-->
Платон и Марта. Накануне
Посёлок Героевка под Керчью, 19 августа 1980 года.
Ему опять снилась Марта. Пушистые медные пряди на его груди, ладонь на животе, дыханье на губах, одна на двоих утренняя дрёма...
Платон открыл глаза. Было ещё свежо, а значит — рано. Ветер легко шевелил полупрозрачную белую занавеску на окне флигеля. Фоном шумело море. Надо было вставать и идти купаться, тогда наверняка получится остыть до того, как проснётся виновница всех этих... грёз. Он тихо и освобождённо рассмеялся.
В последнее время сны совсем распоясались, да и воображение пришлось отпустить, всё равно с ним ничего невозможно было поделать. Марта тоже по утрам отчего-то смущалась и краснела, стоило им встретиться глазами. Просто они не были железными, совсем наоборот, а до свадьбы оставалось меньше месяца.
Он успел только сесть и натянуть шорты, когда услышал во дворе лёгкие шаги. Марту разместили в хозяйском доме, на "детской" половине, в комнате дочери Оксаны Петровны, а Платону достался тот самый флигель, где два года назад, когда всё ещё только начиналось, жили Марта с Риммой Михайловной.
Под окном шаги замедлились как будто в нерешительности. Потом за занавеской возник знакомый силуэт, чуть скрипнула створка окна.
— Доброе утро, — сказал Платон негромко.
Из-за занавески раздался разочарованный вздох.
— Ты не спишь..
— Не сплю. А ты хотела застать меня врасплох?
Он встал, шагнул к окну, отдёрнул надувшуюся парусом ткань, помог Марте забраться внутрь, присел рядом с ней на подоконник. Её сарафан на тонких бретельках был таким же белым, как занавеска, и точно так же ветер играл с его подолом.
— "Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам!" — процитировал он Ипполита. — Теперь они лазают в окна к нам.
Марта хихикнула, потом поцеловала его в плечо, прислонилась щекой.
— Как тебе это удаётся?
— Что именно?
— Всегда иметь правильную температуру.
— Тридцать шесть и шесть?
— Не-ет. Я о том, что днём, в самую жару, ты прохладный, а сейчас — тёплый. Это так приятно.
— Не замечал за собой.
Платон думал, что тёплый он, потому что так и не успел остыть, и что купаться они с Мартой, похоже, сейчас пойдут вместе. О том, что надо бы надеть футболку от греха, но для этого придётся отстранить Марту, а на это он сейчас не был способен. Пытаясь немного отвлечься, он обратил внимание на тюбик в её руке. Прочитал название:
— "Я-год-ка".
— Что? — не поняла Марта.
— Зубная паста "Ягодка", — уточнил он.
— А-а, это. Я-то уже подумала, что так ты меня ещё не называл.
— Хм. Пожалуй, и не буду... Ты хотела меня намазать? Как в пионерском лагере?
Она снова прыснула, коснулась губами какого-то особенно чувствительного места на его плече — впрочем, нечувствительных мест сейчас не было — и с явным сожалением отодвинулась.
— Я просто шла умываться.
— И немного отклонилась от траектории?
— Да. Ты меня притянул.
Помолчали, глядя друг на друга. До поцелуя оставалось пять, четыре, три, две... секунды.
— А я этим летом хотела поехать вожатой в пионерский лагерь, — вдруг сказала Марта, — если получится, с детьми из детдома твоей бабушки и дяди Володи, но потом... разболелась.
— Наверстаешь ещё.
— То есть в следующем году ты меня отпустишь?
Платон покачал головой.
— Не отпущу. Никуда не отпущу, пока ты с даром не освоишься. Нельзя тебе одной. Но я могу с тобой поехать — тоже вожатым или физруком, потому что пионером меня вряд ли возьмут.
Ещё полгода назад при этих словах Марта возмутилась бы или принялась его поддразнивать: посоветовала бы пореже читать "Домострой" и не вживаться настолько в роль дракона. Но весной они чуть друг друга не потеряли, и это сказывалось. Потребность быть вместе, быть рядом стала конкретной, осязаемой и острой.
— Тебя и физруком не возьмут, во всяком случае, в один лагерь со мной. Потому что мы не сможем не заглядываться друг на друга и будем подавать детям плохой пример.
— Хороший, — отозвался он убеждённо.
Пять, четыре, три, две... Марта подскочила с подоконника.
