Розовое небо      Глава 1    Встреча в библиотеке

     
     Уже ни один раз Виктор Яковлевич хвалил себя за то, что в январе 1957 года разыскал и пришел в военно-художественную студию писателей ЦДСА (Центральный Дом Советской Армии), где собирались начинающие авторы из числа военнослужащих и ветеранов войны. Студия помогала им наладить творческую работу, рекомендовала литературных консультантов и редакторов, организовывала заседания, где обсуждались как фрагменты, так и уже полностью готовые рассказы и повести. Такие заседания литературного клуба были необходимы и полезны, поскольку почти все его участники сталкивались с практически одинаковыми проблемами и трудностями.

     Встретили его в военно-художественной студии доброжелательно, а когда он познакомил своих новых товарищей с черновым вариантом повести, то они взялись активно ему помогать. Самую большую и серьезную работу с "Венгерской осенью" проделала Ульяна Петровна Борисова, его литературный консультант. Да какой там консультант! Его соавтор и друг, тут Штольман неловко заулыбался, еще и умная женщина, слишком высоко оценившая его литературные способности и ... его самого.

     Еще в молодости Виктор Яковлевич подсознательно чувствовал легкий женский интерес к себе у немолодых и незамужних женщин, который они безуспешно пытались скрывать. Старый товарищ Завьялов подшучивал над его популярностью у женского пола и называл его "Мечта старых дев". Штольман часто и сам не понимал причин такого притяжения к нему прекрасной половины человечества, тем более, что ему бывало в подобных ситуациях очень неловко. Свои собственные "нежные" чувства он старался держать в узде и никогда незаслуженными победами не хвастался, разговоры товарищей об отношениях между мужчинами и женщинами не поддерживал, а просто молчал и о своих переживаниях ничего не рассказывал. Потом в его жизни появилась Аннушка, и все другие женщины перестали представлять для него хоть какой-нибудь интерес.

     Когда в студии их впервые представили друг другу, Ульяна Петровна произвела на Виктора Яковлевича далеко не лучшее впечатление: высокая, широкоплечая, с плоской фигурой, словно её каждое утро после сна Всевышний проглаживал тяжелым горячим утюгом. Бледное лицо, большие очки вполлица, маленький рот и нецелованные губы, которые она покусывала, прежде чем сказать своему собеседнику что-нибудь резкое и неприятное. Единственным украшением ее внешности были густые волнистые светло-русые волосы медового оттенка.

     Штольман называл ее про себя "Литературной мотыгой", текст его повести она "мотыжила"с потрясающим рвением. Не было ни одного абзаца, да что там абзаца, ни одного предложения, к которому у нее не было бы замечаний или предложений заменить то или иное слово, оборот, порядок слов в предложении. Виктор Яковлевич стискивал зубы, терпел и записывал все ее предложения, а потом дома, пробираясь сквозь свои карандашные каракули, переписывал очевидные ошибки и неточности. В результате такой "прополки" текст становился гораздо читабельнее. Ну, чего уж там лукавить, просто лучше!

     Встречались они в ЦДСА раза два в неделю. Если он неважно себя чувствовал и не мог приехать на Суворовскую площадь, потому что якобы был занят домашними делами и ничего нового не написал, то она ругала его за безответственность и от злости бросала трубку. В марте его здоровье ухудшилось настолько, что он чуть не попал в госпиталь. Ульяна Петровна, не дождавшись от него звонка, вечером позвонила ему домой сама. Трубку взяла Аннушка и, как врач, объяснила плохое состояние здоровья мужа последствием тяжелого ранения в Венгрии в ноябре 1956 года. Ульяна Петровна извинилась за свое "хамство" и попросила у жены Штольмана разрешение самой приезжать к ним домой и работать над повестью в удобных для Виктора Яковлевича условиях. Так у них в квартире появились ее тапочки, ее большая фаянсовая чашка и баночка с особыми чернилами для красивой немецкой авторучки, единственным имеющимся у неё предметом роскоши.

     Штольман не сомневался, что именно Ульяна Петровна "пробивала" повесть в "Новом Мире", уговаривала Симонова, главного редактора журнала, прочитать его работу и добилась-таки встречи Константина Михайловича со Штольманом. В результате того долгого, увлекательного и судьбоносного для Виктора Яковлевича разговора план июльского номера журнала был изменен, и "Венгерскую Осень" В. Я. Миронова напечатали в июле 1957 года. Виктор Яковлевич взял фамилию матери в качестве литературного псевдонима.

