КАРТИНКА ВТОРАЯ

5. Не было печали...

  И смех, и грех с этими рьяными поборниками порядка и справедливости! Насилу Бондаренко с господином сыщиком отбили несуна от сторожей российского добра! Правду сказать, они не особенно спешили, и люлей воришке перепало изрядно. Уж больно мужички в раж вошли. Наипаче Трифон рвался добавить, да так, что вдвоём с Яковом Платоновичем его удерживать пришлось. На все увещевания разгневанный плотник мало не рычал в ответ:

  -  А  никто не заставлял его тащить, что под руку подвернулося! Ничё, зато впредь неповадно будет на чужой каравай рот разевать!
   

   Замордованный француз пытался было протестовать и возмущаться, но, как выразился Яков Платонович, «состав преступления был налицо», и неубедительные претензии быстро увяли. Поскольку кража была предотвращена, а преступника постигло немедленное возмездие, сопоставимое с масштабом злодеяния, инцидент посчитали исчерпанным. Во избежание волокиты и бюрократии официальные власти решили не привлекать.

   Трифон, на закуску наградивший несостоявшегося воришку крепким подзатыльником, долго ещё кипятился:

  - Тьфу ты, обормот, крапивное семя! Пропала гулянка из-за паршивца! Наших-то, поди, уж и след простыл: семеро одного не ждут! Эх-ма! Пойду тогда в барак да спать завалюсь. Василь Харитоныч, а ты куда?

  - Так ить...  -  почесал в затылке маляр.  -  Коль этакая история вышла, будь она неладна, надоть мне краску одну составить для Кистинтин Ликсеича. Вот возвернётся он завтрева к работе  -  а оно всё и готово!

  Белов чинно поклонился господам и отбыл.

   Теперь, когда справедливость восторжествовала, можно было вернуться к намеченному плану и провести господина Штольмана по окрестностям русских павильонов. Прежде всего Яков Платонович попросил показать ему все возможные входы и выходы с выставки, явные и тайные. Бондаренко с удовольствием устроил сыщику эту импровизированную экскурсию, и заодно представил его знакомым охранникам на воротах.

Во время деловой прогулки Илья Евграфович исподволь продолжал изучать нового знакомца.  Архитектор вполне убедился, что не ошибся, предположив в господине Штольмане незаурядный ум. Немногословность сыщика не стала помехой этому открытию. Как оказалось, Яков Платонович отнюдь не был обделён способностью вести весьма занятную беседу в своеобразной, пусть и довольно саркастичной манере. И отсутствием остроумия, судя по его ироническим репликам, он не страдал.

   Но вот скорость, с коей передвигался господин Штольман, стала для Бондаренки немалым сюрпризом. Хоть и привычен был Илья Евграфович к долгой ходьбе, но порядком упарился, поспевая за легконогим сыщиком. Тот так и норовил забежать вперёд, и Бондаренке, хочешь не хочешь, приходилось приноравливаться к его быстрому шагу.

  Когда обход был завершён, и они направлялись обратно к терему, Бондаренко взмолился:

  -  Яков Платонович, помилосердствуйте! Дозвольте жажду утолить! Тут кухня рабочая рядом, в шаге от терема!

   Господин Штольман, погруженный в свои мысли и хранивший молчание добрых пять минут, что, впрочем, совершенно не мешало ему нестись, как на пожар, резко затормозил и озадаченно вскинул бровь. А когда он осознал просьбу Бондаренки, лицо его потеряло привычную невозмутимость, а рука потянулась к левому манжету. Чего-чего, а увидеть приметное смущение столь сдержанного и закрытого господина Бондаренко никак не ожидал!

   Как и не ожидал он встретить на кухне весьма порядочную компанию!

   Все гости, вкупе с хозяйкой терема, Марией Васильевной, и каким-то малость пришибленным Саушкиным были тут. Мирно сидели за чаепитием  -  барыни напротив барышень и Егор у самовара во главе стола. Впрочем, и про женскую, преобладающую часть общества нельзя было сказать, что они пребывают в совершенно благостном настроении. Бондаренко бросилось в глаза, что Мария Васильевна, доподлинно, недавно плакала; у Анны Викторовны под глазами проявились тени, а лицо её, противу прежнего, стало болезненно бледным. Молодая француженка выглядела слегка испуганной, а маленькая барышня Штольман была ещё серьёзней, чем раньше.     