— Пойдём вместе купаться, раз уж я так рано проснулась?
Платон удивился.
— То есть ты не нарочно встала пораньше, чтобы пойти со мной?
Она немного смутилась.
— Вообще-то я ещё вчера хотела попроситься с тобой, но потом подумала: почему-то же ты ходишь один и мне не предлагаешь? А утром проснулась и решила, что будет ужасно глупо лежать и слушать, как ты уходишь без меня...
Платон взял Мартусю за руки и легонько потянул к себе, заглянул в глаза снизу вверх.
— Я предлагаю. Прямо сейчас. Пойдём?
— После того, как я предложила?
— До того как предложить, я успел пять раз об этом подумать.
— Целых пять?
— Это как минимум. На самом деле я не переставал об этом думать с того момента, как тебя сегодня увидел.
Марта отняла у него руки и тут же запустила пальцы ему в волосы, взялась перебирать пряди на затылке и за ушами. Когда она так делала, Платон забывал, где они находятся. Переставал думать и едва дышал. Когда она так делала, расстояние между ними всякий раз сокращалось, но теперь и сокращать уже было нечего. Она скользнула вниз, присела на его колено и наконец-то позволила себя поцеловать.
Несколько секунд спустя снаружи хлопнула дверь и радостно взлаял Шарик. На полу под окном они оказались не сговариваясь. Мартуся сделала большие удивлённые глаза.
— Андрей Васильевич, — проговорил Платон еле слышно, одними губами. — Он тоже по утрам ходит купаться...
--------------------------------------------------
Мартуся и правда ничего не планировала, но так хотела пойти с утра с Платоном на пляж, что проснулась. Вынырнула в полпятого из напоённого негой и нежностью сна и сидела потом некоторое время, уткнувшись лицом в подтянутые к груди колени. Здесь, в их Крыму, всё стало ещё острее, потому что для них это было особенное место. Два года назад именно здесь и по дороге сюда всё... не началось, нет, но окончательно определилось. С Тошиными первыми, наполненными особенным смыслом взглядами, неслучайными прикосновениями, озвученными мыслями о настоящем и будущем к Марте пришло завороженное понимание: она не одна со своей любовью, они вместе. После этого полтора года удивительное ощущение глубокого доверия, счастливой близости и общности только росло. Несколько месяцев назад ко всему этому добавилось осознание того, как было бы в окончательной разлуке.
В мороке Платон погиб, но любовь жила. Это было горько, безумно несправедливо и очень реально. Наваждение удалось развеять, а судьбу — изменить, но прошедшая через морок Марта поняла с небывалой отчётливостью: как бы ни срослись они с Платоном сейчас или потом, в его присутствии в её жизни нет и никогда не будет ничего само собой разумеющегося; то, что они вместе, — дар, куда более важный, чем свалившийся на неё дар мистический.
Было и ещё кое-что. Если бы полгода назад кто-нибудь сказал ей, что она сможет выжить, потеряв Платона, она бы не поверила. Морок показал, что при определённых обстоятельствах сможет. Вот только после этого желание жить с ним, быть с ним во всех смыслах стало по-настоящему всеобъемлющим. И, наверное, скрывать это было больше невозможно, потому что за несколько дней до отъезда в Крым Риммочка попыталась поговорить с Мартусей о "близких отношениях между мужчиной и женщиной". Марта не смогла слушать. Обхватила тётечку руками, прижалась щекой к плечу и пробормотала: "Нет, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... Можно, мы сами разберёмся?!" Риммочка страдальчески вздохнула, погладила её по голове и промолчала.
Мартуся не решилась объяснить тёте, что теория ей не нужна ещё и потому, что она знает, как это бывает. Не из школьной биологии: сложную тему Варвара Антоновна на уроках не затронула и словом. Не от подруг, совершенно несведущих в этом вопросе. Но после морока с Мартусей остались фрагменты воспоминаний той Марты, в том числе и о любви.
Они с Платоном просидели под окном на полу, тесно обнявшись, минут двадцать, пока муж хозяйки ходил по двору, умывался, кормил Шарика и кроликов. Сидеть было... просто невозможно хорошо, сладко. Платон тихонько расплёл Мартусе косу, пока она ему на плече пальцем любовное послание выводила. Правда, он вряд ли понял, что это было за послание, да и сама она раз десять сбивалась и начинала сначала. В конце концов сдалась, просто обнимала его и думала, что будь сейчас не утро, а вечер, никуда бы она уже отсюда не ушла. Сказала бы опять, как тогда в подъезде: "Я так больше не могу..." — и всё.
