Заходите

Вышний Волочёк.

Вино уже выпили, сюртуки давно скинули, галстуки развязали и небрежно бросили на спинки кресел.

Часы давно пробили полночь, а ночь перевалила уже за первый час. Мужчины постепенно перешли на коньяк.

Перед этим Фому отправили отдыхать. Завтра ему предстояло хотя бы на пару дней съездить к семье. Макаров хмуро согласился с таким решением и ушёл к себе.

Александр Оленев, которому так и не объяснили толком, что произошло, осоловело смотрел то на Штольмана, то на князя Головина. Те, устроившись на диване, негромко обсуждали какие-то линии, точки и их взаимное расположение.

Пётр Иванович сидел чуть в стороне. В руках у него был альбом Анны. Он медленно перелистывал страницы, время от времени останавливаясь на очередном рисунке, надолго задумываясь и только потом доливая себе коньяка.

— Яков... Подойди, племянничек дорогой. А то дядя сейчас в обморок упадёт, — вдруг произнёс Пётр Иванович.

К нему почти одновременно подошли все.

Миронов развернул альбом на нужной странице и некоторое время молча смотрел на рисунок.

— Это что за... библиотека какого-нибудь ордена Люцифера?

Лист и в самом деле выглядел как рисунок книжных полок. Только вместо привычных названий на корешках стояли слова, написанные на разных языках.

— Это полки в доме Потоцкого в Новой Ладоге, — объяснил Яков. — Мы там смогли находиться всего несколько минут.

Ипполит уважительно посмотрел на Штольмана.

— Я же рухнул под яблоньку почти сразу.

— Подобный рисунок Анна сделала и для полковника Варфоломеева, — продолжил Яков. — Что тебя заинтересовало?

Миронов вместо ответа подозвал брата.

— Виктор... Ты помнишь нашего учителя латыни и немецкого?

— Конечно, — Виктор усмехнулся. — Тот самый, который в дурном настроении заставлял нас читать вслух древневерхненемецкие тексты. Звучало как... вызов, если честно.

Мужчины почти одновременно перекрестились.

Яков внимательно рассматривал названия, записанные Анной по памяти, переводя взгляд с одного названия на другое.

И вдруг резко встал.

Словно коньяка не было вовсе.

**

Дверь гостиной открылась. Вошёл Игнат.

— Ваше высокоблагородие... Из Затонска приехал полицейский.

Все с интересом повернулись к двери, ожидая гостя.

Игнат распахнул её шире.

— Антон Андреевич!

Молодой следователь тотчас оказался в объятиях Штольмана.

— Что вы здесь делаете? — Яков отстранил его и внимательно посмотрел в лицо. — Что случилось?

Коробейников поздоровался со всеми, представился, а потом, заметно смущаясь, достал из кармана сложенный лист.

— Яков Платонович... Я, как всегда, ничего не понимаю. Тётя... то есть Нина Капитоновна велела срочно вам это передать.

Штольман развернул записку и быстро пробежал глазами по строчкам.

На его лице появилась улыбка.

Он сложил лист и, положив руку Коробейникову на плечо, сказал:

— Антон Андреевич... Вы даже не представляете, откуда эта записка.

Он оглядел собравшихся.

— Господа... Это от Анны Викторовны.

На несколько секунд в гостиной стало тихо.

— С ней всё в порядке, — добавил Яков. — И она не одна. Она с друзьями.

* * *

Затонск «2».
Сразу отправиться к Нине Капитоновне не получилось — по дороге Штольмана перехватил Ребушинский.

Газетчик, вытирая пот со лба, достал блокнот.

— Господин следователь... Горожане требуют статью о взрыве и пожаре в Михайловской усадьбе накануне званого вечера.

Яков попытался уйти от ответа, но Ребушинский оказался настойчивым.

— Что именно произошло? Кто был в усадьбе? И почему следствие до сих пор...

Яков уже собирался снова сослаться на тайну следствия, когда Анна мягко взяла газетчика под руку и отвела его немного в сторону.

Она улыбалась и что-то негромко говорила ему несколько минут.

Ребушинский сначала слушал недоверчиво, потом несколько раз кивнул, не сводя с неё глаз.

Наконец поклонился сначала Анне, потом Штольману и, улыбаясь, неторопливо отправился своей дорогой, помахивая тросточкой.