  -  День добрый!  -  поприветствовал Яков Платонович стряпуху и целеустремлённо направился к супруге. Разумеется, он не мог не отметить изменений в облике Анны Викторовны, если даже для Ильи Евграфовича, постороннего, в сущности, человека, они были очевидны. Но, противу ожиданий Бондаренки, он не встревожился, а рассердился. Крепко рассердился! Вон, как взглядом жену сверлит, того и гляди, просверлит насквозь!

 
  Анна Викторовна от гневного напора супруга ничуть не потерялась. Немой вопрос в её глазах сменился выражением твёрдой убеждённости в собственной правоте. Она решительно подняла голову и, не дрогнув, встретила испытующий взор мужа. Тот в ответ только раздосадованно головой повёл и уселся на лавку подле неё.

  Бондаренко терялся в догадках. Вне всякого сомнения, что-то тут произошло в их отсутствие, и Яков Платонович, в отличие от него самого, прекрасно понял, что именно! А Бондаренке-то как быть? Смириться и остаться в неведении?

  Раздумья Ильи Евграфовича были прерваны самым неожиданным образом.

  -  Люди добрые! Спасайте, тётеньки, голодного да холодного! Жрать хочется  -  сил нет!  -   раздался  из сеней зычный голос, и в поварню ввалился всклокоченный и расхристанный Константин Алексеич собственной своей особой.

 
    Хорош, красавец! Волосы  -  что копна соломы, галстук отсутствует, ворот нараспашку,  мятая сорочка пузырём из-под расстёгнутого жилета выбивается, прямо поверх рубашки шуба накинута. Сукном её покрыть он не сподобился, так по Парижу и разгуливал в «варварских» мехах. Свежей краской за пять шагов от него несёт, а вот перегара не слыхать. Неужто Бондарёнко ошибался насчёт клуба? 

  Стол, за которым чаёвничала собравшаяся компания, располагался в стороне от входа, и первым делом на глаза Коровину попались стряпуха, хлопотавшая у печки, и Бондаренко рядом с кадушкой. Добрался он таки до водички холодненькой, да хлебнуть не успел  -  помешало феерическое появление господина живописца. Коровин двинулся к ним, раскинув руки, будто хотел обнять обоих разом:

  -  Здрава будь, Потаповна! О! Циркуль!* И ты тут!  А мне, знаешь, намедни в голову пришла идея одна с самаркандским панно. И, веришь ли, так подступило, что бросил я карты и сюда прибежал.

  Стало быть, в предположениях Бондаренки с клубом осечки не случилось. Случился необоримый приступ вдохновения.

  А Яков Платонович  -  ошибки быть не может!  -   при виде художника, явившегося, откуда ни возьмись, вмиг растерял и ту невеликую общительность, коей сегодня удивил архитектора. Сыщик закаменел лицом и сжал зубы так, что Бондаренке их хруст послышался. Анна Викторовна, что сидела, опустив глаза, на Константина Алексеича и не взглянула.

  -  Время к утру, чего его зря на дорогу до дома терять?  -  живописал Коровин свою ночную одиссею, не замечая остальной аудитории.  -  Прибежал я в павильон, а там  -  с освещением нелады. Ну, раз не видать ни шиша, придремал там же, прямо на верстаке. Кое-как света дождался. Взялся за работу  -  отлично идёт! Да вот чую  -  оголодал, как собака! Потаповна, смилуйся, не дай пропасть с голодухи! Каши насыпь какой-никакой, а закуска у меня с собою!  -  и Коровин вытащил из кармана горсть креветок, перемешанных с медными сантимами и папиросами.

Потаповна, нимало не обескураженная подобным напором, покачала головой:

  - Эко тебя, батюшка, припекло-то! Сей минут миску чистую принесу, а всё иное  -  на столе.

  -  Святая женщина! Спасительница!  -  возопил Коровин и к столу развернулся. И только тут разглядел, что нынче он  -  припозднившийся гость.

  Если Константин Алексеич и смешался, то Бондаренко этого не заметил. Коровин при виде дам просиял, развернул плечи  -  как будто даже в росте прибавил,  -   немедленно включил своё бронебойное обаяние и шагнул к столу.

  В последний момент Бондаренко ухватил этого импрессиониста по жизни за рукав шубы:

  -  Константин Алексеич! Вы бы хоть галстук подвязали! Дамы здесь, как-никак!

  -  Ах, да, я же без галстука!  -  спохватился Коровин и, отворотившись, принялся шарить по всем наличным карманам. Наконец галстук, чудом не потерянный  -  потому как, затолканный в жилетный карман, зацепился за часовую цепочку и на ней болтался,  -  был обнаружен и занял надлежащее ему место; предварительно застёгнутая рубашка кое-как заправлена; шуба  -  запахнута поплотнее; волосы  -  наспех расчёсаны пятернёй и приглажены, что, впрочем, не особенно помогло облагородить причёску. И тем не менее, чёртов художник и сейчас умудрялся выглядеть отнюдь не неряшливо, а смотреться с лёгкой живописно-франтоватой небрежностью!