--------------------------------------------------
Наконец отчётливо заскрипела калитка, обиженно зевнул, почти заскулил Шарик, провожая хозяина.
— Пойдём купаться или... ещё посидим? — спросил Платон через пару минут.
Так могла бы сказать Мартуся, он даже постарался передать её интонации. Кажется, у него получилось похоже, но когда она высвободилась из его рук и выпрямилась, она больше не улыбалась. Сказала на удивление серьёзно:
— Тоша, у меня ведь завтра день рождения, мне наконец исполнится восемнадцать. Даже уже в ночь с сегодня на завтра, в полвторого...
Он снова подался к ней, нежно провёл ладонью по плечу, заодно поправив сползшую бретельку сарафана.
— Я помню.
— Конечно, помнишь, — вздохнула она. — Мы же этого ждали.
Они не только ждали, но и готовились. Например, вчера уговаривали — и при помощи Андрея Васильевича, кажется, уговорили — Оксану Петровну не затевать празднование на полпосёлка.
Марта неопределённо качнула головой и отвела глаза. В её сегодняшней порывистости чувствовалось какое-то внутреннее беспокойство, и это настораживало. Несмотря на обещанную передышку, у Платона не получалось не ждать первых проявлений Мартусиного дара, а она сама могла чего-то не понять или даже промолчать до времени, чтобы не портить им предсвадебную идиллию.
— Что, солнышко?
— Да просто... — Она перебросила через плечо пряди распущенной косы и принялась переплетать её заново. — С тех пор как мы с тобой познакомились, я всё торопилась вырасти, рвалась, нервничала, смешила всех своим: "Я не маленькая!". И вот наконец повзрослела. С весны только и разговоров об этом, Оксана Петровна вообще сказала, когда меня увидела: "Была малеча и нет. Прямо не узнать..."
— Узнать, — немедленно возразил Платон, которому показалось, что он понимает, куда она ведёт.
— Ну да, веснушки-кудряшки... — Она рассеянно подёргала себя за недоплетённую косу и продолжила с нарастающим волнением. — Но ты понимаешь, я же весной в мороке как будто пятнадцать лет прожила. Не чужой жизнью, конечно, но и не своей. И теперь думаю: а вдруг я теперь — не совсем я? Вдруг я стала бы другой, если бы не это?
Платон уже не раз пытался представить себе, каково было бы оказаться самим собой, старшим на пять, десять, пятнадцать лет. Пережившим трагедию, привыкшим к непреходящей душевной боли. Рассудок противился подобным экспериментам, даже мысленным, и в лучших семейных традициях велел заниматься делом — жить свою жизнь, беречь и любить ту, которой довелось принять этот удар на себя.
— Это совершенно точно ты, не сомневайся, — сказал он решительно и очень нежно, обхватил и легонько сжал напряжённые плечи. — Мне ли не знать...
Он действительно знал, потому что уже три года наблюдал очарованно, как взрослеет Марта, меняется понемногу, оставаясь собой в главном. Сам и не понял толком, как влюбился в совсем ещё юную девочку, преодолев все внутренние барьеры. В её кипучую энергию, горящие глаза, душу нараспашку, ребячливость и мудрость, в неиссякаемое тепло для всех и каждого, но для него — в особенности, в непредсказуемость, искренность, нежность... Да разве всё перечислишь! Сначала было не по себе, потому что рано, потом понял — повезло. Судьба расщедрилась, позволила им встретиться в самом начале пути. А дальше... Они так и не поняли, в какой именно момент перехватили вожжи у судьбы. Но он не ушёл и не погиб, а остался, потому что был очень нужен, сделал предложение шестнадцатилетней, ведь иначе было просто нельзя. Незаметно пролетели полтора года осторожного, но очень счастливого жениховства, если не считать, конечно, отданных мороку недель.
— Вот о чём ты сейчас думаешь?
— О тебе, — ответил он честно.
Пять, четыре, три, две... Он теперь точно знал, какова на вкус радость жизни.
— Мартуся... Моя Марта.
Отредактировано Isur (24.08.2026 15:06)
, хотя в тексте ни одним словом не упомянуто. Но ты видишь)).
, когда ты этого заслуживаешь!"(с)
