КАРТИНКА ВТОРАЯ

   6. Собачья работа

   Пожалуй, тяжелее всего на свете Штольман переносил бездействие и выжидание. Прошедшая неделя с избытком предоставила ему возможностей поупражняться в этих многополезных для тренировки терпения занятиях. Ничего не предпринимать, медлить, осторожничать, сомневаться во всём и вся, всей шкурой чуя подступившую беду... Должно быть, что-то подобное ощущает затаившийся волк, которого обложили со всех сторон. И не рванешь напрямик, чтобы с боем проложить дорогу из кольца облавы, и не сойдёшься с врагом лицом к лицу... Оружие дерзкого захватчика невидимо и неосязаемо, а нацелился он на самое драгоценное, необходимое, как воздух. Как отбить изощрённо коварное нападение? Как отстоять то, без чего жизнь станет пуста? И, самое главное  -  нужна ли кому-нибудь твоя защита?

  Время от времени болото безысходности, засосавшее Якова едва не с головой, будто играясь, выпускало из цепких объятий, позволяя перевести дух и малость опомниться. В такие минуты он тешил себя глупой, отчаянной надеждой: что, если ужасы, которые он успел навоображать  -  результат припадка взыгравшей слепой ревности? Потому как случалось, и не раз, что рассудок уступал ей без боя, когда дело касалось Анны.

  Ведь если попытаться рассудить здраво и беспристрастно, то становится вполне очевидно: ничего из ряда вон выходящего не произошло. Мало ли в их жизни было встреч  -  и опасных, и нелепых, и анекдотических? Кабы он этак бесился из-за каждой  -  его давно бы удар хватил.

  Анна по собственному почину поведала ему о нечаянном рандеву, полузабытом даже ею. После её рассказа он и сам смутно припомнил трёх субъектов на набережной  -  один из них был с этюдником, что в Париже не редкость,  -  которые пялились на Анну,  -  что тоже было в порядке вещей,  -  покамест он  нервически подгонял неторопливого возницу в надежде поскорее вернуться к беременной жене, оставшейся в полном одиночестве.  И впрямь, немудрено было выпустить из памяти промелькнувшую встречу за последующие годы. Как-никак, восемь лет пролетело с той поры, а последовавшие дни были весьма богаты на события!

  После той прогулки в Люксембургском саду к Анне Викторовне явился призрак несчастного самоубийцы поневоле, и закрутилось дело о покушении на генерала Обручёва. Прямо скажем, случай не из рядовых, от начала и до самого окончания. Для их семьи расследование завершилось неоднократными эпическими битвами со шпионом-гипнотизёром Зайдлицем  -  во плоти и в виде духа,  -  появлением на свет Мити, «вольной» от полковника Варфоломеева для Александры Андреевны и Штольмана и свадьбой Петра Ивановича и графини Раевской.* Где уж тут упомнить о случайных встречных, пусть бы и соотечественниках?   

  Всеми силами цеплялся он за доводы рассудка в пользу забрезжившей надежды. И чем ярче разгорался её вспыхнувший неверный огонёк, неизменно гаснувший от атак очередных порождений отравленного ревностью разума, тем  мучительней становилось возвращение в трясину сомнений и обречённости.

  Казалось бы, давно пора усвоить: если столь почитаемый Анной Викторовной и Петром Ивановичем унивёрсум принимается строить пакости, он делает это со всем доступным ему усердием. Разумеется, нелепые упования на счастливый случай, везение, милости мироздания  -  словом, на то, что всё образуется и обойдется, разрешится само собой  -  не оправдались. Не обошлось.

  Слабая  надежда, несмотря ни на что упорно теплившаяся вплоть до нынешнего утра, испустила дух у резного крыльца терема окончательно и бесповоротно. С гарантией, что и прекрасному медиуму Анне Викторовне Штольман не дозваться. Можно, конечно, продолжать себя уверять, что ему привиделось со страху, что глаза ему изменяют  -  да что толку? И нет нужды становиться великим физиономистом, чтобы разглядеть, как сникла Аня, убедившись, что в окрестностях парижской Берендеевки блистательного живописца не наблюдается... Прогулка по окрестностям могла бы поправить положение, подарив Анне шанс на встречу, но ей пришлось сопровождать Верочку и мадемуазель Руссель на экскурсию по Кустарному павильону.

  Штольман прекрасно распознал знакомые приметы глубокого огорчения: поникшие плечи, полный печали взгляд потемневших глаз... Значит, Анна всё-таки ждала этой встречи. А еще во взоре Анны мелькнул... страх. Чего могла испугаться его отважная до безрассудства Аня, когда он всего лишь сообщил, что собирается осмотреться? Уж не того ли, что Штольман случайно наткнётся на чёртова художника, не совладает с собой и, сорвавшись, спустит с него три шкуры? Надо полагать, так оно и есть. Причем, неизвестно, что её тревожило больше: ущерб внешности и здоровью Коровина или очередные неприятности для Штольмана.  Его пристрастие к поединкам чести неимоверно удручало Анну и неизменно причиняло ей боль. Впрочем, возможно ли означить гордым прозванием «дуэль» заурядный мордобой? Одно несомненно: испугалась Анна не за себя. За себя она никогда не боялась.   

 
  Происшествие с мелким воришкой, совершенно незамысловатый случай  -  прихватил, что плохо лежит, и дай Бог ноги!  -  отвлекло от бесконечного пережёвывания тягостных дум до обидного  ненадолго. Вскоре размышления Штольмана вновь пустились каруселью по привычной колее. Шагая рядом с господином Бондаренко, Яков пытался вспомнить: какой круг Дантова ада предназначен для ревнивцев? Впрочем, к чему нам потустороннее пекло? Мы вполне успешно справляемся с обустройством личного филиала ада прямо здесь, на земле...

  Здешний Вергилий, художник-архитектор, держался рядом и, на удивление, не раздражал. Наверно оттого, что был довольно-таки немногословен. Если он и открывал рот, то говорил дельно и по существу. Проводником он оказался отменным, и непродолжительное время спустя Штольман уже держал в голове чёткий план выставочной площадки, прилегавшей к русским отделам. Запоминалось всё как-то само собой, не мешая возвращаться мыслями обратно, к Анне. Тело, непроизвольно подчиняясь неодолимому желанию как можно скорее вернуться назад, ускорялось и ускорялось без участия разума, занятого бесконечным прокручиванием в голове бесполезных, тоскливых рассуждений. В результате Штольман к немалому своему смущению обнаружил, что совершенно загонял своего добровольного помощника.