Яков проводил его взглядом.

— Анна...

Она посмотрела на мужа и невинно улыбнулась.

— Я всего лишь напомнила ему, что у нас медовый месяц.

Анна приблизилась к нему и тихо добавила:

— И что вы обязательно расскажете всё, что позволяет следствие, чуть позже. 
Яков посмотрел ей прямо в глаза. 
— Чуть позже? 
— Разумеется.

Опомнившись, они подошли к уютному дому с мезонином на перекрёстке Луговой и Соборной улиц. На крыльце их уже ждала хозяйка.

Нина Капитоновна тепло улыбнулась.

— Дорогие мои, проходите. Пётр Иванович вас давно ждёт.

Она посмотрела на Штольмана.

— Яков Платонович... Вам записка.

* * *

Вышний Волочёк.

Наверх, в спальни к супругам, ушли Никодим и Виктор Иванович. Остальные постепенно расположились в гостиной, не слишком заботясь о том, кому где предстоит провести остаток ночи.

Настя спустилась по лестнице уже с распущенными волосами. В коридоре на полу дремал Игнат, всё так же отказываясь покинуть свой пост. В свете ночных ламп его огненная шевелюра почти светилась на фоне тёмной стены. Рука крепко сжимала нагайку, а нахмуренный лоб выдавал то ли непростой сон, то ли тяжёлые мысли.

Стараясь его не разбудить, Настя заглянула в гостиную. Пётр Иванович почти сразу заметил её, поднялся и вышел следом в коридор.

Она провела ладонью по его лохматым волосам, потом поцеловала, невольно почувствовав на губах вкус коньяка.

— Я так понимаю, что могу сегодня идти к себе?

Пётр устало улыбнулся, обнял её и кивнул.

— Молодец. Прекрасно всё понимаешь. Так надо. Доброй ночи, моя Настя.

Она ещё раз посмотрела на него, погладила по заросшей щеке и поднялась по лестнице.

Пётр постоял немного в коридоре, затем вернулся в гостиную.

На диване, прислонившись спиной к плечу Штольмана, спал Коробейников. Миронов невольно улыбнулся, вспомнив утро накануне венчания.

Тогда с другой стороны от Якова спала его невеста.

Аннет... Где же ты?

Ипполит жестом предложил Петру ещё коньяку.

— Да, благодарю... В прошлый раз помогло.

Пётр вздохнул и взял бокал.

— Но столько я больше не пью, — добавил он и поёжился.

Штольман откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза.

— Ипполит Максимович... Вы тоже собрались здесь ночевать? — уточнил Александр, устраиваясь в кресле.

— Конечно. Надоело по лестницам бегать... Не мальчик уже. Можно и по-походному.

Он посмотрел на окно.

— Не против, если откроем?

Окно распахнули.

В гостиную тут же влетел ласковый ночной ветер, пробежал по комнате, чуть растрепал волосы тем, кто ещё не спал, и наконец коснулся затылка Головина.

Ипполит улыбнулся, вытянул ноги и прикрыл глаза.
**
Рано утром Мария Тимофеевна, почти не сомкнувшая глаз за всю ночь, спустилась вниз. Чтобы не мешать мужу хотя бы немного отдохнуть, она старалась не задерживаться в спальне и почти бесшумно прошла по лестнице.

Дом ещё спал. Только Васса с супругом уже накрывали завтрак, на случай, если кто-нибудь из домочадцев проснётся раньше обычного. На столе поблёскивал большой самовар, из боковой двери, ведущей в переход к кухне, уже несли тарелку с блинами. Пахло кофе и свежим хлебом.

Мария Тимофеевна негромко поздоровалась и, стараясь не разбудить дремавшего у входа в гостиную Игната, прошла дальше.

У кабинета она остановилась. Рядом стоял человек с повязкой на глазу.

— Там?

Тот молча кивнул и открыл дверь.

* * *

Затонск «3».

Гостевой дом Человеколюбивого Общества постепенно просыпался. В коридорах уже слышались голоса, звяканье посуды, кашель и шаги первых проснувшихся постояльцев.

Вчера вечером, после разговора, Анну провожал отец Иоанн. Алексей молча шёл следом.