  Коровин поприветствовал почтенное собрание и присел за стол рядом с мадемуазель Руссель, не преминув мимоходом поцеловать  у дамы ручку. Девушка смущённо опустила глазки и мило покраснела.

  -  Бонжур, мадемуазель,  -  любезно добавил Коровин персонально для неё и переключился на остальных дам: дружески поклонился Марии Васильевне, залихватски подмигнул барышне Штольман, а Анне Викторовне послал горячий, восхищённый взгляд.

  Вот ведь шельма! И присутствие господина Штольмана его не остановило! А тот, бесспорно, не относится к покладистым мужьям, которые на всё глаза закрывают!

  Впрочем, было бы на что их закрывать. Многозначительный взгляд Коровина пропал втуне. Анна Викторовна, вежливо кивнув на приветствие, будто и не заметила красноречивого взора. Она, как и прежде, была поглощена своими думами, чаще, чем на иных, посматривая на мужа.

  Коровин, позабыв про голод, привычно взял на себя роль любимца публики, не замечая, что дамская часть благодарной аудитории тиха и задумчива, а мужская  -  в кои-то веки не восприимчива к его очарованию.

  -  Вот так случай!  -  разливался Коровин.  -  Мария Васильевна, и Вы здесь нынче! А известно Вам, дорогие мои коллеги, что там в наш Кремль рояль привезли третьего дня. Вроде и рановато, но не отсылать же обратно? Мария Клавдиевна** обещала, что будет выступать оркестр народных инструментов Андреева***. Вообразите только: концерт для рояля с балалайкой! Каково, а? Бондаренко, что скажешь об этаком ансамбле?

  «Сам ты балалайка заведённая»,  -  с неудовольствием подумал Бондаренко, а вслух произнёс:

  -  Полно вам зря насмешничать, Константин Алексеич. Коли не доводилось раньше оркестр Андреева слышать  -  рекомендую не упускать случая.

 
  -  Ну, коли Илья Евграфович рекомендует  -  и впрямь стоит послушать. Он же у нас не абы кто  -   один из учредителей московского Кружка любителей русской музыки**4,  -  ухмыльнулся Коровин.

  И как это у него получается? Вроде бы и должное отдает, а всё с подковыркой! В чём-чём, а в своём увлечении Бондаренко ничего зазорного не находил.  И впрямь, благосклонная судьба ли распорядилась, звёзды ли сошлись  -  но Илье Евграфовичу действительно довелось оказаться у истока этого начинания  -  и заодно снова и снова утолять свою страсть к музыке вдосталь.  Предприятие, что началось с любительского концерта русских романсов на квартире одного присяжного поверенного, вскоре преобразилось в полноценную концертную организацию. Кружок словно притягивал необыкновенных людей: талантливых, влюблённых в музыку, настоящих энтузиастов. Все бескорыстно отдавали любимому делу время, силы, способности, средства.  Пожалуй, в глубине души Бондаренко гордился своей причастностью к столь замечательному предприятию.   

  Илья Евграфович купался в  музыке, впитывал в себя исполнение виртуозов, научался понимать каждый такт, пункт, аккорд, текст... Сам он был не только восторженным слушателем  -  занимался художественным оформлением концертов. Благодаря Кружку Бондаренко вошел и в мамонтовский круг  -  его афишу заметил Савва Иванович Мамонтов и пригласил художника-архитектора восстановить арендованный театр после пожара. Там-то, в доме Мамонтова, Бондаренко познакомился и с Коровиным, и с Марией Васильевной. 

  Тем временем Коровин, не привыкший надолго отступать на задний план, вновь ухватился за возможность блеснуть:

  -  Мария Васильевна, какая удача, что Вам захотелось сегодня поработать! Помнится, раньше Вы чудесно играли на рояле! А не испытать ли Вам здешний инструмент? А заодно не потешить ли нам с Вами почтеннейшую публику романсом, как когда-то встарь? Вы  -  аккомпанируете, я  -  пою?

  «Вот ведь, павлин самовлюблённый да беспамятный! Лишь бы хвост распустить, а в остальном  -  хоть трава не расти!»  -  ругнулся про себя Бондаренко. Придется напомнить этой забывчивой артистической личности! 

  - Константин Алексеевич, вы, видно, запамятовали: не играет более Мария Васильевна,  -  вполголоса произнёс он, взглядом пытаясь вразумить толстокожего Коровина.