     Как бы ни тянуло сыщика поскорее вернуться к жене и дочери, следовало дать возможность Илье Евграфовичу утолить жажду и передохнуть. И в кои-то веки покладистость Штольмана была вознаграждена  -  иначе они с семейством непременно бы разминулись. И, как выяснилось,  ему действительно следовало поспешить: не иначе, сердце-вещун подгоняло и не давало покоя.

   Анна Викторовна, пока он накручивал круги по выставке и в воображении, успела встрясть во что-то мистическое. Это было ясно, как белый день! Все признаки визита потустороннего гостя были налицо: бледность, тени под утомлёнными, притушенными усталостью глазами, видимая слабость. Она и сидела-то с большим трудом, держась исключительно силой воли и нежеланием пугать окружающих. Причём, умудряясь с соседкой, госпожой Якунчиковой, беседы вести.

  Опять Анна  общалась с духами без него! Можно подумать, за прошедшие годы не говорено-переговорено и не сговорено коренным образом: они должны быть вместе! В конце-концов, сумели же они наладить методом проб и ошибок более-менее безопасную для Анны технику оккультных практик? И всего-то и нужно, что выполнить одно непременное условие! Ведь просил, уговаривал, увещевал, объяснял  -  он должен быть рядом и защищать от потустороннего воздействия! А она снова за своё!

  Само собой, неукротимая супруга в ответ на его безмолвную отповедь и гневное пыхтение только плечиком повела. «Меня позвали, я не могла отказать»,  -  так, Анна Викторовна? Или кто-то снова не спросясь заявился? Впрочем, что уж теперь... Дело, похоже, сделано. Неуместно сейчас выяснять, кто нагрянул, да как именно. К чему усугублять состояние Анны? Ей и без того нехорошо.   

  Штольман безуспешно попытался подавить какую-то совершенно иррациональную, по-детски глупую обиду. Право слово, точно мальчишка, которого закадычные друзья вдруг позабыли позвать с собой на сомнительные подвиги! Скажи ему кто десять лет назад, что он станет локти кусать из-за пропущенного спиритического сеанса  -  прибил бы шутника! И вот  -  пожалуйте...

  Эффектное до театральности появление господина Коровина сыграло заключительный траурный марш на могиле почивших надежд сыщика. Что ж, господин бывший надворный советник, кажется, пришла пора платить по давним счетам. Помнится, в безоблачное счастье вы никогда не верили? Ну, так извольте: получите и распишитесь. Ваши теории подтверждаются на практике в очередной раз. А чего ещё ожидать, если Штольман десять лет назад присвоил себе то, на что не имел ни малейшего права?

  Он посмел пожелать стать и стал счастливым  -  вопреки собственным норову, натуре, судьбе... Видит Бог, он сознавал свою беззаконность, он долго сопротивлялся, но обстоятельства неодолимой силы в лице Анны Викторовны Мироновой не оставили ему ни единого шанса устоять. А теперь клятое мироздание спохватилось, что слишком много счастья отправлено по ошибочному адресу, и твёрдо вознамерилось исправить свою оплошность.

  Но отчего появление художника совсем не обрадовало Анну Викторовну и ни на йоту не уменьшило печали, поселившейся в её глазах? Ум за разум заходит: как не наломать дров, как разгадать то, что совершается в голове у его Барышни на Колёсиках, если это всегда было для Штольмана тайной за семью печатями?  А его собственная голова скоро взорвётся от неразрешимых вопросов!

 
  Сцепив зубы так, что челюсть свело, Штольман приготовился стоически терпеть медленную пытку неопределённостью. Прав был незабвенный Николай Васильевич Трегубов, утверждая: «Неизвестность напрягает!» К тому ж, в отличие от достойного полицеймейстера, сейчас Штольману не на кого выпустить пар, строжа подчинённых. Не то, чтобы Яков Платонович во время оны был склонен злоупотреблять положением начальника сыскного отделения, но, воля ваша, иногда удержаться  -  не в силах человеческих!

  С каждой минутой силы эти, и без того невеликие, таяли. Ярость подступала, застилала глаза: окаянный художник, не таясь, пожирал Анну взглядом и просто-таки напрашивался на то, чтобы ему пересчитали и проредили сверкающие в обаятельной улыбке зубы! Сказать по совести,  его спасало исключительно одно непонятное безразличие госпожи Штольман. Давеча она расстроилась, не встретив Коровина у терема, а теперь на него и не глядит? Что происходит  -  Штольман не постигал.

  На первый взгляд, вежливая отстранённость Анны не мешала господину живописцу блистать и распускать хвост. И тем не менее, то ли она подействовала, то ли сказались коровинские обыкновения  -  он допустил какую-то бестактность и на время сошёл с авансцены, уступив право развлекать общество господину Бондаренко. Штольман получил короткий роздых.

  Слишком короткий! Проницательный Коровин, закономерно и безошибочно распознавший Анино обыкновение бросаться на помощь всем и каждому, кому она потребуется, сумел уловить Анну в эти сети.  Помощь ему, видите ли, понадобилась! Рояль у него, знаете ли, без чуткой руки аккомпаниатора  -  сирота казанская, то бишь, уфимская! И, само собой, некому, кроме госпожи Штольман, в беде помочь!

   Если бы не Верочка... Снова дочь пришла отцу на помощь, позволив сохранить лицо и не устроить безобразную сцену...

  Иные прегрешения Коровина, вроде поползновений вести Анну под руку по пути в Кремль, или, как оказалось, наличия у него несомненного художественного таланта, который произвёл на жену заметное впечатление, уже воспринимались лишь как дополнительные штрихи к общей, безрадостной для Штольмана картине.

  Кабы знать, что то были цветочки... Мироздание, продолжая свою жестокую игру, неутомимо пробовало на прочность пределы штольмановского самообладания. Напоследок оно преподнесло совершенно  убийственный  подарочек. А как по-иному  можно назвать вокальные экзерсисы господина Коровина? Не совпадением же? Ну уж нет. За совпадениями Штольман прятался, кажется, единственный раз, когда устроил безобразную истерику после дела Ферзя, обвинив Анну в обмане...