Мироновы звали её на Царицынскую, Головины — в гостиницу, но священник настоял, чтобы она переночевала здесь. У Анны не было сил спорить, и она просто согласилась.

Пётр Иванович долго стоял в стороне, глядя куда-то в угол беседки, словно хотел что-то сказать. Но в последний момент передумал. Только поцеловал Анне руку и ещё некоторое время не выпускал её ладонь из своей, будто прислушивался к чему-то, чего не слышали остальные.

Все были погружены в собственные мысли, но попрощались тепло и без лишних слов.

Перед уходом от Нины Капитоновны Анна заглянула в комнату, где несколько недель назад четыре дня провёл её Яков Платонович.

На столе лежала записка.

На сложенном листе размашистым, знакомым до боли почерком было написано всего одно слово:

«Штольману».

Значит, Яков оставил её для Штольмана. Возможно, с объяснениями. Пусть даже самыми краткими.

Анна молча постояла у окна.

Кто бы сейчас намекнул ей, что делать дальше...

* * *

Вышний Волочёк.

Мария Тимофеевна заметила, что зять, несмотря на выпитое и откровенно бессонную ночь, выглядит удивительно собранным. Уже гладко выбритый и переодетый, он сосредоточенно листал свой блокнот.

— Доброе утро.

Она протянула ему чашку, которую принесла из столовой.

— Благодарю, Мария Тимофеевна.

На столе лежал дочкин альбом. Мария мельком листала его ещё в Петербурге, вместе с крёстной Штольмана, у них на квартире.

Она снова открыла его и с улыбкой стала рассматривать знакомые зарисовки: дорогу молодожёнов в Новую Ладогу, дома, людей, случайные сцены, которые Анна сочла достойными остаться на бумаге.

Яков, прислонившись к подоконнику, молча пил кофе.

— Это господин Путилин? — вдруг спросила Мария Тимофеевна, развернув альбом.

— Да. Иван Дмитриевич...

Штольман поставил чашку и подошёл ближе.

Выражение его лица изменилось. Он чуть приподнял бровь, всматриваясь в рисунок.

— Мария Тимофеевна... Вы...

Он вдруг склонился и поцеловал ей руку.

— Яков Платонович... Я уже даже забыла, зачем пришла, — не удержалась она от тихого смеха.

Миронова поднялась и, уже собираясь уходить, обернулась.

Только теперь она заметила всю стену, исписанную мелом.

— Позволите?

Яков лишь развёл руками.

Мария Тимофеевна подошла ближе. Штольман взял лист и перо и принялся за записи, время от времени поднимая взгляд на стену и хмуря лоб.

Она всё внимательнее вглядывалась в имена и связи. Чем дольше смотрела, тем меньше понимала, как всё это вообще можно соединить.

Наконец не выдержала:

— Немыслимо...

Она посмотрела на Штольмана.

— И вы всё это... распутываете?

Яков только кивнул, не отрываясь от письма.

В дверях Мария Тимофеевна вдруг остановилась, развернулась и, совсем как её дочь, подняла палец.

— Вспомнила.

Она глянула на зятя уже строже.

— Яков Платонович... Завтракать! А то я знаю, кому пожалуюсь на вас... Через пару дней.

Штольман поднял глаза и удивлённо мотнул головой.

— Кому — я не сомневаюсь. Но... почему вы сказали «через пару дней»?

Миронова улыбнулась.

— Яков Платонович... Такие вопросы женщинам, тем более матерям, не задают. Просто знаю.

Она ещё раз улыбнулась.

— Ждём вас в столовой.

* * *
Мцхета.

Оленев проснулся на рассвете от голосов за окном. Кричали погонщики, перекликались водовозы, уже начинали торговаться первые торговцы. Звуки и запахи просыпающегося кавказского города прохладным потоком врывались в открытое окно.

Алексей глубоко вдохнул, поднялся и, стараясь не разбудить Маркова, прихватил сапоги. Обуваться не стал — вышел во двор босиком.

Прох встретил его бодрым ржанием.

Богдан как раз стоял рядом, начищая коня.

— Не желаете прогуляться к Джвари, ваше высокоблагородие?

Алексей взглянул на храм, видневшийся вдали над городом, и невольно улыбнулся.

— Не откажусь. Признаться, за столько лет службы здесь я так ни разу и не побывал там.