     Как только рукопись передали в редколлегию журнала, Ульяна Петровна резко прервала с Виктором Яковлевичем всякие отношения - перестала приезжать к нему домой, звонить по телефону и даже старалась избегать встреч в студии. Такое поведение литературного консультанта, ставшего почти другом, удивило и расстроило Виктора Яковлевича. Он стал чувствовать какую-то непонятную вину перед своей помощницей. Штольман промаялся две недели, пытаясь разобраться в этой странной ситуации, и решил встретиться с Ульяной Петровной. Уж если не получится объясниться с ней, то хотя бы выразить свою благодарность за ее большую помощь и серьезный труд. Узнав, когда она будет на заседании литературного клуба, он приехал пораньше с большим букетом белых роз и ожидал ее на улице у входа в студию.

     Ульяна Петровна застыла на месте, когда он подошел к ней с цветами, лицо ее покрылось красными пятнами, она взяла букет, спрятала в него лицо и ... сломя голову убежала в обратную сторону. Штольман не успел сказать ни одного слова из своего тщательно подготовленного благодарственного монолога. После побега  Ульяны Петровны он тоже на какое-то время замер, и только улыбки проходивших мимо людей вернули его в нормальное состояние. Виктор Яковлевич разозлился , потому что уже давно не чувствовал себя так неловко и предельно глупо. Бог с ней, что она там себе напридумывала, пусть с тем и остается... Больше он ей не звонил и встреч не искал.   

     Сначала большой интерес читателей к повести оказалось для Штольмана неожиданностью. Но, поразмыслив, он пришел к выводу, что людям хотелось узнать как можно больше о венгерском мятеже, который в газетах и мятежом-то  не называли, а просто нейтральными словами "военные действия". Однако люди понимали, что все гораздо сложнее, чем "братская помощь венгерскому народу". Так что дело было не столько в его, Виктора Яковлевича Штольмана, литературных способностях, сколько в том, что в повести рассказывалось об интересующих читателей недавних событиях. И делалось это правдиво, без прикрас и ненужных идеологических "украшений".

     Виктор Яковлевич очень серьезно относился к встречам с читателями. Для него не было важным то, куда  его приглашали. Это мог быть гарнизонный Дом Офицеров в небольшом подмосковном городке, или районная библиотека в Москве, или Военная Академия Советской Армии. Он всегда тщательно готовился к встрече, подбирал фотографии, копии газетных статей и военных приказов, просматривал свои записи и сам приводил в безукоризненный внешний вид свою военную форму или выходной гражданский костюм. Не удивительно, что при таком отношении все его встречи с читателями затягивались гораздо дольше отведенного времени. Он никогда не торопился уйти, добросовестно подписывал все предлагаемые ему номера журнала "Новый Мир" и отвечал на вопросы, порой очень неожиданные и напрямую к повести не относящиеся, но в которых чувствовался интерес к венгерским событиям 1956 года.

                            *              *             *

     Сегодня Виктор Яковлевич ехал на встречу с читателями в небольшую библиотеку на Самотеке. Вроде бы все было как обычно, но в душе появилось какое-то тревожное предчувствие. Оно не покидало его, пока он не переступил порог небольшой уютной московской библиотеки, где уже заботливо приготовились к встрече с автором нашумевшей повести.

     Штольмана порадовало то, что среди участников разговора было немало пожилых мужчин и около десятка молодых людей. Выходило, что библиотека пользуется популярностью у многих жителей этого старинного района Москвы. После его рассказа об этапах подавления венгерского мятежа и ответов на вопросы, в небольшом читальном зале осталось около десятка постоянных читательниц, которым хотелось получить его автограф на журналах, принесенных с собой на встречу. Молодая библиотекарь Ольга усадила Виктора Яковлевича за маленький столик, а любительницы автографов обступили автора.

     Подписывая журналы, Виктор Яковлевич обратил внимание на мужчину лет 30-35, стоящего у окна и немного нервно постукивающего пальцами по подоконнику. Было ясно, что он дожидался, когда Штольман останется один. Время от времени незнакомец оборачивался, и Штольман отмечал знакомые черты в его облике. Когда последняя посетительница протянула Виктору Яковлевичу свой журнал, он уже точно знал, что на встречу с ним пришел сын Григория Константиновича Завьялова. Он был точной копией капитана Завьялова, с которым Штольман познакомился в белорусском партизанском отряде в 1943 году.