  Проклятый художник, которому никак не откажешь и в певческом таланте, ухитрился, сам того не ведая, ударить очень больно и точно. За прошедшие годы Штольман так и не сподобился поведать Анне, каким воистину чудным мгновеньем стало для него их знакомство. Просто-напросто не сумел. Никогда не забыть ему, как он, сам того не осознав, сразу подпал под очарование её светоносной души, как сожалел о «мимолётном видении», полагая его преходящим,  как грустил тогда, что оно не может длиться вечно, чудное это мгновенье... И как он счастлив, что вопреки всему оно длится, и длится... 

  Как о таком говорить-то? Язык узлом завяжется. Зато в иронических высказываниях о дедуктивных способностях Анны Викторовны он «чудное мгновение» поминал регулярно. Вздумай он предпринять неуклюжую попытку выговорить вслух, как замирает его собственная душа, когда он вспоминает их встречу, ставшую поворотной в его судьбе, Анна, должно статься, примет его излияния за очередное ехидство. Не дано ему облечь в слова всю ту нежность и затаённый восторг, которые пробуждает в нём эта строка: «Я помню чудное мгновенье  -  передо мной явилась ты...»

   А этот молодчик вот так, с лёту, взял и спел заветные слова и бесцеремонно ткнул в сокровенное! И ему больше не понадобится никаких объяснений...

   Бог весть, чем бы разрешилась эта затянувшаяся казнь, кабы в череде мытарств и самоедства не приключился благодетельный для Штольмана перерыв. То ли унивёрсум проявил милосердие, решив, что сыщик достаточно натерпелся, то ли иные высшие силы, но появление госпожи Якунчиковой с известием о пропаже гобелена встряхнуло Штольмана и привело в себя лучше любой оплеухи. Кого бы ни следовало благодарить за свалившуюся оказию  -  слепой ли случай, надмирный ли разум  -   Штольман был премного им обязан. Работа, его лучшее средство от неурядиц и невзгод, сама нашла его и подоспела как нельзя более кстати. На этом поле для него все просто и понятно. Жаль только, что благо для Штольмана обернулось жестокой встряской и изрядным переполохом для остальных, в особенности  -  для Марии Васильевны.
   

    Естественно, перво-наперво Анна озаботилась тем, чтобы успокоить госпожу Якунчикову. Та была сама не своя от тревоги и потрясения: пропавший гобелен, судя по всему, много значил для неё. Стоит ли ковёр, пусть бы и уникальный, столь сильных, непритворных переживаний? Кажется, Анне Викторовне прекрасно известно, в чём тут дело. Иначе не смотрела бы она на новую знакомицу с огромной тревогой и сочувствием: 

  -  Мария Васильевна, прошу Вас, не отчаивайтесь! Господин Штольман во всём разберётся!

  Поначалу неколебимая уверенность и убеждённость, прозвучавшие в голосе жены, живительным бальзамом  пролились сразу на две растревоженные души. Госпожа Якунчикова взглянула на Штольмана с пробудившейся робкой надеждой. Он ответил ей спокойным, ободряющим взглядом. Анна верит в него по-прежнему. Значит, далеко не всё так плохо. А с другой стороны, она назвала его «господин Штольман», что заведомо не сулило ничего хорошего...

 
  -  Да как же тут разобраться? Ума не приложу,  -  с досадой пробормотал Коровин, по необъяснимой случайности высказав вслух то, что изводило Якова.

  -  То дела наши, сыщицкие,  -  в ответ блеснул кривой усмешкой Штольман.  -  Перво-наперво надобно осмотреть место происшествия.

  Осмотр не потребовал длительного времени. Открытая настежь дверь служила подтверждением, что павильон покидали в большой спешке. Затем сыщику предъявили пустую лавку, на которой гобелен пребывал до своего исчезновения. Второй ковёр по-прежнему висел на своём месте, о чём было также добросовестно доложено Штольману.

  -  Кто вешал этот ковёр?  -  спросил Яков Платонович.

  -  Я,  -  ответила Мария Васильевна.  -  И пропавший гобелен тоже должны были повесить, ещё вчера, но произошла неприятность  -  распорка-подвеска для него сломалась.

  Картина происшествия была до того проста и незатейлива, что Штольман не удержался и произнёс вслух:

  -  Наверняка кража совершена под влиянием минуты, как давеча.

  -  Давеча?  -  удивлённо переспросила Анна.  -  А что произошло?

  Штольман предоставил рассказ о происшествии с поленом господину Бондаренко. Тот проявил похвальную лаконичность: описал инцидент очень кратко, опустив все забавные подробности. И впрямь, обстановка  совсем не располагала к веселью. Мария Васильевна была буквально раздавлена случившимся. Нечего и говорить, что всё внимание и сочувствие госпожи Штольман было отдано отчаявшейся художнице. Иначе и быть не могло. А госпожа Якунчикова то и дело пыталась прикоснуться то к локтю, то к запястью Анны Викторовны. Переступи Мария Васильевна через воспитание и этикет  -  хваталась бы за неё, точно утопающий за соломинку. Что же у них здесь произошло? Одно неоспоримо: Анна взяла Марию Васильевну под опёку, и коли понадобится, не пожалеет усилий и своих особенных умений для благополучного завершения дела. Задача Штольмана  -  обойтись умениями обычными. Не стоит этот случай того, чтобы прибегать к спиритическим приёмам!

   
   К делу, господин сыщик! Не отвлекаемся!

  -  Вор заметил, что дверь в терем открыта. Заглянул полюбопытствовать,  -  продолжил разъяснения Штольман.  -  Увидел свёрток, развернул. Очевидно, ваш гобелен ему приглянулся. Этот субъект убедился, что в павильоне безлюдно. И, по-видимому, будучи не особенно отягощенным моральными принципами, он решил: отчего бы и не прихватить занятную вещицу, раз сама в руки плывёт?

  Всё было настолько очевидно, что уважительное почтение, с которым ему внимало здешнее общество, немало Штольмана смутило. Стыдно сказать, он-то почти обрадовался этому происшествию, а люди  -  переживают! Для них кража  -  настоящее потрясение, ужасное событие, для него  -  рутинная, повседневная, собачья работа. Та самая, для которой он предназначен, и которую одну умеет делать лучше всего.

