-->
Ноябрь 1988 года,
город Новоленинск, Калининская область,
РСФСР
Высокий и худой как щепка молодой человек шёл через лес, не разбирая дороги, и листья - жёлтые, коричневые, мокрые от недавнего дождя - чавкали под его разбитыми ботинками явно не по размеру, так что он то и дело спотыкался о корни и пару раз чуть не упал. Эту местность он знал плохо и брёл почти наугад: в Новоленинске и тем более в его окрестностях он был впервые. Утром он приехал сюда на "мягком" междугороднем автобусе, так как это вышло значительно дешевле, чем поездом. Сняв сперва комнату на ночь по объявлению, что он прочёл на автовокзале, юноша, немного поболтавшись для вида по городу, отправился как стемнело в путь по карте, нарисованной от руки на клочке бумаги. Карта эта была неточная, и он уже по меньшей мере дважды сбивался с пути, но упрямо шёл дальше.
Ему было лет двадцать на вид, может, чуть больше, и он был одет в грязную коричневую куртку, чересчур лёгкую для ноября, и вязаную шапку петушок с надписью "Спорт", из-под которой выбивались его густые тёмные кудри. Были у него и большие круглые очки, сидевшие немного криво, потому что одна из дужек погнулась ещё неделю назад. Его бледное и даже какое-то серое лицо выглядело так, словно из него выжали все краски, и карие глаза юноши впали столь глубоко, что казались двумя дырами на этом лице. Словом, со стороны могло создаться впечатление, что этот молодой человек болен каким-то тяжёлым заболеванием и очень давно не посещал врача.
Под курткой, у самого пояса грязных, промокших от осенней сырости тёмных джинсов, у него находился заряженный трофейный пистолет "Вальтер" с потёртой рукоятью. Молодой человек проверял оружие дважды - перед выходом из дома и здесь, в лесу, - и оба раза его руки дрожали так, что он боялся, как бы пистолет не выстрелил сам, потому что тогда всё пошло бы не по плану, а за осечку его бы ждало неминуемое жестокое наказание.
Он вышел к реке.
Затонь ещё не замёрзла. Тонкая ледяная корка, схватившаяся в холодном октябре, успела растаять, и вода стояла тёмная и тяжёлая. Ветер гнал по ней мелкую рябь, отчего казалось, что река дышит. У берега, под деревянным навесом, спали прогулочные лодки и катамараны, укрытые брезентом, и брезент этот хлопал и стучал на ветру как парус, который забыли убрать. Этот звук - глухой, ритмичный, какой-то бесконечный - был единственным во всей этой давящей на уши тишине, если не считать завывания северного ветра в голых ветках и тоскливых криков ночных птиц.
Лодочная станция давно не работала - мёртвый сезон. Недалеко от неё стоял деревянный, грубо сколоченный домик сторожа, в единственном окошке которого горел жёлтый свет, и этот свет казался молодому человеку чем-то вроде маяка, к которому он шёл всю свою короткую, никчёмную и порядком испорченную жизнь.
Он остановился. Юноша смотрел на это окно, и в его глазах было отчаяние и ещё страх, липкий, животный страх, который он пытался заглушить той дрянью, которая уже давно не помогала, а только тянула из него последние силы и деньги, последние остатки чего-то человеческого.
Молодой человек достал пистолет, сжал его обеими руками, хотя он был небольшим и не особо тяжёлым, и поднял оружие, передёрнув затвор и целясь в окно. Он подкрался почти вплотную и уже видел за стеклом смутные силуэты.
Юноша положил указательный палец на спусковой крючок и, прищурившись, прицелился.
А сзади, из темноты из-за деревьев, к нему уже подкрадывалась другая фигура.
Человек в тёмной дублёнке двигался еле слышно. Лица его не было видно: полумрак, ветер, тени от голых ветвей - всё это скрывало его и делало похожим на ещё одну тень, на ещё один кусок этой холодной, такой живой летом, и такой опустевшей поздней осенью земли; и даже когда он подошёл почти вплотную, молодой человек так ничего и не заметил. В руках у тёмной фигуры тоже было оружие - самодельный обрез с обмотанной изолентой рукоятью. Человек находился в нервном и возбуждённом состоянии, и обрез в его руках трясся и ходил ходуном. А затем под ногой у странного человека с обрезом треснула ветка.
