо, их посещают торжественные, поэтические мысли. Вполне естественно    испытывать благоговение перед величием сущего! Меня же обуял ужас. Он был столь острым, что я отчётливо помню его ледяную хватку по сей день!

  А вот сейчас Саушкина проняло. Вот поди ж ты: глазами видел  -  не испужался, а  со слуха  -  и проняло! Да не абы как  -  самого в дрожь вогнало!

  -  Постойте-постойте!  -  встрепенулась Анна Викторовна.  -  Помнится, Мите, моему старшему сыну, как раз два года исполнилось... Да-да, весной 94-го года это было. Посетили мы выставку в Салоне Марсова поля. Много чего увидели, но до сих пор забыть не могу одну гравюру... Прямо на зрителя бежит простоволосая молодая женщина. Глаза её широко открыты, но она ничего от страха не видит. Она несётся в беспредельном ужасе, спасается  -  и не может спастись от... чего? За ней  -  только чёрные деревья и огромные звёзды, сияющие сквозь ветки... Боже мой! Так это была Ваша работа? Как ясно я её сейчас вспомнила! Я тогда ещё подумала, что эта женщина в ужасе бежит от встречи с чем-то непознанным! Может, убегает от духа, что явился к ней нежданно-негаданно?

  -  Я назвала эту гравюру  «L'effroi».**  -  кивнула Марья Васильевна.  -  Да, на ней нарисован тот самый случай, что пережила я в Медоне. Могла ли я знать, что годы спустя снова уподоблюсь героине своего рисунка?...

  Чтой-то разговор у них какой-то невесёлый. Страх да ужас! И сидят обе, ровно зябнут: нахохлились, за стаканы держатся, будто малое то тепло их согреть сможет. Саушкина самого от беседы этое ровно морозом пробрало... Да кто бы его спрашивал, о чём барыням разговоры разговаривать?

  -  А что касается спиритизма...   -  помолчав, продолжила Марья Васильевна.  -  Была я на нескольких сеансах, а после от страха ночь напролёт глаз сомкнуть не могла. Теряю я душевное равновесие при встрече с чем-то сверхъестественным, и сложно его потом воротить. А оно мне необходимо, как воздух. Оттого-то и покончила я с подобными занятиями. Я не постигаю, как Вам удаётся нести этот крест?  Способность слышать и видеть умерших Вы называете даром? Это выше моего разумения!

  Вот оно как... Выходит, Анна Викторовна видит и слышит тех, кто помер... Духовидица, стало быть... А нынче на глазах у Саушкина в ней обретался дух женщины, которую Марья Васильевна забыть не может... Это что же? В Анну Викторовну, такую светлую и добрую, в любой момент может вселиться кто ни попадя? И мертвяки всякие к ней без спроса являются? А она живет себе да живет, будто нет близко-близко этой жути, ещё и помогает каждому встречному-поперечному?

  -  Дар не спрашивал, хочу я его, или нет,  -  пожала плечами Анна Викторовна. Краски уже вернулись на её лицо, но она по-прежнему грела ладони о стакан с чаем.  -   Он просто проявился, поставив меня перед фактом. Я и сама долго с ним разбиралась...

  -  Анна Викторовна, не могли бы Вы...  -  нерешительно произнесла Марья Васильевна.

  -  Вы хотите снова поговорить с Еленой Дмитриевной?  -  устало вздохнула духовидица.  -  Попытаюсь её позвать, но чуется мне  -  она ушла. Совсем ушла. Прежде её не отпускало Ваше отчаяние, и она не могла оставить вас без утешения.

  -  Поговорить с Еленой Дмитриевной? Что Вы! После того, как своими глазами видела, чего Вам это стоило?  -  воскликнула Марья Васильевна. Право слово, Саушкину и не упомнить, когда она горячилась так-то!  -   Это была бы даже не чёрная неблагодарность, это... Я даже не знаю, как это назвать! К тому ж, нехорошо тревожить дух Елены Дмитриевны попусту... Нет, я об ином Вас прошу... Не могли бы Вы  прийти сюда снова? Сил нет с Вами сразу расстаться... Теперь для меня на Вас навечно лёг отсвет души Елены Дмитриевны. Прошу Вас, не отбирайте у меня эту связующую нить  так скоро...  Я знаю, что просьба моя невообразима, неприлична, бестактна  -   но ничего не могу с собой поделать...   

  -  Что же в вашей просьбе невозможного?  -  светло улыбнулась Анна Викторовна, отчего-то на Лукерью покосившись.  -  К тому ж, мы с Верочкой и не рассмотрели ничего толком. Но мне бы не хотелось появляться здесь, как праздному зеваке, и под ногами путаться. Вот если бы Вы поручили мне какое-нибудь дело  -  это было бы чудесно!

  -  Вот чего-чего, а дела у нас на всех хватит! В особенности, для тех, кто действительно желает ими заниматься! Ко всему прочему, Вы  -  тоже не чужды художественной жилки! Рисунок Елены Дмитриевны Вы воспроизвели мастерски. Но как к этому отнесутся Ваши близкие?

  -  Думаю, препятствий не возникнет,  -  молвила Анна Викторовна, но в голосе её прозвучало лёгкое сомнение.

  Саушкин вот тоже усомнился. А ну, как строгий супруг воспротивится, да и велит жене дома сидеть? Потом Егор посмотрел на Верочку. Та увлечённо беседовала с Потаповной и мамзель Лукерьей одновременно. И, кажется, все трое прекрасно друг друга понимали! Посмотрел, вспомнил, как глядел на своих барышень господин Штольман  -  и сомневаться перестал.

  В сенцах поварни брякнула щеколда, затопали ноги, зазвучали голоса. Кажись, господа объявились  -  Илья Евграфыч да Яков Платоныч. Знать, их благородие долго жить будут, раз сразу пожаловали, как помянули...

  Примечания:

  * Вице-Председатель Величайше утверждённой Комиссии по участию России на Всемирной Выставке в Париже в 1900 г., Генеральный Комиссар князь Вячеслав Николаевич Тенишев.

  **   L'effroi (фр.)  -  страх, ужас. Цветной офорт. Гравюра экспонировалась в Салоне Марсова поля весной 1894 года.