  Так. Собачья работа... Собачья... А, собственно, отчего бы и нет? Разве что доставить сюда Графа займёт некоторое время. Здешняя трепетная публика вся изведётся вконец.

  -  Что же теперь делать?!!!  -  оправдывая его предчувствия, со слезами в голосе воскликнула Мария Васильевна.

  -  Телефонировать,  -  отозвался Штольман.  -  Где-то у Эйфелевой башни должен быть таксофон.  Вы не знаете, он на месте?  -  спросил сыщик у артистической компании, дружно взиравшей на него  -  кто с надеждой, кто с сомнением.

  -  Да, на месте. Мы часто им пользуемся,  -  подтвердил Бондаренко. Переживал он никак не меньше Марии Васильевны. Причём, не сказано, что пропавший гобелен заботил его сильнее, чем состояние госпожи Якунчиковой.

  В отличие от остальных жена и дочь пребывали в полной уверенности, что глава семейства не посрамит реноме их сыскного агентства. Кажется, даже тревога Анны за Марию Васильевну немного поутихла, уступив место её неистребимому любопытству:

  -  Что Вы собираетесь делать?  -  спросила Анна.

  -  Есть у меня одна идея...  -  Штольман не отказал себе в незатейливом сумасбродстве слегка  подпустить туману. Совершенно ребяческая выходка! Впрочем, сделал он это не без задней мысли: чем переживать да тревожиться за всех и вся, без чего у его Барышни на Колёсиках никогда не обходится, пусть лучше версии строит и на Штольмана сердится. За то, что тайны вдруг решил разводить на ровном месте. Ага, вот она уже хмурится, и глаза негодующе сверкают!  -   Ждите меня здесь. Настоятельно рекомендую всем выйти наружу и прикрыть дверь.

  Немногочисленное общество послушно потянулось к выходу следом за сыщиком.

  Удача сопутствовала в сыскных делах: быстро удалось связаться с набережной Гранд Огюстен и дать поручение доктору Милцу, в кои-то веки оказавшемуся дома в воскресенье. Затем Штольман быстро обошел ближайшие входы на выставку и выяснил у охраны, что никакие подозрительные персоны с объёмным свёртком стройплощадку не покидали. Больше заняться было решительно нечем. Пока Яков расхаживал в ожидании подмоги неподалёку от входа на выставку у дворца Трокадеро, его вновь одолели нерадостные раздумья.

  Кража гобелена, которую он сперва воспринял, как спасательный круг для утопающего, по непродолжительном размышлении оказалась очередной западнёй. Это происшествие почти наверняка окончательно втянет их семейство в выставочное житье-бытье. В предчувствии подобной перспективы Штольман, наконец, разобрался, отчего он столь болезненно воспринял знакомство Анны с Коровиным и теперь разрывается от ревности.

   Дело не только в новом обожателе. Мало ли их было до сих пор? Всё же далеко не каждого Штольман готов был  придушить. Дело в самой здешней обстановке  -  кипучей, деятельной, жизнерадостной, творческой, немного сумасшедшей. Невозможно, чтобы Анна с её многочисленными человеческими и художественными талантами не потянулась к людям, которые творят небывалое, не прониклась этой атмосферой радостного труда!

  Как разительно отличается то, чем заняты эти люди, от работы в агентстве! Созидание чего-то нового  -  пусть бы и недолговечного, но великолепного в своей красоте, праздничности и  необычности   -  и налаженная, катящаяся, словно по одним и тем же рельсам, тяжелая, порой грязная и опасная работа сыщика, в которой Анна участвует с полной самоотдачей, оставляя в небрежении иные свои таланты. Опять-таки, среди людей, мнящих себя порядочными, службу полицейского принято презирать. Более того, ею ею принято брезговать. Впрочем, когда это Аню останавливало общественное мнение? Она всегда руководствуется исключительно собственными представлениями о правильном и справедливом.

  Но если взглянуть правде в глаза  -  кто, как не Штольман обрёк Анну на эту довольно тягостную рутину?
   

  В Затонске, как ни пытался он держать Анну в стороне от своей работы, преуспел он не особенно. Возможно ли велеть ветру дуть в нужном тебе направлении? Попытайтесь  -  узнаете! Нечего ему было противопоставить стихии молодости, горячему желанию помогать людям, жгучему интересу заинтригованного,   очарованного таинственным столичным сыщиком юного существа, переполненного неуёмной жаждой жизни. «Чужая душа  -  потёмки»  -  тщетно остерегал он.  «А меня неудержимо тянет в темноту»,  -   с безрассудной храбростью молодости отвечала она. 

  Сказанное им памятной зимней ночью «Нам нужно быть вместе» бесповоротно изменило его жизнь и в этом отношении. По приезде в Париж оспаривать равноправное участие Анны в работе агентства Штольману даже в голову не пришло.

  Отчего он решил, что высшее счастье для Анны  -  стать ему равноправным партнером? Что нынешнее положение вещей устраивает её целиком и полностью? С чего он взял, что работа на сыскном поприще  -  предел мечтаний Анны Викторовны? Оттого, что в Затонске барышня Миронова с неизменной настойчивостью пыталась разделить с ним его собачью работу? Забыл, какими муками аукнулись ему его заблуждения, что Анна Викторовна использует одного потрёпанного жизнью сыскаря, чтобы получить доступ к интригующим загадкам расследований? Отчего он вообразил, что интерес Анны к сыщицкой работе, уже лишённой прелести новизны, продержится вечно?

  Сил и энергии у Анны  -  через край. Прошедшие годы она с любовью строила их общий мир: создавала наравне с мужем их дело, одновременно старательно вила семейное гнездо, занималась детьми. Но теперь, годы спустя, их агентство твердо стоит на ногах: дело отлажено, как хороший механизм, репутация и авторитет заработаны, связи установлены.

С домашним хозяйством тоже более-менее всё устроилось. К тому ж, у Анны довольно помощников и советчиков. Даже шалопай-дядюшка вносит свою немалую лепту, не говоря о его супруге, великолепной Александре Андреевне. Бывшая графиня Раевская, большую часть жизни проведя в одиночестве, с удовольствием принимает участие в управлении их домашним кораблём.