     Мария Васильевна, по рассказам господина Головина, в молодости превосходно играла на рояле, и музицировала с огромным увлечением. «Кабы не жестокая судьба, быть бы ей прекрасной пианисткой»,  -   утверждал Александр Яковлевич, и Бондаренко ему верил. Но увы, обнаруженный ещё в юности туберкулёз круто изменил её жизнь. Он сказался и на музицировании, проявившись сильными болями в большом пальце правой руки. От игры на инструменте пришлось отказаться навсегда. Бондаренко прекрасно мог представить, чего стоила ей эта потеря.  И надо же было Коровину напомнить о ней Марии Васильевне!

  На сей раз Коровин заметно смутился. Впрочем, оправился он очень быстро и нашел выход из затруднительного положения:  перевёл фокус на Бондаренку. Он развернулся к Илье Евграфовичу и предложил:

  -  Может, ты сыграешь? Как-никак, учился в детстве, сам рассказывал. Одного я не постигаю  -  каким ветром к вам в дом пианино занесло?

   Видать, совесть в нём всё же заговорила, раз он вдруг уступил Бондаренке место на авансцене! Что ж, отчего бы и не рассказать? Илья не против потешить почтенную публику и замять неловкий момент.

  -  Не видать бы нам пианино, как своих ушей, кабы не одна слабость батюшки моего,  -  повёл он рассказ.  -  Отец, человек строгий, умеренный и аккуратный, имел одну необъяснимую страсть: хлебом его не корми  -  дай поторговаться! Причём, не имело значения  -  где: хоть на толкучке, хоть с проходящей мимо бабой за какую-нибудь ветошь в ряд вступить. А об аукционах и говорить нечего! Ни одного старался не пропустить. Ну и покупал порой совершенно ненужную вещь, вроде шляпы с перьями. Матушка ему, бывало, пеняет: «Зачем купил? Ворон в огороде пугать?» А он в ответ:  «Так дёшево ведь! Один материал вдвое дороже выйдет! Может, в баню сгодится?»  Мать в ответ только руками всплеснёт. Один наш родственник, человек почтенный, уважаемый и спокойный, любил над страстишкой отца подшучивать. Аукционы в Уфе обычно проводили во дворе или в залах окружного суда. Как-то раз идет отец мимо, а из ворот ему навстречу  - родственник. «Там,  -  говорит,  -  корову с аукциона продают. Что ж не покупаешь?» Отец заинтересовался. «Дай,  -  думает,  -  погляжу!» Протиснулся к столику, за которым пристав молоточком уже постукивал, а тот и выкрикни: « Двадцать шесть! Кто больше?»  А корова, надобно отметить, в те поры рублей сорок стоила. «Двадцать семь!»  -  тут же включился в торг отец. А что? Явный профит же! Покупка и состоялась.

  -  Ну, благодарствуй, развлёк необыкновенной историей. А пианино-то тут при чём?  -  ревниво встрял в рассказ Коровин

  -  А при том!  -  парировал Бондаренко.  -  Вообразите, какой диалог произошел у отца с приставом, когда толпа разошлась!

  Илья Евграфович откашлялся, упёр фертом руки в боки и, припомнив отцовы интонации, принялся изображать голосом достопамятную сцену:

    - Ну и где она у вас?
   
    -  На втором этаже, в зале.

    -  Чего-о-о-о?!! Зачем же вы её в зал втащили? В сарае места не нашлось?

    -  В сарае она отсыреет!

    -  Да как же вы её по лестнице-то подняли?

    -   Как-как! На руках, вестимо!

  Тут, конечно, отец начал понимать, что он ничего не понимает.

       -  Да вы смеётесь надо мной, шутник вы этакий!

       -  Господь с вами! Какие шутки! Пойдёмте, покажу!

  Поднялись на второй этаж, открыли двери, а в пустой зале  -  какой-то большущий ящик стоит.

    -  Вот она!  -  говорит пристав.

    -  Кто она?  -  недоумевает отец.

    -  Рояль.

    -  Какая рояль?

    -  Та, какую вы купили.

    -  Я корову покупал!

    -  А мы рояль продавали!

  Бондаренко, усмехаясь, переждал взрыв дружного смеха и продолжил:

  -  А родственник рядом стоит, серьёзный, солидный. Вот как было этакому не поверить-то? «Вот и кто он после этого? Сущий подлец!»  -  возмущался после отец. Но делать нечего  -  вернулся домой и поручил дворнику рояль доставить. Так в нашем доме инструмент и появился. Вряд ли  он задержался бы там надолго, да моя кузина уговорила отца его не выбрасывать, и взялась нас с сестрой музыке учить. Но судьба у инструмента была незавидная. Впоследствии мать хранила под крышкой пуховые шали, а отец использовал его по праздникам, как закусочный стол.