     Всё так и оказалось. Этот высокий худощавый молодой человек с умными тёмно-карими глазами за толстыми стеклами очков совсем не был похож на "оболтуса", о котором полковник Завьялов рассказывал Штольману при их последней встречи. Словно прочитав его мысли, Владимир Завьялов привычно усмехнулся и спросил:

     - Не похож на того шалопая, о котором вам рассказывал мой отец? У меня с отцом были сложные отношения. Я всегда его любил. Нет, это не совсем то слово, - Владимир поискал внутри себя нужное определение, потом застенчиво улыбнулся, - я его просто боготворил. Его мнение, его замечания были для меня святы, - он замолчал на какое-то мгновение, сомневаясь в том, стоит ли так обнажать свою душу перед Штольманом, но, приняв окончательное решение, закончил свою мысль, - У меня сформировался комплекс обычного сына при героическом отце. Я с детства чувствовал, что не дотягиваю, не соответствую этому отважному мужчине и что я сам таким человеком вряд ли когда-нибудь стану. Молодой Завьялов печально вздохнул.

     - Я думаю, что это были ваши детские страхи. Вы, видимо, боялись, что уходя на свою таинственную работу, ваш отец может не вернуться.

     - Да, вы, Виктор Яковлевич, правы. Когда я стал побольше, то спросил у него, где он работает. Отец очень удивился моему вопросу, внимательно посмотрел на меня, посадил рядом с собой и сказал, что он не работает, а служит в военной разведке, служит Родине, но рассказывать об этом никому нельзя. Просто говори, сынок, что твой папа офицер, и он защищает Родину, и без каких-либо деталей. Вы можете себе представить, Виктор Яковлевич, на какую высоту взлетел для меня его авторитет?

     Штольман кивнул и продолжал слушать сына Завьялова, не отрывая от него глаз, полных сочувствия.

     - Вы умеете слушать, Виктор Яковлевич, и своим терпеливым молчанием поощряете на откровенный разговор, - Владимир с интересом посмотрел на Штольмана, - это профессиональный навык?

     - Нет, вы мне действительно интересны...

     - Как сын вашего старого товарища, - уточнил завьяловский "оболтус".

     - Не только по этому. Вы мне интересны сами по себе, - видя, что его собеседник смутился, Виктор Яковлевич пояснил, - Мне вообще интересна наша современная молодежь. У меня мог быть сын... такой же по возрасту, как вы. Я собственно и стал писать для молодого поколения, для вашего поколения, - Виктор Яковлевич решил перейти на более нейтральную тему, - вы какую профессию выбрали, Володя?

     - Я - финансист, - перехватив улыбку Штольмана, он с обидой добавил, - да, представьте себе, именно финансист, хотя для отца моя профессия ничем не отличалась от экономиста, бухгалтера, счетовода... Сидит этакий бумажный червь в синих сатиновых нарукавниках, тычет пальцем в арифмометр, сводит дебит с кредитом, - и Владимир безнадежно махнул рукой.

     - Григорий Константинович был не единственным невежественным в финансовых проблемах человеком. Я тоже в них мало что понимаю, - попытался утешить его Виктор Яковлевич.

     - Финансы - кровь экономики! Если я неправильно или неточно распределю финансовые потоки, то оборонные заводы на Урале не смогут стабильно работать, врачи и учителя во время не получат зарплату. Да что там говорить! - обида все еще звучала в его голосе, - а отец надо мной только посмеивался: "Всё чужие деньги считаешь, банкир фиговый!".

     - И он не прав, и вы, Володя, за свои обиды прятались, а убедить и объяснить сложность проблем, которыми занимаетесь, не захотели, верно? - Виктор Яковлевич положил руку ему на колено, - упёртые вы оба, сразу видно - одна порода! Так ведь и Григорий Константинович для встреч с агентами по кустам не лазил. Он был силен в анализе сведений, которые ему другие товарищи добывали и приносили. Знаете, как его в партизанском отряде звали? "Наш мозг!" Так что у вас гораздо больше общего, чем вы, Володя, себе нафантазировали.

     - Может быть вы и правы, Виктор Яковлевич, но моей вины в наших сложных отношениях гораздо больше. Скоро год, как не стало отца, а я с каждым днем все острее чувствую свою вину перед ним. Мне сейчас отца очень не хватает, даже наши споры и пикировки стали нужны и дороги, - он решительно прервал свои откровения и, наконец, произнес заранее подготовленную просьбу, - Отец говорил, что ваш младший брат, Александр Яковлевич, талантливый художник-портретист. У меня к вам большая просьба - познакомьте меня с ним, я попробую уговорить его написать портрет отца по фотографиям и вашим рассказам о нем, - у сына полковника Завьялова перехватило горло, но он быстро справился с эмоциями и уже через пару минут продолжил:

     - Виктор Яковлевич, может у вас есть фото отца военных лет? Мы с мамой нашли только официальные карточки на пропуск и удостоверение. А мне бы хотелось, чтобы он был на портрете молодым, полным сил, энергичным и ... - глаза у Владимира стали влажными, - и радостным. Ведь так можно? - его голос звучал нерешительно и почти безнадежно.