Из дома уже доносился запах завтрака. Хозяин выставлял на стол свежую форель и козий сыр, а рядом кто-то разливал горячий чай.

Алексей ещё раз посмотрел на горы.

После вчерашнего дня ему особенно хотелось хотя бы ненадолго оказаться там, где всё казалось простым и неизменным.

* * *

Затонск «3».

Анна вышла в коридор и сразу увидела Алексея. Он ждал у двери, прислонившись плечом к стене.

Заметив её, Оленев выпрямился и улыбнулся.

— Доброе утро, Анна Викторовна. Отец Иоанн ждёт нас внизу.

Анна вздохнула и взяла его под руку.

Вчера священник не скрывал, что рассчитывает услышать от неё гораздо больше, чем тот рассказ, которым она поделилась за общим столом и кратко по дороге. Да и сама Анна понимала: рано или поздно придётся говорить больше.

Ипполит Максимович несколько раз ловил благодарный взгляд супруги, обращённый к молодой женщине. Анна всякий раз старательно обходила всё, что касалось непосредственно князя.

И без этих подробностей она рассказала достаточно, чтобы дать мужчинам пищу для размышлений.

Внизу Иван Максимович встретил их тёплой улыбкой.

— Завтракать будем в гостевой трапезной монастыря. А по дороге поговорим.

К крыльцу уже подали пролётку.

Священник помог Анне подняться, устроился рядом и кивком пригласил Алексея напротив.

* * *

Вышний Волочёк.

В столовой собрались почти все. Не было только Лизы.

Штольман пришёл последним, в кабинете он задержался дольше, чем собирался. Слова тёщи не выходили из головы, и несколько раз он возвращался к одним и тем же записям, пытаясь увидеть связь там, где прежде видел лишь хаос.

Теперь, переступив порог столовой, Яков вдруг почувствовал на себе взгляды.

На мгновение ему даже показалось, что на него смотрят как на вдовца.

Мысль была настолько неожиданной, что он едва заметно мотнул головой.

Нет.

Никто здесь не смотрел на него с жалостью.

Скорее, все ждали, что он скажет.

Яков спокойно прошёл к своему месту. Соседний стул — Анин — по-прежнему пустовал.

Он взял чашку, сделал глоток кофе и, словно речь шла о самых обычных утренних делах, обратился к Александру:

— Александр Павлович, после завтрака мы с вами поедем на телеграф. Дел накопилось достаточно.

Оленев кивнул.

— Разумеется.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Ипполит первым не выдержал. Попивая кофе, он оглядел присутствующих и усмехнулся:

— Яков Платонович, вы нас решили либо окончательно лишить аппетита, либо, наоборот, заставить завтракать быстрее.

Пётр, лохматый после бессонной ночи и заметно мрачный, сидел рядом с Настей. Блины перед ним давно остыли, но он даже не притронулся к ним.

— Да, Яков, — поддержал он князя. — Не томи. Что ты всё-таки надумал?

Штольман поставил чашку на блюдце и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

— Хорошо. Мы не знаем, когда и куда вернётся Анна Викторовна. Поэтому моя задача — сделать это по возможности не так... страшно для неё. В возможных местах будут ждать люди, которых Анна знает. Если она появится, они сразу сообщат остальным.

Он обвёл взглядом сидевших за столом.

— Я не хочу, чтобы она оказалась одна. Где бы это ни произошло.

Несколько секунд никто не отвечал.

Яков взял со стола два сложенных листа и протянул их Коробейникову.

— Антон Андреевич, вы возвращаетесь в Затонск. Это для господина Трегубова и доктора Милца. Передадите им лично. И... нам с вами ещё придётся поговорить.

Молодой следователь кивнул, принимая записки, и слегка смутился под внимательным взглядом домочадцев.

— Одна телеграмма уйдёт в Мцхету, Алексею Павловичу и Стрельникову. Пусть решат, кого оставить вместе с Марковым у старого корпуса на курорте.

Яков ненадолго задумался, затем посмотрел на Олимпиаду Тимофеевну.

— Кстати, сразу спрошу: где именно вы были на Кавказе? На какой курорт вас отправили?

— В Кисловодск.

— Я так и думал, — негромко сказал Штольман. — Благодарю.