  -  Значит, ты нам и сыграешь, а заодно и твой рояль помянем,  -  заключил Коровин под общие смешки.

  -  Да куда мне?  -  возразил Бондаренко.  -  Столько лет прошло, пальцы позабыли, как двигаться!

  -  Эх, ты, любитель музыки!  -  подначил Коровин и с надеждой посмотрел на госпожу Штольман, которая сосредоточенно изучала остатки чая в своём стакане.  -  Анна Викторовна, ни за что не поверю, что Вам незнакомо искусство извлекать волшебные звуки из музыкального инструмента. На одну Вашу помощь уповаю! Нам положительно необходимо определить, как рояль перенёс перевозку, и как можно скорее!

   Анна Викторовна вздрогнула, выходя из глубокой задумчивости, и подняла  взор   -  кто бы сомневался?  -  на мужа. Тот сидел с каменным, бесстрастным лицом, опустив глаза и рассматривая собственные руки. И хотя ладони покойно и ровнёхонько лежали на столе, у Бондаренки возникло ощущение, что господин Штольман предпринимает неимоверные усилия, чтобы не сжать их в увесистые кулаки.

   Анна Викторовна вновь опустила налившиеся печалью очи и с явственной неохотой кивнула:

  -  Раз такая срочная надобность, я могу попробовать. Правда, сомневаюсь, что из меня выйдет независимый эксперт надлежащего уровня,  -  произнесла она со слабой улыбкой, обращаясь отчего-то к Марии Васильевне. Удивительно, но та покачала головой и улыбнулась ей в ответ!

  -  Моя мама хорошо умеет играть!  -  вдруг подала голос барышня Штольман. Девочка слезла с лавки, обошла стол и устроилась между родителями, взяв обоих за руки. Лицо отца дрогнуло и смягчилось, а мать поправила на дочери шляпку и потуже перевязала ленту в косичке.

  -  Вот как славно всё устроилось! Господа, если вы закончили трапезничать  -  прошу за мной, на испытания!  -  воодушевлённо воскликнул Коровин и первым поднялся из-за стола.

    Тут Саушкин, тише мыши сидевший у самовара, вдруг подскочил, ровно его кольнули, перегнулся через стол и прошептал госпоже Якунчиковой:

  -  Марья Васильевна! А двери-то мы впопыхах запереть и забыли!  -  разобрал Бондаренко.

  И не только он услышал слова Егора. Яков Платонович выгнул бровь и вновь вперился вопрошающим взглядом в супругу. Та в ответ лишь брови приподняла и плечиком повела. По щекам господина Штольмана прокатились желваки. Отчего его-то встревожило столь незначительное происшествие?

  -  И впрямь, нам с Егором пора обратно. Ему ещё распорку на место устанавливать,  -  поднялась и Марья Васильевна.  -  Могу я надеяться увидеть Вас сегодня?  -  обратилась она к Анне Викторовне.

  -  Мы обязательно заглянем к вам перед уходом,  -  пообещала та, и госпожа Якунчикова удалилась с Саушкиным на буксире.

   Оставшаяся компания, предварительно выразив глубочайшую признательность Потаповне, отправилась в обход Кремля к месту предстоящего испытания инструмента. Коровин повёл их коротким путём  -  через ворота, которым предстояло стать выходом из отдела окраин.

  Пока они пробирались чередой залов до внутреннего дворика, спотыкаясь о доски и козлы и обходя остатки всяческих строительных материалов, Коровин завел одну из своих многочисленных баек, которую Бондаренке уже не раз приходилось слышать. Константин Алексеевич был в своём репертуаре: говорил ярко, артистично, увлекательно  -  и малость невпопад.

  Вот скажите, какое отношение имеет к нынешнему дню побасёнка о том, как Коровину примерещились казни на Парижских площадях, как привиделся ему Курбье,**5 который стаскивал с Вандомской колонны статую Наполеона? Константин Алексеевич даже ухитрился на ходу изобразить суетящегося деятеля времён Великой французской революции. Право слово, лучше бы о дороге рассказывал  -  предупреждал о нечаянных ловушках! До россказней ли гостям, впервые оказавшимся в неразберихе помещений с незаконченной отделкой и недостеленными полами? Им бы вовремя увидеть, куда ступить, а не вежливо рассказу поддакивать!