     - Я познакомился с Григорием Константиновичем в партизанском отряде в Белоруссии в 1943 году. Тогда было не до фотографий, - Виктор Яковлевич нахмурился, вспоминая что-то, - хотя уже в конце 1943 года к нам в отряд несколько раз прилетали корреспонденты центральных газет. Они возможно делали и снимки. Вот только где их теперь отыскать?

     Дверь в читальный зал медленно открылась, на пороге появилась Ольга, бережно прижимающая к себе поднос с тремя чашками горячего чая и журналом "Новый Мир".

     - Виктор Яковлевич! Володенька! Выпейте по чашке горячего чая, - увидев, с каким нескрываемым удивлением Штольман посмотрел на молодого Завьялова, Ольга ойкнула и прижала ладошку ко рту, - Я открыла наш секрет, Володя, простите меня! - она повернулась к Виктору Яковлевичу и быстро-быстро затараторила, - Я обещала сохранить наше знакомство в тайне, но что делать?! Язык мой - враг мой! Вы, Виктор Яковлевич, пожалуйста, ничего дурного не подумайте...

     - Владимир Григорьевич наш постоянный читатель и идея пригласить вас в библиотеку принадлежит ему. Он первым прочитал вашу повесть и посоветовал мне ее тоже прочитать, а потом организовать литературную встречу с автором. Читателям библиотеки будет интересно, потому что история уж больно острая, и события, о которых в ней рассказывается, произошли совсем недавно.

     Молчание Штольмана и явное смущение Владимира только усиливали неловкость ситуации, и Ольга решилась  разрядить обстановку.

     - Пока я пыталась открыть дверь ногой и не пролить чай, то услышала, что вас интересуют военные фотографии, сделанные в партизанских отрядах. Я знаю, где их можно свободно посмотреть, - она победно перевела взгляд с Виктора Яковлевича на Завьялова, - В Бобруйске есть музей Партизанской Славы, где представлено очень много фотоснимков партизан и партизанской жизни.

     Почувствовав, что её слушают с большим вниманием, она успокоилась и уже более уверенно стала  говорить.

     - Я ведь родом из Бобруйска, в этом городе и сейчас живут мои родители и сынишка. А папа как раз директор этого музея. Повезло, правда? - обратилась она к Владимиру, - он тебе с удовольствием поможет поискать фото отца, у них в запасниках столько материала лежит! Тебе, Володя, надо только съездить в Бобруйск, а там я все организую, вот!

     - Съездить в Бобруйск? - с сомнением переспросил Завьялов, - я же там никогда не был и никого не знаю...

     - А давай поедем вместе! Сядем в минский поезд вечером в пятницу, в субботу уже будем в Бобруйске, мои родители нас встретят и помогут, а в воскресенье вернешься в Москву, - Ольга не сводила восторженных глаз с нерешительного молодого человека.

     - А и правда, - включился в разговор Виктор Яковлевич, - хорошая идея! Вы сможете отпроситься на субботу с работы? - обратился он к Владимиру.

     - Попробую, - Володя сдался под напором с двух сторон, - без меня кто же отца узнает на военных снимках, - в его словах и обращенных к Штольману умоляющих взглядах звучала просьба не посылать его в Бобруйск одного.

     - Вот и замечательно! - подбодрил его Виктор Яковлевич, а мысленно отругал уже не юношу, а взрослого мужчину за боязнь показаться на глаза Ольгиным родителям.

     - А это чей журнал? Я забыл вам его подписать?

     - Нет, что вы! Я первой попросила вас оставить автограф на двух номерах - для меня и для родителей. А этот журнал я увидела на столе, когда закрывала библиотеку. Видимо, кто-то торопился уйти и забыл  его.

     Виктор Яковлевич взял в руки журнал, открыл на первой странице повести, где уже была его роспись, и увидел небольшой белый конверт, вложенный между страницами. На конверте было напечатано: "Генерал-майору Штольману В. Я." Занятые разговором Ольга и Владимир не обращали на него внимания. Виктор Яковлевич незаметно переложил конверт в свою папку с бумагами, закрыл журнал и вернул его на поднос.

Отредактировано Nora Brawn (Вчера 16:08)