Яков и Августа. Свидетельство о браке
Поезд Вюнсдорф-Москва, ночь с 22 на 23 мая 1955 года.

— ... Klick-klack, klick-klack, — шептала Августа задумчиво под стук колёс. — Как это будет по-русски?

Вспомнить удалось не сразу. Сперва в голову пришло "чух-чух-чух", но это было не то.

— Туду-туду, — ответил Яков немного погодя, — или тыдыщ-тыдыщ...

— Смешно и непохоже. А ты знаешь, почему колёса так стучат по рельсам?

Он знал всё о рельсах и о том, как приводить их в негодность, при этом только что едва смог вспомнить, как звучит поезд на родном языке. Кажется, ему действительно пора было возвращаться к мирной жизни.

— Между рельсами есть зазоры, о которые ударяются колёсные пары.

— Зачем зазоры?

— Потому что в жару рельсы удлиняются, а в холод — укорачиваются. Если не оставлять зазоров, они будут упираться друг в друга, изгибаться... Ничего хорошего.

Последнюю фразу он произнёс сначала по-немецки, потом по-русски, и Ася старательно повторила. Она в последние дни пугающе много молчала, и проще всего разговорить её получалось, обучая русскому языку. Они полулежали-полусидели вдоль полки в купе лицом к окну: он прислонился к стене, а Ася — к нему. За окном проплывали тёмно-синие майские сумерки.

Час назад поезд Вюнсдорф-Москва пересёк немецко-польскую границу. На станции в приграничном городе Жепин к ним в купе заглянула Ольга Дмитриевна, жена генерала Белоусова, и принесла поесть: кастрюльку варёной картошки со сметаной, домашнюю колбасу, четыре варёных яйца и, главное, миску мочёных яблок, при виде которых у Августы загорелись глаза. Она нормально поела впервые за последнюю неделю, и за это Ольге Дмитриевне хотелось целовать руки.

Собственно, генералу Белоусову, лучшему другу отца, Штольман теперь был обязан очень многим, если не всем. Указ о запрете браков с иностранцами был отменён в ноябре пятьдесят третьего, но то, что теперь теоретически было разрешено гражданским лицам, на армию, а тем более Группу советских войск в Германии не распространялось никак. Поэтому, подавая рапорт о намерении жениться на гражданке ГДР, Яков хорошо представлял, что это может быть чревато разжалованием, исключением из партии и отправкой на Большую землю в какой-нибудь отдалённый гарнизон, но никакого другого выхода не видел. Оставалось надеяться на то, что будут учтены их с Августой заслуги перед советской разведкой и контрразведкой. Но оказалось — и непосредственное начальство объяснило это майору Штольману на редкость доступно и категорично — что "только ввиду этих заслуг и на редкость эффективной совместной работы на их сожительство вообще закрывали глаза, но идти дальше и публично позорить звание советского офицера ему никто не позволит".

Из кабинета забрызгавшего весь стол слюной особиста Яков был отправлен прямиком на гарнизонную гауптвахту, где и провёл следующие восемь дней в лихорадочных раздумьях. Впрочем, после того как его не выслали из Германии в двадцать четыре или сорок восемь часов, как грозились, он немного успокоился.
--------------------------------------------------
— ... Рапорт порвёшь сам. Скажешь, помутнение. — Михаил Николаевич Белоусов, начальник разведуправления и замначальника штаба ГСВГ, отвернулся и отошёл к окну своего кабинета, сцепив руки за спиной. — Тогда разжаловать, а тем более уволить тебя я не позволю. Объясню всем, кому следует, что сейчас совсем не время бросаться такими кадрами. Но понятно, что после случившегося ты не сможешь остаться в Германии. Меня тоже через месяц переводят в Москву, на руководящую должность в ГРУ, так что поедешь со мной, ты мне нужен. А о ней можешь не беспокоиться. Даю слово, что о ней позаботятся: работа, жильё...

— При всём уважении, Михаил Николаевич: о своей жене я позабочусь сам.

— То есть ты рассчитываешь, что ради тебя и в память о твоём отце я нарушу все писанные и неписанные инструкции?

— Я не рассчитывал на вашу помощь, иначе поговорил бы с вами, прежде чем подать рапорт. Но если уж на то пошло: в упомянутых вами инструкциях речь идёт о пресечении несанкционированных контактов личного состава с местным населением во избежание утечки секретной информации в условиях войны разведок. Ни одна из этих инструкций не будет нарушена в случае моего брака с Августой Эрлих, которая активно сотрудничает с советской разведкой и контрразведкой с четырнадцати лет. Впрочем, даже если это вопреки логике не будет принято во внимание, рапорт я не отзову. Подать его было и остаётся моим долгом.

— Там что, ребёнок? Ты из-за этого удила закусил?

— Да и нет. Ребёнок очень важный фактор, но не решающий. Я определился задолго до того, как о нём узнал.

— С чем определился, позволь спросить?

— Августа Эрлих — моя женщина, и я за неё отвечаю.