  Илье было и проще, и сложнее. Проще  -  находить подходящие тропки. Сложнее  -  не поддаваться обаянию до последней мелочи знакомого, но не ставшего от этого менее увлекательным рассказа непревзойдённого краснобая. И тем больше Бондаренко досадовал, чем сильнее увлекался повествованием. «Опять он меня загипнотизировал. Ей-Богу, наваждение какое-то! До чего ж талантлив, враль очаровательный! И ведь врёт  -  как дышит!»

   Еле-еле во двор выбрались. Илья Евграфович с облегчением вздохнул и отпустил локоток мадемуазель Руссель. Что-то она совсем нос повесила. Видно, оробела от окружающего рабочего беспорядка, в коем сам чёрт ногу сломит, да от суматохи, устроенной Константином Алексеичем. Всю дорогу Бондаренко добросовестно страховал девицу от нечаянного падения и даже попытался, вклинившись в поток словесных образов Коровина, перемолвиться с ней парой слов, но мадемуазель как язык проглотила.

  Господин Штольман ухитрился самолично провести своё семейство сквозь все препятствия. Дочь он нёс на одной руке, другою  -  оберегал супругу. Сунувшегося было к Анне Викторовне Коровина Яков Платонович обдал таким холодом, что тот быстренько стушевался и настаивать не рискнул. От ледяного взгляда светлых глаз  проняло даже ни в чём неповинного Илью Евграфовича! 

  Бондаренко огляделся по сторонам и с удивлением отметил: во дворе с его последнего посещения не изменилось ровным счетом ничего. Ротонда для оркестра в углу двора была по-прежнему пуста, если не считать остатков строительного хлама.

  -  А где же инструмент?  -  спросил Илья Евграфович.

  -  Рояль мы пока затащили в павильон Средней Азии. «Чтобы не отсырела!»  -  подмигнул Коровин Бондаренке и, поманив всех за собой, направился к вратам, исполненным в виде килевидного портала самаркандских мечетей.

  Ну, очевидно, что Константин Алексеич взял рассказ Ильи на заметку, и вскоре какое-нибудь общество услышит сию незамысловатую историйку в его художественной, вольной интерпретации. Нечего и думать  -  приврёт с три короба, но все заслушаются! С его-то исключительной способностью с редким юмором изображать в лицах сцены и диалоги и с поразительным умением расцвечивать любой заурядный жизненный случай так, что и истоков не узнаешь.

  Рояль, полуприкрытый рогожкой, действительно обнаружился в углу зала. Коровин мелким бесом крутанулся по павильону, разыскал подходящий табурет, проверил его на устойчивость, тщательно протер от пыли рукавом шубы и с поклоном придвинул его к роялю. Пока он суетился, Бондаренко успел оценить правки в коровинском панно.

  Техническими исполнителями панно в отделе Русских Окраин были барон Клодт и Александр Яковлевич Головин, писавшие монументальные произведения по эскизам Коровина. Клодт  -  старательный художник,  -  и Головин  -  талантливейший живописец,  -  великолепно справились со своей задачей. Сам Коровин был недостаточно усидчив для подобного кропотливого труда. К тому ж, вряд ли одному человеку, пусть бы и бесконечно талантливому, по плечу справиться с огромным делом в одиночку.

  Бондаренке необычайно увлекательно было наблюдать за процессом написания выставочных панно. У Коровина творческий процесс проходил согласно его манере импрессиониста: сперва словесные летучие образы, обрисованные тонко, поэтически и мастерски; затем наброски чем попало и на чём попало, с цветистыми пояснениями исполнителям; разметка огромного холста, воодушевляющее подбадривание товарищей-исполнителей и далее  -  рождение новых живописных симфоний, запечатлевших природу родной страны. И, казалось бы, полотна выходили изумительно удачно и живо. Но когда Коровин сам брал в руки кисть, легко касался полотна там и сям,  -  картина на глазах оживала и начинала дышать.

   Самаркандское панно исключением не стало. С прошлого раза в картине словно воздуха прибавилось. От солнца, лившегося из обрамлённого стрельчатой аркой портала, коим виделось панно, хотелось прищурится. Краски были чисты и радостны. Пронзительная синь неба соревновалась в яркости с красочной мозаикой фресок на вратах, ведущих в древнюю мечеть Шир-Дар, Львиное Сердце.  Казалось, от панно веет знойным жаром замостивших площадь камней, раскалённых неистовым солнцем Средней Азии. Контраст глубокой, цветной тени во вратах и слепящей мостовой; мешанина пестрых халатов, светлых мазков, обозначивших каждую кипенно-белую чалму; трепещущий от ветра, пронизанный солнцем зонт; выцветшие, выбеленные солнцем полотнища навесов и торговых палаток; коловращение верблюдов и торговцев...  Сделай шаг, переступи узорный порог рамы  -  и окунёшься в эту яркую, кипучую, хлопотливую уличную жизнь, с головой ухнув в мир, пронизанный солнечным ликованием...     