Он снова взял чашку, сделал небольшой глоток и только после этого продолжил:

— В Новую Ладогу отправим две телеграммы. Одну — в полицейское управление, господину Путилину. Вторую...

Он посмотрел на князя.

— Ипполит Максимович, вы не против, если адресуем её вашему родственнику-купцу?

— Я сам составлю текст, — сразу ответил Головин. — Пока со всем согласен. В Илькиной балке остались наши люди...

Князь нахмурился.

— Но, признаться, я сомневаюсь, что там стоит ждать Анну.

— Я тоже сомневаюсь, — спокойно ответил Яков. — Но если есть хоть какая-то вероятность...

Он не договорил. Ипполит только кивнул.

Виктор Иванович, до сих пор почти не притронувшийся к завтраку, наконец отодвинул чашку.

— А мы? Что будем делать?

— А все мы, Виктор Иванович... поедем в Петербург.

Мироновы переглянулись.

— Я, если честно, ожидал услышать «в Затонск», — признался Пётр, но глаза заметно оживились.

— Нет. Не сейчас.

Никодим нахмурился.

— И мы тоже едем? Или остаёмся в усадьбе?

В дверь постучали.

Игнат приоткрыл её, тихо переговорил с кем-то в коридоре и через несколько секунд подошёл к Штольману с запиской.

Яков развернул лист.

Мария Тимофеевна тем временем не сводила с него глаз.

— Яков Платонович... Но почему мы не едем в Затонск? Я могла бы...

— Нет. Исключено, Мария Тимофеевна. Простите.

Ответ прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел.

Яков ещё раз перечитал записку, после чего подошёл к князю и молча передал ему лист.

— От Елены Михайловны, — тихо пояснил он.

Ипполит прочитал несколько строк. Лицо его сразу стало серьёзнее.

Он медленно сложил записку.

— Поддерживаю. В Затонск никто, кроме господина Коробейникова, не возвращается. Пока.

Князь поднялся и оглядел собравшихся.

— Шумяковы тоже едут. Уезжаем дневным поездом.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Лизонька.

— Добрррое утро! Дядечка Поличка, куда мы едем?

Наталья тут же подозвала девочку к себе.

— В Петербург. Тебе пора познакомиться с бабушкой. И... с дедом.

Ипполит кивнул, соглашаясь.

— Все остановятся у меня. Яков Платонович, вы тоже. Вашего Семёна я забираю вместе со всеми.

За столом стало тихо.

Никто не спросил, насколько всё серьёзно.

Мария Тимофеевна только после небольшой паузы тихо произнесла:

— Но... как надолго?

Яков посмотрел на неё и улыбнулся.

— На пару дней — точно.

Он на мгновение задержал взгляд на пустующем месте рядом с собой.

— У нас будет время решить несколько важных вопросов. И... понять, где мне быть, когда Анна вернётся.

* * *

Затонск «3». Монастырь.

Настоятель монастыря тепло смотрел на Анну. Она уже поела в большой открытой гостевой трапезной, но уходить пока не спешила.

— Что вы собираетесь делать дальше, Анна?

Она задумалась, опустив глаза.

— Не знаю, батюшка. Пока совсем не знаю.

Донёсся шум, и оба невольно повернули головы.

Во дворе несколько монахов пытались справиться с большим белым жеребцом — недавним даром монастырю. Конь явно не желал признавать за людьми право распоряжаться собой и упрямо мотал головой, не давая приблизиться.

Алексей уже вышел им навстречу.

Подойдя к жеребцу, он сначала остановился рядом, позволяя тому привыкнуть к его присутствию, а потом осторожно провёл ладонью по мощной шее.

Конь фыркнул ему прямо в волосы.

Оленев рассмеялся.

— Вот ведь разбойник...

Жеребец словно решил, что человек ему всё-таки понравился. Он доверчиво прошёлся мягкими губами по его лицу и наконец успокоился.

Через несколько минут уже без всякого сопротивления позволял чистить себя и осматривать подковы.

Анна улыбнулась, наблюдая за ними.

— Вы не рассказали про жизнь Ипполита, — негромко заметил отец Иоанн.

Анна тут же посмотрела на него.

— И про вашу тоже, Иван Максимович.