Генерал Белоусов наконец обернулся. Окинул Якова с ног до головы пристальным, но на удивление безгневным взлядом, тяжело вздохнул.

— Всё-таки кровь — не водица. Уж на что твой отец был трезвомыслящим и выдержанным человеком, но только пока это не касалось твоей матери и тебя. Я всегда думал, что ты хладнокровнее и жёстче, всё-таки в разведке с юности, но оказалось — нет. Моя Оля, Ольга Дмитриевна, когда я ей вчера вне себя поведал о твоей выходке, сказала: "Он же Штольман, если там всё всерьёз, ты никак на него не повлияешь..." — и как в воду глядела. Так что, Яков, действительно пошлёшь службу коту под хвост ради женщины?

— Не службу — карьеру по нашему ведомству, если придётся, — ответил решительно Штольман, — ради женщины, дважды спасавшей мне жизнь. А служить своей стране можно по-разному.

— Такое я от твоего отца тоже слышал, — бросил Белоусов в сердцах. — Но если ты не собирался идти с этим ко мне, на что ты вообще надеялся?

— Летом Августа должна была подать заявление на получение советского гражданства. Мы почти собрали документы. Её старший брат — антифашист, арестован при "зачистке" гражданской оппозиции после покушения на Гитлера в июле сорок четвёртого года, приговорён к смерти за государственную измену, казнён в тюрьме Плётцензее в феврале сорок пятого, да и у самой Августы уже серьёзный послужной список. Я считал, особенно после успешно завершённой месяц назад операции, что у нас есть шансы на благополучный исход дела.

— Альберт Эрлих был священником, а не коммунистом, что несколько усложняет дело, не находишь?

— Он был идейным гуманистом и пацифистом, прятал евреев. Таких оппозиционеров в Третьем Рейхе тоже было не так уж много. А Августа и вовсе воюет на нашей стороне с самого детства. После гибели родителей под американской бомбёжкой в Дрездене союзники для неё в одной цене с фашистами и чумой. Иногда мне кажется, что она более идейная, чем я сам. Михаил Николаевич, поймите, у неё вообще нет будущего кроме того, что могу дать ей я. Она его... не планировала.

Белоусов молчал довольно долго, сжав губы.

— Она требовала свидания с тобой, а когда ей снова отказали три дня назад, объявила голодовку, — сказал он наконец.

Штольман побелел.

— Где она?!

— На гауптвахте, в соседней с твоей камере, до окончания разбирательства. А ты что думал? Про её беременность ни один из вас до сегодняшнего дня не упомянул, иначе, возможно, её бы в больничке изолировали.

— Позвольте мне её увидеть! — Голос у Якова дрогнул, так что это прозвучало почти умоляюще.

Конвойный привёл Августу через полчаса, показавшихся Штольману вечностью. Увидев его, она еле выговорила: "Живой..." — и осела на пол. С молчаливого одобрения генерала Яков сам поднял её и усадил на стул, сбивчиво ругая, что напридумывала себе бог знает что, и уговаривая поесть. Она долго смотрела на него огромными, в пол-лица, светлыми глазами — да от неё почти ничего не осталось, кроме этих глаз! — а потом, внезапно прижав палец к его губам, сказала: "Пожалуйста, перестань кричать. Меня сильно тошнит почти всё время, поэтому я просто не могу смотреть на то, что приносят".

 --------------------------------------------------

Ася заснула прямо в платье поверх одеяла, укрывшись шинелью Штольмана. Яков пересел за столик напротив, чтобы ещё раз посмотреть полученные прямо накануне отъезда документы. Кроме всего прочего, среди них был новенький заграничный паспорт Августы с долгосрочной советской визой, к его удивлению, студенческой, видимо, так было проще всего. Было здесь и свидетельство о браке. У них не состоялось вообще никакой церемонии бракосочетания, просто три недели назад адьютант генерала Белоусова вместе с другими бумагами на подпись привёз на квартиру Штольмана в Вюнсдорфе, где они с Асей после освобождения с гауптвахты находились вроде как под домашним арестом, и вот такой незаполненный гербовый бланк. Когда при следующей встрече Яков попытался поблагодарить за это Михаила Николаевича, тот ответил отрывисто, почти резко, что вопрос ещё не решён окончательно. Но теперь вопрос всё-таки решился, иначе они не оказались бы здесь.

— Переведи, пожалуйста, что там написано...

Ася вынырнула из-за столика, взлохмаченная и сонная, но даже так поразительно красивая — он не уставал любоваться. Он выполнил её просьбу, улыбаясь всё шире. Августа слушала, затаив дыхание.

— "Гражданин Штольман Яков Платонович, двадцатого июня тысяча девятьсот двадцать второго года рождения, место рождения — город Затонск Калининской области, и гражданка Эрлих Августа Генриховна, восьмого января тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, место рождения — город Дрезден, Германская Демократическая Республика, вступили в брак восемнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, о чём в книге записей актов гражданского состояния о браке сделана соответствующая запись..."

— Эти ваши ужасные длинные русские имена, — пробормотала она, когда он закончил. — Теперь и у меня такое же...