  Огромное полотно занимало всю стену. От этого площадь Медресе казалась выполненной чуть ли не в натуральную величину. Но размеры не подавляли. Картина сохранила удивительную лёгкость, воздушность и праздничность эскиза.

  Бондаренко так засмотрелся, что едва не споткнулся о какой-то горшок. Надобно заметить, беспорядок на полу под стеной, с которой изливалось горячее солнце Самарканда, был невообразимый. На козлах валялось какое-то драное тряпьё; на полу громоздились банки с пигментом, бутылки с растворителем, олифой, клеем, многочисленные горшки с краской разной степени готовности. Тут же притулился знаменитый коровинский чемодан, из-под приоткрытой крышки которого стыдливо выглядывали отмытые от краски кисти, вычищенная палитра и торчал пустой подрамник. Зачем было заталкивать сей предмет, явно превышающий размерами тару, в чемодан  -  Бондаренко не постигал.

  Илье Евграфовичу уже довелось познакомиться и с содержимым чемодана, и с трепетным отношением к нему его хозяина. Чего только ни хранилось под потёртой крышкой! Иные предметы способны были поставить в тупик кого угодно. Ну, сами посудите: для чего хранить вскрытую банку сардин месячной давности с присохшей с краю рыбкой? Или стальные скрипичные струны  -  при том, что Коровин на скрипке не играл? Положим, присутствие старых курительных трубок, сломанной удочки, очков с одиноким стеклом, наполовину выдавленных тюбиков с краской, трех носков от разных пар и прочих подобных мелочей объяснению, хоть с трудом, но поддавалось. Но как объяснить резкий отпор Коровина на малейшее поползновение посторонних не то что взять  -  передвинуть любое из этих «сокровищ»? 

  Среди всего этого кавардака неторопливо копался Василий Белов, выстраивая банки и бутылки в одному ему ведомом порядке. Добравшись до чемодана, Белов неодобрительно покачал головой и потянул за кисти. Кисти не поддались. Белов потянул сильнее. Кисти стояли намертво. Белов досадливо цыкнул зубом и откинул крышку чемодана.

  -  Василий!  -  Коровин немедленно взвился, как ужаленный.  - Не устраивай хаоса из моей жизни! Сколько раз тебе говорено: не трожь святое!

  Погрозив помощнику кулаком, Коровин вновь принялся обихаживать «испытательницу инструмента». Кажется, Анна Викторовна тоже подпала под очарование блистающей солнцем картины, потому как не вдруг ответила на призывы Константина Алексеевича, чем крайне художнику польстила. Глаза его радостно сверкнули, удовлетворённая улыбка тронула губы. И, опять же, крохотная мизансцена не осталась без внимания враз посмурневшего господина Штольмана.

  Анна Викторовна уселась за инструмент, откинула крышку, взяла широкий аккорд и одобрительно кивнула головой. И впрямь, звучал рояль отменно  -  на удивление, долгое путешествие на инструменте не сказалось. Быстрые пальчики пробежались по клавишам, и негромкая, нежная мелодия зажурчала серебристым ручьем. Жаль, что пьеса оказалась до обидного короткой!

   -  Ну, Анна Викторовна, теперь Илья Евграфыч  весь Ваш,  с потрохами! Сдаётся, он даже женился, чтобы пианистка всегда под рукой была!  -  нарушил Коровин очарование момента.  -  Попомните мои слова  -  это мгновение он не забудет никогда! О! Кстати! А знаком ли Вам романс   «Я помню чудное мгновенье» на стихи Пушкина?

  Пушкина Коровин боготворил, Бондаренко знал это совершенно точно. Какие могут быть сомнения, если ему по меньшей мере раз десять приходилось слушать, как Константин Алексеевич повествует о встрече с сыном любимого поэта, почитая её одним из счастливейших событий своей жизни?

  Мягко зазвучали первые аккорды, полилась знакомая мелодия, и когда вступил сочный, красивый баритон Коровина, Бондаренко позабыл обо всём и полностью отдался стихии пленительных звуков. Лишь краешком сознания, уплывавшего в волшебную страну, он отметил, как на краткий миг лицо господина Штольмана исказилось неподдельной мукой.