  Дети... Дети рано или поздно взрослеют. Верочке уже три года. Оглянуться не успеешь  -  и она подрастёт, и перестанет нуждаться в Анне постоянно. К тому ж и дочь, и сын Митя с рождения на редкость самостоятельны.

   Как долго всё это сможет  занимать силы Анны целиком и полностью? Не подходит ли время, когда стены их мирка на набережной Гранд Огюстен станут тесны для неё? Недаром Анна ухватилась за предложение мадемуазель Руссель обучать её русскому языку. Нечто новое, не вполне привычное. А теперь, заодно с преподаванием, пусть и для одной великовозрастной ученицы, у Анны появляется возможность приобщиться к  устроительству Русских павильонов  -  дело тем более необычное и неизведанное.         

  Убедить Анну отказаться, остаться дома, оставив всё, как есть? Всё равно, что удерживать в клетке жар-птицу в компании одного лишь мрачного сыча. И клетка-то не золотая, и компания весьма сомнительная... Дать своей птице счастья свободу, позволить выпорхнуть на широкий белый свет? А после ждать в тревоге и тоске  -  воротится ли? Не обидит ли кто, не возжелает ли присвоить себе это чудо?

  Неизвестно, до чего бы сыщик додумался, но, на его счастье, появление доктора Милца прервало бессвязный, тягостный поток размышлений.  Александр Францевич подошел к выполнению поручения со своей обычной добросовестностью, и вскоре Штольман уже благодарил его, пытаясь одновременно унять прыгавшего вокруг них восторженно повизгивающего Графа. Пёс был счастлив. Ещё бы! Он обожал кататься в коляске в компании любого из разношерстной семьи, а встретив кого-нибудь из своих после недолгой разлуки радовался так, будто год его не видал. 

  -  Что, брат, припрягли-таки тебя к нашей собачьей работе?  -  Штольман приветственно потрепал собаку по голове.

  В ответ Граф негромко гавкнул и ещё энергичнее и веселее завертел хвостом. Пёс ничего не имел против того, чтобы потрудиться на поприще, где подвизался вожак его стаи.

  Штольман попрощался с доктором и в компании Графа направился к воротам, на ходу вытаскивая из кармана пропускной жетон. Вытащил, вспомнил давешнюю громокипящую филиппику Петра Иваныча и его шпильку по поводу пропуска, хмыкнул. И, поддавшись необоримому  порыву особенно изощрённо поиздеваться над самим собой, прицепил брелок к ошейнику Графа. Вдвоём они проследовали мимо охранника, недоумённо пожавшего плечами при виде странной блажи сумасшедшего русского.

  Пока сыщик отсутствовал, оставшаяся компания разбрелась по окрестностям Кустарного павильона. Выполняя пожелание Штольмана, все были на улице. Саушкин, Верочка и мадемуазель Руссель снова возились около верстака. Барышни копались в стружках, подавая Егору найденные мелкие чурбачки и брусочки, а тот несколькими взмахами резца играючи придавал каждому кусочку какую-нибудь форму, непринуждённо освобождая таившихся внутри существ и предметы. Перед ним уже стояло несколько утят мал мала меньше, свернувшаяся клубком ящерка, крохотные чашка с блюдцем и какой-то воронкообразный гриб. Фигурки были едва намечены, но вполне узнаваемы.

  Рядом с троицей сидели на завалинке и вели негромкий разговор Анна Викторовна, Мария Васильевна и Бондаренко. Анна что-то горячо и настойчиво втолковывала собеседникам  -  верней всего, убеждала не падать духом. Коровин крутился поблизости. Странно, как это он не воспользовался случаем устроить очередное представление?

   Появление Графа произвело в обществе подлинный фурор. Все охали, ахали, разглядывали и нахваливали пса. Всех ровно попустило: даже неприятное происшествие слегка отодвинулось на второй план. Дамы во главе с Верочкой, которая по праву маленькой хозяйки первой обняла собаку  -  как же, давно не видались, с самого утра!  -  единодушно принялись тормошить и ласкать пса. Больше всех радовался новому гостю Коровин:

  -  Вот так сюрприз!  -  восклицал он, завладев Графом в свою очередь.  -  Отчего-то я и подумать не мог, что у вас есть такая чУдная собака!

Он брякнулся на колени перед псом, не замечая, что пачкает в пыли полы своей выдающейся шубы. Граф, положив ему лапы на плечи, немедленно добавил малую лепту в художественный беспорядок его костюма.

  -  Фу, Граф, как не стыдно! Где твоё воспитание!  -  укорил пса сыщик. Тот в ответ фыркнул и лизнул Коровина в нос. «И ты, Брут»,  -  с горечью подумал Штольман.

  -  Какие, право, пустяки!  -  отмахнулся Коровин, смеясь и шутливо отбиваясь от пса.  -   Он просто со мной поздоровался! Очень приятно, сударь! Признаться, я и сам  -  совершенно собачий человек. Я так их люблю и понимаю, что иногда думаю: не собака ли я?   -  и первым захохотал, запрокинув голову, слегка рисуясь своей откровенностью.

  -  Нет, конечно я не собака,  -  смеясь, продолжал он, начесывая пса за ушами.  -  Но свойства души моей  -  совершенно собачьи. Я люблю людей, как они. Мы любим, когда люди собираются вместе; друзей, когда они смеются; любим самою дружбу и радость  -  да, пёс? Нет, вы только посмотрите на него! Наверно, только дети и собаки умеют радоваться так самозабвенно! Какие это замечательные человеки! Сердце чистое, дружба великая, верность святая... Нет друзей вернее их...

  Можно было, конечно иронизировать над не в меру высоким штилем спича Коровина. Но пафос его речи искупался неподдельной искренностью. И Граф, кабы Штольман дал ему волю, облизал бы художника с головы до ног. И ведь прав Коровин  -  собаку не обманешь. Получается, что нет в нём червоточины? Но стоит ли в этом вопросе всецело полагаться на собачье чутьё?

  Будто в ответ на мысли сыщика Коровин заявил:

  -  Они меня чуют. И тоже любят, как люблю их я. Ох, ну до чего ж ты славный! Как же тебя зовут?