Отец Иоанн посмотрел на купол собора, потом перевёл взгляд на монахов и Алексея с конём. Осенний ветер гонял по дорожке листья, принося с Затони запах воды.

— Там не моя жизнь, Анна Викторовна, — совершенно спокойно произнёс он.

Она опустила глаза.

— Простите, батюшка... Я уже сама запуталась.

Отец Иоанн улыбнулся, накрыл её руку своей тёплой ладонью и поднялся с лавки.

— Именно поэтому вам сейчас не стоит пытаться разобраться во всём одной. Пойдёмте, дочь моя. Я хочу вас кое с кем познакомить.

Чуть помедлив, он добавил:

— Только не пугайтесь его вида. У него не проказа, как мы сами сначала думали.

Он машинально протянул ей руку.

Анна, уже почти забыв, что перед ней священник, доверчиво вложила свою ладонь в его.

Головин вдруг рассмеялся — так искренне и заразительно, что несколько послушников обернулись.

— Анна... Простите, сам виноват. Хорошо, что отец Фёдор этого не видит...

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, и повёл её за собой..

* * *

Кавказ.

Прихватив с собой лепёшки и круг ароматного сыра, Оленев с Богданом вышли со двора духана. Следом двинулись два казака, ведя под уздцы коней.

Пыльная дорога селения, зажатого между горами, ещё хранила влажность утреннего тумана. Они миновали почтовую станцию «Мцхет», несколько небольших лавок и вскоре вышли на более просторную, уже каменную улицу.

Богдан то и дело здоровался со встречными стариками по-грузински, легко переходя с одного местного говора на другой. Кто-то отвечал ему издалека, кто-то останавливался, чтобы перекинуться парой слов.

К русским офицерам здесь давно привыкли и особого внимания им не уделяли. Но сегодня на необычную компанию всё-таки заглядывались.

Высокий русский полковник рядом с громадным белым жеребцом, молодой белобородый мужчина в одежде горца и два хмурых казака позади — зрелище было достаточно примечательное даже для Мцхеты.

Через некоторое время Богдан тихо сказал:

— Алексей Павлович... Я не хочу никуда отсюда уезжать. Здесь мой дом. Моя семья.

Несколько шагов они прошли молча.

— Понимаю тебя, Богдан Акимович, — наконец ответил Алексей. — Только чаще всего нас не спрашивают.

Он чуть усмехнулся.

— А если и спрашивают, то далеко не всегда затем, чтобы мы сами решали. Не горюй. Может, никуда и не поедешь.

Богдан искоса взглянул на него.

— Вам ведь тоже Кавказ нравится?

Оленев на мгновение посмотрел на окружающие горы.

— Нравится.

Он улыбнулся.

— И очень.

Потом махнул рукой в сторону подъёма.

— Пойдём выше. К стенам.

Знаменитый монастырь стоял на вершине горы, высоко над Мцхетой. Чем выше они поднимались, тем шире становился открывавшийся перед ними простор.

Внизу, среди зелени и камня, сходились две древние реки.

Богдан остановился и долго смотрел вниз.

Потом негромко произнёс:

— Обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры...

Оленев резко повернул голову.

— Что?

Он прищурился.

— Богдан... Только не говорите мне, что вы читали «Мцыри».

Тот засмеялся и покачал головой.

— Нет. Только слушал.

Видя искренний интерес полковника, он после короткой паузы пояснил:

— Жил у нас в деревне один образованный человек. Он меня и ещё нескольких ребят грамоте научил.

Оленев остановился.

— Образованный человек?

— Да.

Алексей медленно закрыл глаза.

— Господи, Богдан Акимович... Только не говорите, что у вас ещё и беглый политический скрывался.

Богдан улыбнулся и отвернулся к коню.

Оленев некоторое время смотрел на него, потом тяжело вздохнул.

— Я этого не слышал.

* * *

Москва.

Ольга Оленева проснулась рано.

Этот дом она любила — гораздо больше, чем петербургскую усадьбу. Здесь ей всегда было спокойнее. Даже стены казались теплее, а утренний свет — мягче.

Под утро ей приснился Кавказ. Она будто снова почувствовала его запах: тёплый камень, сухую траву, дым от костров.