  -  Я помню чудное мгновенье
     Передо мной явилась ты,
     Как мимолётное виденье,
     Как гений чистой красоты.

   Звучал затверженный до последней ноты романс, унося Илью далеко от бренной земли...

  -  В томленьях грусти безнадежной,
     В тревогах шумной суеты,
     Звучал мне долго голос нежный
     И снились милые черты...**6

   И тем более резким диссонансом прозвучал звук торопливых шагов, разрушивший гармонию. Музыка и пение оборвались. На пороге стояла белая, как мел, Мария Васильевна.

  -  Гобелен с жар-птицей пропал,  -  сказала она и без сил опустилась на первые попавшиеся козлы.
   

   Примечания:

  * В Московском Училище живописи, ваяния и зодчества было три отделения: живописное, скульптурное и архитектурное. Студентов архитектурного отделения остальные ученики называли «циркулями».

  **  Мария Клавдиевна, княгиня Тенишева. Она, будучи женой генерального комиссара Русского отдела выставки, активно помогала мужу в организации экспозиции. При сельскохозяйственной школе и художественных мастерских в её имении Талашкино уже существовал детский балалаечный оркестр под руководством В.А. Лидина  -  одного из музыкантов Великорусского оркестра. Именно через Лидина княгиня и познакомилась с Василием Андреевым, руководителем Великорусского оркестра, что в итоге привело к совместному выступлению в Париже. Инструменты  балалаечного оркестра Тенишевой были расписаны известными художниками того времени: Михаилом Врубелем, Константином Коровиным, Сергеем Малютиным, Александром Головиным и самой Тенишевой. Тематикой росписей стали русские сказочные мотивы, например, «Птица Гамаюн» и «Царевна Лебедь». Выступление имело огромный успех. Расписные балалайки получили золотую медаль выставки. Тенишева вспоминала, что получила множество предложений приобрести весь «оркестр». Однако княгиня отказалась, решив сохранить уникальные инструменты и вернув их в Россию. 

  ***  Великорусский оркестр под руководством Василия Андреева представлял русскую музыку на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. В состав оркестра входили не только балалайки, но и домры, щипковые гусли, духовые (жалейка, свирель) и ударные (накры, ложки, бубен) народные инструменты. Музыканты играли на балалайках и домрах, созданных самим Андреевым и мастером Семёном Налимовым («русским балалаечным Страдивариусом»).  Выступления оркестра на выставке имели успех, за что руководитель был удостоен множества наград: Андрееву вручили орден Почётного легиона, золотую медаль Выставки, а также избрали действительным членом Французской Академии изящных искусств; Налимову  -  бронзовую медаль выставки.

  **4 Кружок любителей русской музыки (Керзинский кружок)  -  концертная музыкально-просветительская организация в Москве (1896-1912). Основатели и руководители  А. М. и М. С. Керзины. Концерты кружка проходили первоначально на частных квартирах, затем  -  в «Славянском базаре», с 1902 г.  -  в Большом зале Благородного собрания (ныне Колонный зал Дома союзов). Из любительского кружка это общество выросло в концертную организацию, которая за годы существования дала более 100 концертов преимущественно камерной, а также симфонической музыки. Концерты широко пропагандировали произведения русских композиторов. Впервые в Москве Кружком были исполнены значительные произведения М. П. Мусоргского, А. П. Бородина, состоялись премьеры многих сочинений С. И. Танеева, А. К. Лядова, А. С. Аренского, С. В. Рахманинова, Р. М. Глиэра и других. Кружок пропагандировал отечественную камерно-вокальную музыку и способствовал становлению её исполнительского стиля. Концерты, как правило, бесплатные, пользовались огромным успехом.

  **5 Густав Курбье (1819-1877)  -  французский художник. В 1870 году Курбье назвал Вандомскую колонну «ручьём крови в цветущем саду» и призвал снести её. Он утверждал, что колонна не представляет художественной ценности, так как «была призвана увековечить идеи войны и завоеваний прошлой императорской династии».
Весной 1871 года, в течение 72 дней столицей Франции правила Парижская коммуна. Курбье принял в событиях активное участие: он был комиссаром по культуре и председателем спешно организованной Федерации художников. По инициативе Курбье 18 мая 1871 года колонна была повалена на землю.
  После поражения Коммуны новое правительство восстановило колонну и статую Наполеона I, а Курбье по суду обязали оплатить издержки. Имущество художника было распродано, и он был обязан платить 10 000 франков каждый год.

  **6  Анна Викторовна и Константин Алексеевич исполняют романс М. И. Глинки на стихи А. С. Пушкина.