  -  Граф Рыгайлов его зовут,  -  буркнул Штольман.

-   Прямо так и зовут?  -  поразился Коровин.  -  Вот так имечко! Кто ж тебя этак наградил-то?

  Вопрос повис в воздухе. Анна Викторовна фыркнула, отворотясь и пряча смешок, но промолчала. А Штольман тем более не стал распространяться. Слишком длинной получилась бы история столь замысловатого собачьего имечка, а пояснение, при чём тут изгрызенные ножки стульев  -  запутанным.** Безусловно, тот, кто притащил щенка в дом, наверняка бы сплёл рассказ не хуже побасенок, коими потчует благодарную публику господин живописец.

  Сдаётся  -  как ни неприятно это признавать,  -  что Коровин с Петром Ивановичем, как и с Графом, легко нашли бы общий язык. Но дядюшка, встав в позу обличителя падения общественных нравов, на удивление твёрдо держал слово, высказанное в сердцах: «Ноги моей не будет на этой вашей ярмарке тщеславия!» И действительно, нога его на выставочную площадку не ступала. Более того, он грозился вовсе уехать на всё лето из Парижа  -  путешествовать в компании Александры Андреевны по Провансу.

  -  Папа, Граф будет искать пропажу?  -  дочь первой из всей компании вспомнила о деле.

  Штольман улыбнулся Верочке и предложил:

  -  Давай поставим Графа на след?

  Верочка солидно кивнула, и они втроём прошли в терем, позвав за собой Марию Васильевну.

  Штольман с одобрением окинул взором немного приободрившуюся женщину и предложил ей:

  -  Мария Васильевна, не могли бы вы где-нибудь спрятаться?

  Она с изумлением взглянула на него, но кивнула и молча удалилась. Выждав минут пять, Штольман подхватил пса и поднял его так, чтобы тот смог обнюхать висевший гобелен.

  -  Нюхай, Граф, нюхай!  -  деловито велела Верочка.

  Граф старательно засопел носом. Штольман опустил его на пол и приказал:

  -  Ищи!

  Пёс повертелся по комнате и безошибочно нырнул в тот проём, куда удалилась госпожа Якунчикова. Граф отыскал её быстро, она и соскучиться не успела.

   Когда они после удачного опыта вернулись в зал, Штольман, уточнив предварительно, где лежал похищенный гобелен, велел Графу обнюхать скамью. На сей раз после команды «Ищи!» пёс не стал кружить по залу, а сразу устремился к выходу.

  Оставшиеся на улице теснились у дверей и с любопытством заглядывали внутрь, по-прежнему соблюдая предписание не заходить в помещение. Когда сыщик с собакой вылетели из терема, все порскнули в разные стороны, словно застигнутая на горячем ребятня. Одна Анна Викторовна осталась на завалинке, и сейчас смотрела на Штольмана с изумлением, переходящим в восхищение, неизменно его конфузившее. Но именно сейчас, когда появился нешуточный риск его утратить, оно стало совершенно необходимым и жизненно важным для Якова.

  Граф повизгивал и рвался вперёд. Штольман торопливо бросил через плечо:

  -  Господа, теперь вы можете подождать нас в павильоне. Подготовьте место для гобелена,  -  и выпустил поводок на всю длину. А здешнее общество, чем переживать, пусть лучше делом займётся.

  Граф припустил бегом, мелькая лапами и размахивая ушами. Штольман поспешал следом. К его неудовольствию, Коровин увязался за ними. Сперва сыщик понадеялся, что тот не выдержит темпа, заданного Графом, но художник легко держался рядом, ещё и говорил беспрерывно. И ведь дыхание не сбилось ни разу!

  -  Как он уверенно идет по следу!  -  болтал Коровин, не отставая ни на шаг.  -  Отменно обученный пёс! Кто с ним занимался?

  -  Мы с детьми,  -  неохотно ответил Штольман на прямой вопрос.  -  Граф не возражал.

  -  Ещё бы он возражал!  -  обрадованно подхватил Коровин.  -  У собак это в крови. Помнится, был я мальчишкой, и ужасно хотелось мне собаку. Купил на рынке молодого пса за полтинник. Был мой пёс рыжий, длинноухий, как ваш  -  тут Коровин ухмыльнулся,  -  Граф Рыгайлов. Я счёл его сеттером. И верите ли  -  в первый же раз, когда пошли мы с ним на охоту, мой Польтрон дичь причуял! Смотрю  -  идет-крадётся, тихо-тихо, ме-е-е-е-едленно... И вдруг  -  раз! И делает стойку! А из травы  -  огромный тетерев, ф-р-р-р-р-р! Ну, и я не сплоховал: выпалил из ружья и тетерева застрелил! А Польтрон побежал, нашёл его и мне принёс!

  Господин живописец был в своём репертуаре. Что у рояля, что на бегу  -  значения не имело. Была бы публика  -  пусть бы и немногочисленная и не особенно благодарная, вроде Штольмана,  -  а представление артист всегда давать готов! И, демоны его побери, у него отлично получалось...

  -  Дома собаки всегда со мной,  -  разглагольствовал Коровин, ничуть не  запыхавшись от бега.  -  Мой нынешний пёс, Феб, там остался. Скучаю по нему страшно! Уж не чаю дождаться, когда вернусь, и мы вместе пойдём на охоту. Собаке в городе трудно. Должно быть, они думают: «Зачем устроены эти города? Мерзкий каменный тротуар, какие-то дома, окна скучные... Жить надо около леса! Чтобы рядом речка, поле, простор...» Но ради друга-человека собака и город терпит. Думается мне  -  между хозяином и собакой есть какой-то высший договор, договор без слов, договор чувства и любви.  Они ведь умные, собаки-то. Каким-то особенным умом, который не от разума  -  от сердца.

  С чего это господину живописцу вздумалось откровенничать с первым встречным-поперечным? Уж не вознамерился ли он очаровать заодно и Штольмана? Или почву прощупывает  -  насколько безопасной окажется для новоявленного воздыхателя наметившаяся интрижка?

  Сыщик внимательно слушал, но очаровываться не спешил. Если Коровин полагает, что в лице Штольмана найдет равнодушного супруга, на всё закрывающего глаза  -  его ожидает жестокое разочарование... Вернее, могло бы ожидать.