Как же счастливы они там были — несмотря на все сложности, тревоги и непростую обстановку. Даже работа в госпитале приносила ей радость. Она до сих пор помнила тот день, когда зашивала бок Юрия после нападения абреков. Тогда он спас её Алёшу. И, кажется, далеко не в первый раз.

Как они там?

Ольга Марковна поднялась с постели и на мгновение задержалась, пережидая утреннее недомогание. Сейчас бы очутиться в объятиях мужа...

Она улыбнулась этой мысли и плотнее запахнула халат.

Скоро.

Надо только немного подождать.

**

Елена Михайловна почти не спала до рассвета. Всё молилась, чтобы человек князя всё-таки добрался до Вышнего и передал записку.

Она потёрла виски и подняла глаза на портрет покойного мужа. На мгновение ей показалось, что в глазах Марка мелькнуло что-то живое.

После того случая в петербургском доме, когда к ней пришёл его дух, она всё чаще ловила себя на странном ощущении: будто теперь постоянно ждёт его возвращения. И иногда ей действительно казалось, что он где-то рядом.

— Мой Марк... — тихо произнесла она.

Елена Михайловна подошла к окну.

Фасад московского дома, как и петербургского, выходил к воде. Странно, но ни старшей дочери, ни любимому мужу никогда не нравилась столичная усадьба Бестужевых. Эта же досталась Елене от матери вместе с приданым и всегда казалась гораздо спокойнее.

Спокойно здесь, — признала она про себя. — Да. С этим я согласна.

Чего не скажешь о прошлом вечере...

**
Накануне. Поезд «Петербург — Москва».

— Мама...

Дверь купе приоткрылась как раз в тот момент, когда поезд остановился в Затонске.

Елена Арсеньева всё так же стояла за плечом офицера, не сводя взгляда с темноты в конце вагона.

— Мама! Что с вами?

Офицер обернулся к Ольге. Губы его были плотно сжаты, а в глазах полыхал такой гнев, что она невольно остановилась.

— Поручик... Да что случилось-то? Мы выходим в Затонске?

— Нет! — резко ответила за него Елена Михайловна.

Офицер первым быстро направился к выходу. Ольга последовала за ним, а затем и Елена Михайловна.

Зачем они втроём вышли на перрон, потом никто толком объяснить не смог.

В клубах пара от паровоза и вечернего тумана у вагона стоял человек.

— Елена Михайловна... Ольга Марковна...

Голос прозвучал неожиданно мягко.

При виде него офицер сжал кулак. Быстро оглянувшись на женщин, он коротким движением головы указал им обратно, в вагон.

Дамы послушно вернулись.

Поручик уже поставил ногу на последнюю ступеньку, но вдруг обернулся, почувствовав на себе взгляд.

Человек на перроне улыбался.

А потом негромко свистнул.

Из темноты тут же появились несколько человек. Они быстро направились к нему, словно только и ждали этого сигнала.

Поезд тронулся, оставляя Затонск в клубах пара.

Человек князя вошёл в вагон. Пот уже стекал ему за воротник. Последним усилием он сдерживал себя, чтобы не выхватить оружие и не выстрелить в человека, чья ухмылка ещё несколько секунд стояла перед глазами.

Мать и дочь молча смотрели в окно.

— Яша и Алёша его уничтожат, — произнесла Ольга Марковна, не отрывая взгляда от удаляющегося перрона.

* * *

Вышний Волочёк.

Яков и Александр закончили с телеграммами и вышли на улицу. У входа, в окружении нескольких горожан, стоял князь. Заметив их, он с улыбкой извинился перед собеседниками и быстро направился навстречу.

— Яков, я вместе с вашим Коробейниковым отправил троих людей. Они графа в лицо знают.

— Благодарю. Я еду без нашего багажа. Вы не против?

— Этот дом в вашем распоряжении. Вы же знаете.

Голос князя звучал напряжённо, и время от времени его перебивал едва сдерживаемый кашель.

Они направились к экипажу. Некоторое время шли молча, пока Ипполит наконец не спросил:

— Что вы скажете о воспоминании госпожи Арсеньевой, Яков Платонович?

Штольман остановился и задумался.

— Кто ещё может это помнить? Никодим? Старые слуги?

Ипполит кивнул.

— Возможно.
* * *
Кавказ.

Оленев с Богданом, ведя лошадей под уздцы, поднялись к древнему монастырю.