— Августа Генриховна Штольман, — произнёс он, смакуя.

Она медленно покачала головой. Сказала отрывисто:

— Яков, ты... — Его имя она чуть ли не впервые произнесла подчёркнуто на русский манер. — Ты всё-таки сделал это. То, что обещал. Женился и увёз меня... Я до самого конца не верила, что у тебя получится.

Штольман и сам пока не верил до конца, что всё получилось, хотя лежащие на столике документы были весомым доказательством. Но интуиция до сих пор молчала, будто затаилась, и будущее казалось туманным. Как-то ещё их встретит Москва... Очень многое теперь зависело от того, чем закончится история с поданным задним числом заявлением на гражданство. Впрочем, Асе знать о его сомнениях совершенно не следовало. Она и так почти не умела верить в хорошее.

— Иди ко мне.

Она сверкнула яркой улыбкой, откинула шинель в сторону и гибким движением переместилась к нему в руки, обдав телесным теплом и законным теперь желанием. Поцеловала несколько раз торопливо и жарко, будто боялась опоздать. В проявлении её чувств к нему всё было так — жгуче, отчаянно, как в последний раз. Оттого, должно быть, она и понесла так быстро.

О том, что ребёнок будет уже скоро, Яков думал разное. Иной раз корил себя, что был недостаточно осторожен, и теперь у Аси, ничего кроме войны и борьбы не помнившей, и на гражданке никакой беззаботной жизни не получится, сразу обрушатся все хлопоты раннего материнства. И одно дело, если получится остаться в родительской квартире в Ленинграде, где есть его мама, на которую он очень надеялся, а другое — если загонят разжалованного на Дальний Восток или в Забайкалье. С другой стороны, ребёнок связывал их окончательно, сшивал накрепко, был наилучшим свидетельством о браке и одновременно частью общего будущего, и Якову казалось, что и Августа постепенно начинает это осознавать.

Тем временем тонкие Асины пальцы споро преодолели сопротивление крючков на стоячем воротничке новой гимнастёрки и теперь яростно сражались с большими пуговицами на планке. Штольман перехватил одну из её рук и прижал к губам.

— Тише, Асенька...

Яков сказал это по-русски — он снова и снова переходил на родной язык, когда она была так близко, это не получалось контролировать — но Августа растерянно замерла. Тогда он чуть отодвинулся, поймал полный непонимания и даже протеста взгляд и поцеловал её в дрогнувшие губы: медленно, нежно, тягуче-томительно, стараясь передать внезапно пришедшую уверенность.

— Не торопись. Вся ночь впереди. И вся жизнь...

Потом опомнился, повторил по-немецки. Она глубоко вздохнула и прикрыла глаза, а когда распахнула их снова, они уже блестели слезами.

— Я не могу. Не умею... — прошептала она. — Но я научусь. Просто я тебя ещё не достаточно знаю... Но очень люблю.

 --------------------------------------------------

Часа через полтора поезд замедлил ход, а потом и остановился под металлический скрежет тормозов.
— Где мы? — спросила Августа сонно.

— Большая станция. Познань, должно быть...

Она внезапно упёрлась ему ладонями в грудь и приподнялась, сверкнув точёными ключицами и совершенными полукружиями груди. Села и осторожно выглянула на улицу в просвет между занавесками.

— Не знаешь, сколько мы будем здесь стоять?

— Если мне не изменяет память, минут сорок, не меньше.

— Тогда, может быть, выйдем подышать? Раз уж всё равно не спим...

Штольман, который ещё пять минут назад очень даже мирно спал с Августой в обнимку, а сейчас беззастенчиво любовался открывшимся ему восхитительным видом, вздохнул и выудил из-под подушки её нательную сорочку.

На пустой перрон в прохладу весенней ночи они вышли минут через десять, миновав зевающего пожилого проводника, который попросил их не отходить далеко. Их вагон спал, как и соседние, но дальше по перрону кое-где горел свет, курили у тамбуров солдаты и офицеры. Впереди же чередовались пустые сейчас пути и перроны и светились сводчатые окна массивного здания вокзала. Яков снял шинель и накинул её поверх Асиного плаща, задержав руки у неё на плечах. Она подалась назад, побуждая обнять её крепче.

— Сейчас хочется, чтобы поезд уехал без нас и мы остались... только вдвоём, — тихо произнесла она через некоторое время.

— В Познани или на необитаемом острове? — осторожно поинтересовался Штольман.

— Ни там ни там ты не выдержишь, будешь рваться к своим.

— А ты?

— А у меня нет своих, кроме тебя. Только враги и... просто чужие.

— Так будет не всегда, — сказал он убеждённо. — Я ведь тоже когда-то — на самом деле не так давно — был для тебя чужим...

— Ты? — В голосе Августы прозвучало огромное удивление; она высвободилась из его рук и обернулась. — Не-ет, ты почти с самого начала был "мой странный русский"...

Он притянул её к себе за рукава шинели и обнял изо всех сил. Стоявший в тамбуре проводник демонстративно смотрел в другую сторону.

Отредактировано Isur (Сегодня 08:08)