  Насколько всё было бы просто, если бы Коровин оказался обыкновенным бездельником или ловеласом, ходоком по дамам наподобие недоброй памяти инженера Буссе! Или хлыщом, самовлюблённым, самоуверенным фанфароном вроде Сержа Бобринского! К этому лощёному фату Штольман даже взревновать толком не успел  -  настолько стремительно Анна Викторовна нейтрализовала молодчика, не пожалев собственного кулачка. И то сказать  -  ревновать Анну к этаким персонам  -  себя не уважать и обижать её.

  С тем же Буссе все было не настолько однозначно. При общении с Анной инженер удачно маскировал низменные черты своей натуры, скрывая их до времени. К тому ж, Аня в те поры пребывала в самом начале постижения пока неведомой для неё «взрослой жизни», «взрослых отношений», и мудрено ей было распознать мерзавца под любезной и учтивой личиной.

  В Затонске Штольман не имел возможности оградить Анну от подобных субъектов. Кто он был? Фактически посторонний. Посторонним ли поучать молоденьких, неискушённых барышень, как следует себя вести, дабы уберечься от негодяев? А когда сыщик, вне себя от страха за свою Барышню на Колёсиках всё же пренебрёг голосом разума,  общепринятыми правилами,  рамками приличия  -  заодно со сдержанностью и элементарной вежливостью,  -  и попытался, то проделал это с тактом и грацией носорога. Всё закономерно закончилось катастрофой. До сих пор вспоминать не хочется...

  Теперь Анна  -  его жена. Защищать её  -  его обязанность, его полное право.  Но есть ли у него право удерживать свою птицу счастья в клетке? Что, если повторяется история с Буссе, и Штольман лишь оправдывает добрыми намерениями свою ревность и собственнические инстинкты? Да и от кого и чего защищать?

  Коровин  -  и близко не Бобринский, и не Буссе. В том-то и беда. Фальшивого лоска в господине художнике нет и в помине, как и нерассуждающей нахрапистости повесы и бретёра. Зато артистической богемной интересности и всепобеждающего обаяния  -  хоть отбавляй. Сердцеед и любезник, галантный жизнелюб и женолюб, к тому же не обделённый умом, легким весёлым нравом и  -  как все тут твердят  -  необыкновенным талантом,  как минимум заинтересует любую женщину. Отказывать Анне в общении с необычным, занятным человеком потому, что мужу, видите ли, везде соперники мерещатся? Как не перейти грань, как не оказаться болезненно подозрительным самодуром и при этом не позволить блестящему всеобщему баловню обидеть Анну?

  От очень похожей полнейшей беспомощности изводился и маялся Штольман, когда со стороны наблюдал за беседами Анны Викторовны и господина Чехова там, в Затонске...

  И тут Граф, вклинившись в унылый хоровод тягостных раздумий, рванул поводок и припустил ещё быстрее. Он подскочил к стоявшему в закутке штабелю, поставил на него лапы и залаял. Когда к псу подоспели новоявленные следопыты, они сразу приметили кусок мешковины, выбившийся из-под верхних досок. Коровин быстро приподнял их, а Штольман  осторожно вытянул объёмный свёрток. Откинул мешковину и предъявил нежданному компаньону нечто вроде ковра без ворса, родного брата коего Граф обнюхивал в тереме.

  -  Он?

  -  Он! Нет, каков пёс, а?  -  в восторге хлопнул себя по бокам Коровин.  -  Отыскал пропажу! Ах, ты, морда моя  распрекрасная!

  Грааф весело скакал вокруг них, путаясь в поводке.

  -  Нашли?  -  послышался задыхающийся голос.

  Штольман обернулся, и с изумлением увидел, что на сей раз общество не последовало его совету. Оказывается, все они, отправились следом за сыщиком и художником, не пожелав оставаться в ожидании и неведении. Процессия изрядно растянулась. Впереди всех широко шагал Саушкин с Верочкой на руках. За ним поспешали легконогие Анна Викторовна и мадемуазель Руссель. Господин Бондаренко рука об руку с госпожой Якунчиковой приотстали от основной группы  -  Мария Васильевна шла медленнее всех. Это она спрашивала издали, не в силах больше терпеть неизвестность. А совсем вдалеке уже маячила неразлучная парочка  -  Белов с чернобородым Трифоном. Эти-то тут откуда взялись? У Белова дела закончились, а Трифону не поспалось?

  Происходящее стремительно превращалось из драмы с похищением в водевиль со скачками. Но стоило Штольману встретиться с сияющим радостью и восхищением взором Анны, подступившее было раздражение куда-то подевалось. Он уже и не чаял увидеть этот свет в её глазах...

  А Верочка не скрывала распирающей её гордости за отца и за питомца. Она нетерпеливо вывернулась из рук Саушкина  -  добился-таки высокого доверия!  -  подбежала к Якову и ловко, как обезьянка, привычно по нему вскарабкалась.

  -  Папа! Вы его нашли!  -  в восторге закричала она Штольману прямо в ухо, подпрыгивая от радости.

  Несмотря на воскресный день, народу на стройке было немало. Привлечённые их бурной деятельностью,  шумом и непривычной суетой, стали собираться зеваки, и вскоре вокруг них приглушенно гомонило изрядное сборище. Люди переговаривались, выясняя друг у друга, что случилось, и, как водится, сами сочиняли на ходу нечто невообразимое. Внезапно Граф насторожился, принюхался, подскочил к какому-то серому, плюгавому человечку, опасливо выглядывающему из-за спин собравшихся поглазеть на неожиданное бесплатное развлечение, и с рычанием ухватил его за штанину.

  -  Прочь! Пошел вон!  -  завопил тот, пытаясь вырваться из собачьей хватки, но Граф держал крепко и грозно ворчал, не разжимая зубов.

  -  А вот и вор отыскался!  -  присвистнул Коровин.

  -  Уймите вашу псину!  -  истерически выкрикивал серый.  -  Я буду жаловаться! Помогите! Убивают! Полиция! Позовите полицию!

  -  Считайте, что она уже здесь,   -  холодно ответил Штольман.