Алексей остановился у самой стены, глубоко вдохнул и приложил ладонь к холодному камню. Несколько секунд он просто стоял, глядя на раскинувшуюся далеко внизу Мцхету. Здесь было совсем тихо. Только ветер гулял вдоль старых каменных стен да откуда-то снизу доносились приглушённые голоса.

Прох сам отошёл в сторону и принялся щипать траву, лишь изредка поднимая голову и прислушиваясь к своему человеку.

Казак остался неподалёку. Сел на камень, прикурил и, щурясь от дыма, посмотрел на открывшийся с высоты простор.

Богдан тем временем разложил на плоском камне нехитрый походный завтрак, прихваченный в духане.
— Алексей Павлович... а зачем я вам? — наконец спросил он.

Оленев не сразу ответил. Всё ещё глядя на горы, он провёл ладонью по камню и только потом посмотрел на собеседника.

— Дядя мне ничего не объяснил, — продолжил Богдан. — Просто велел ехать с вами.

Он помолчал, обнимая винтовку.

— Я ведь даже не знаю, куда мы едем и зачем.

Алексей взял с камня лепёшку, но есть не стал. Несколько секунд вертел её в пальцах.

— От вас, Богдан... — он чуть помедлил, словно подбирая слова, — от того, что вы просто живы, может зависеть очень многое.
Богдан нахмурился.

— Кому я нужен? Это связано…

Алексей остановил его жестом, отломил кусок лепёшки и добавил уже серьёзнее:

— Но, если я не ошибаюсь, очень скоро от вас будут зависеть чужие жизни. И даже имена людей, которых мы с вами ещё никогда не встречали.
Богдан смотрел на него, всё ещё ничего не понимая.

Оленев ненадолго отвёл взгляд к далёким вершинам.

— Причём не только сейчас. Возможно, и в будущем... и даже в прошлом.

Несколько секунд Богдан молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

— Господин полковник, вы сами понимаете, что говорите что-то совершенно невозможное?

Алексей усмехнулся.

— Уже не уверен, что в нашем деле вообще осталось что-нибудь невозможное.

Богдан тоже невольно улыбнулся.

Оленев поднялся.

— Поэтому просто идите со мной. А там посмотрим, прав ли я.

Богдан некоторое время молчал, потом кивнул.

Ветер усилился, прошёлся по траве и взметнул полы бурки. Со стороны монастырских стен донёсся протяжный звук, похожий на пение монахов.

Древний, спокойный, почти не зависящий от человеческой суеты.

* * *

Затонск «3». Монастырь.

Алексей бегом догнал Анну и настоятеля, на ходу натягивая перчатки.

Она тут же привычно взяла его под руку, а Алексей уже почти перестал замечать этот жест. Почему-то рядом с ней ему действительно было спокойнее.

Он сам не мог понять, почему всё время ощущал себя её братом или, скорее, старшим кузеном. Хотя она была женой его... точнее, брата того Штольмана.

Оленев окончательно запутался в этих родствах и связях, мотнул головой и чуть крепче поддержал Анну.

Она ведь ненамного старше его дочери. При этой мысли Алексей невольно улыбнулся, вспоминая Леночку.
Они прошли на закрытую территорию монастыря. Настоятеля и его гостей пропустили без вопросов, лишь Анну проводили удивлёнными взглядами.

Отец Иоанн остановился возле низкой двери и отпер её.

За ней оказалось небольшое помещение, больше похожее то ли на келью, то ли на камеру.

— Заходите, дети мои. С Богом.

Первым вошёл Алексей, пригнувшись под низким проёмом. Анна последовала за ним, крепко держась за его рукав. Священник зашёл последним и тихо прикрыл дверь.

Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку.

У дальней стены на постели приподнялся человек. Из окна падал узкий прямоугольник света, едва освещая его.

Лица как такового у него почти не было.

Что-то неясное, расплывчатое, словно сами черты никак не желали складываться в человеческий облик. Будто Художник в последний момент передумал заканчивать портрет.

И только чёрные глаза смотрели на вошедших совершенно ясно.

Анна уверенно шагнула вперёд, даже не заметив, что Алексей всё ещё удерживает её за руку, не пуская.

Остановившись совсем близко, она внимательно посмотрела на человека.

— Здравствуйте... господин Колдун.