  Наскоро расспросив собравшихся  -  как оказалось, весьма кстати!  -  зевак Штольман тотчас отыскал сразу двоих свидетелей, которые видели, как серый крутился у штабеля и перекладывал верхние доски. Один из видоков даже сделал ему замечание, получив в ответ какое-то невразумительное объяснение.     

  Василий Харитонович и Трифон, разобравшись что к чему, сумрачно переглянулись, засучили рукава и двинулись к вору. И быть бы ему биту, кабы не господин Бондаренко. На сей раз  проступок сочли заслуживающим официального наказания, и, действительно, отправили за ажаном. Как знать, может, незадачливый воришка предпочел бы скорую, но быструю расправу и отпущение грехов в виде затрещин и зуботычин относительно безболезненной, но очень неприятной встрече с парижским правосудием с далеко идущими последствиями? Да кто бы поинтересовался его мнением? Это решение Штольман одобрял всецело: вора необходимо было показательно наказать во избежание соблазна для иных повторить его подвиги. Чем шире разлетятся слухи о том, что с русскими лучше не шутить и не безобразничать, тем сохраннее будет имущество.

  Дождавшись полиции и утряся все формальности, Штольман передал воришку с рук на руки бравым ажанам и вернулся в Кустарный отдел. Там вовсю кипела работа. Распорка была уже прилажена со всевозможным тщанием, и сейчас на неё торжественно водружали гобелен. Как раз к возвращению Штольмана работа подходила к концу. Только сейчас Штольман разглядел в точности, ЧТО за сокровище вернули они с Графом.

  Вы же не верите в совпадения, господин сыщик? Значит, и цепляться за них не стоит. Какие вам ещё надобны доказательства того, что всё происходящее  -  самая что ни на есть закономерность и неизбежность?     

  На многострадальном гобелене был то ли выткан, то ли вышит юноша. Он сидел под яблоней и через плечо смотрел на жар-птицу, сиявшую с её вершины.***

  Кто ты, добрый молодец? Иванушка-дурачок, обретший счастье, или Иван-царевич, уступивший из чувства долга свою удачу и чудо батюшке-царю?

  Увидев сыщика, общество дружно бросилось к нему, и начался сущий бедлам. Мужчины жали ему руки, Мария Васильевна  -  куда только подевалась её холодноватая сдержанность?  -  едва не бросилась ему на шею, опомнившись и отступив в последний момент, Верочка снова вскарабкалась на него, как на пальму, Саушкин топтался рядом и сиял, ровно медный самовар.

  Как всегда при непомерных восхвалениях, Штольману стало неловко.  Дело-то не стоит выеденного яйца! Рутина, как она есть.  Стоит ли этаких восторженных славословий обычная работа? К тому же главная заслуга в успехе сегодняшнего предприятия принадлежит Графу. Сам пёс, уже получивший свою порцию ласк и дифирамбов, сочувственно сопел рядом.

  Переждав очередную вспышку несколько нервозных восторгов, Анна снова пришла Штольману на выручку, не слишком прозрачно намекнув, что пора бы им откланяться. После их нынешних трудов праведных ни у кого не повернулся язык упрашивать их задержаться, потому как на сегодня приключений, выпавших на их долю, случилось более, чем достаточно. И тем не менее, прощание несколько затянулось.   

  Верочка и мадемуазель Руссель поделили между собой резные деревянные фигурки, которые мимоходом сотворил Саушкин. Лилу досталась ящерица и чайная пара, Верочке  -  утята. Когда пришло время прощаться, дочь тихонько подошла к госпоже Якунчиковой, протянула ей весь выводок и негромко  -  так, что слышали только родители,  -  сказала:

  Отнесите это Стёпе, пожалуйста. И вот ещё,  -  Вера покопалась в кармане пальто, вытащила тот самый чурбачок, который она старательно вытачивала «вместе» с Егором, а после не выпускала из рук, и тоже отдала Марии Васильевне.  -  Пусть Стёпа поправляется поскорее!

  Стёпа? Что за Стёпа, о котором прекрасно осведомлены и Верочка, и  -  судя по вспыхнувшим одобрением и гордостью за дочь глазам  -  Анна? Тут и думать нечего  -  сын госпожи Якунчиковой. Серьёзно захворавший сын.  Достаточно увидеть, как Мария Васильевна задохнулась от изумления и благодарности и прижала ладони к побледневшим щекам.

  Она присела перед Верой, улыбнулась сквозь набежавшие слёзы, и молча обняла девочку. Егор Саушкин переминался рядом и глядел на Веру как бы не восторженней прежнего. Кажется, он тоже знал о сыне своей начальницы. Верно, и сам  -  с него станется!  -   был не прочь переслать мальчику гостинчик, да не решался.

  И тут госпожа Якунчикова подняла голову, посмотрела снизу вверх на сыщика и произнесла с отчаянной, какой-то горячечной мольбой, словно от его ответа зависело по меньшей мере здоровье сына:   

  -  Яков Платонович, возможно ли устроить так, чтобы Анна Викторовна помогала нам в обустройстве Кустарного павильона?

  Вот она, поворотная точка! И пути назад не будет. Давши слово, обратно его не забрать. Отпустить Анну навстречу новым увлекательным занятиям,  интересной и вовсе не собачьей работе, не сравнимой с тяжёлым и порой тягостным  служением в их агентстве, фактически отправив её в распростёртые объятия Коровина? Или встать между Анной Викторовной и явно отчаявшейся женщиной, свято уверенной, что одна госпожа Штольман может ей помочь? Ответ очевиден.

  -  Как Анна Викторовна решит, так тому и быть,  -  коротко ответил он не столько Марии Васильевне, сколько Анне. Выбор  -  за ней. И он касается не только работы на выставке.

  Правильно ли он поступил? Но, собственно, у него-то выбора и не было...

  Примечания:

  *  Эти события описаны в повестях «Сердечное согласие» Atenae  и «Жить впервые» Лады Антоновой.

  **  Граф Рыгайлов  -  герой (вернее, антигерой) нетленных сочинений Алексея Егоровича Ребушинского, кои изложены в блистательной повести Solga “Приключения героического сыщика”.

  ***    Панно «Иванушка-дурачок и Жар-птица» имело на выставке огромный успех и было отмечено золотой медалью вместе с другими произведениями, созданными по эскизам Е. Д. Поленовой.

Отредактировано Наталья_О (Вчера 10:42)