Молодой человек успел обернуться на звук и с недоумением и ужасом в глазах прицелиться в человека с обрезом. И тут прозвучал выстрел, глухой как удар по пустому ведру.
Юноша дёрнулся от боли, выронил пистолет, тут же упавший в жухлые остатки травы, и схватился руками за грудь. Он не кричал и вообще не издал ни звука, а только посмотрел вверх на скрытое сухими ветвями небо и медленно, как будто засыпая, осел на землю.
Человек в дублёнке постоял секунду. Потом он опустил обрез и с не меньшим ужасом посмотрел на то, что сделал. В его движениях не было ни уверенности, ни хладнокровия - только безумная животная паника, от которой руки трясутся и мысли путаются. Он оглянулся - на лес, на реку, на окно, в котором всё ещё ровно и уютно горел свет, - и, даже не пытаясь скрыть следы преступления и столкнуть тело в воду, развернулся и побежал.
Человек бежал через лес, ломая ветки, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь, и гнилая листва летела из-под его ног, а ветер свистел в ушах. Он стонал и рычал как раненый зверь, хотя никаких ран у него не имелось, и в глазах его застыли пустота и безумие.
А у лодочной станции остался труп. Молодой человек лежал на спине, раскинув руки, и его круглые очки смотрели в небо мёртвыми пустыми стёклами. И только вода от ветра шла рябью и по-прежнему глухо и мерно стучала в укрытые брезентом лодки.
***
Шипилов вышел из гостиницы "Заря" примерно в половине девятого утра и сразу понял, что этот день будет странным. Ноябрь, месяц, который он привык считать началом зимы, временем серым, мокрым и холодным, когда единственное спасение - это мысль о том, что весной всё будет иначе, в этом году выдался неожиданно тёплым. На улице светило яркое солнце, градусник показывал плюсовую температуру, а октябрьский снег окончательно растаял. Под ногами шуршали жёлтые, коричневые и оранжевые опавшие листья, и их было так много, что тротуары казались выложенными затейливой мозаикой. Деревья стояли уже голые, но земля под ними была устлана этим шелестящим при каждом шаге ковром, и Шипилов невольно стал идти медленнее, наслаждаясь неожиданным подарком от капризной погоды.
Он шёл по Московскому проспекту мимо старого универмага, аптеки и парикмахерской, мимо потихоньку собиравшейся очереди из пьяниц у гастронома, и думал о том, что хорошо бы сегодня обошлось без происшествий, так как он чрезвычайно устал. Последние две недели Шипилов был просто завален работой: сначала вся эта неприятная история с афганцами и Мельниковыми, а затем почти подряд пять краж, три хулиганства и пьяная бытовуха. Вот тебе и низкая криминогенная обстановка!
Но когда Яков Александрович уже подошёл к отделению, он увидел с нетерпением ждущего его у "Жигулёнка" Ковалёва с кислым выражением лица. И Шипилов тут же понял, что его надежды на спокойное дежурство были напрасны.
Заметив Шипилова, Антон Алексеевич расстегнул свою серую парку - на солнце было даже жарковато - и шагнул навстречу Якову Александровичу.
— Яков Александрович, приветствую, - буркнул Ковалёв, - У нас срочный вызов. Рядом с лодочной станцией на территории санатория "Рассвет" обнаружен труп неизвестного молодого человека с признаками насильственной смерти.
Шипилов длинно вздохнул, выразительно закатив глаза, и хотя ему ужасно хотелось выругаться, он сдержался.
— "Рассвет", - повторил он, - Это база отдыха на Затони, кажется?
— О, это не просто база отдыха, а образцово-показательное место, - зачастил Ковалёв, - Бассейн, река, лес, прогулочные дорожки, а ещё процедуры и вкусная еда, и даже увеселительная программа имеется и рыбалка с охотой. Всех начальников московских туда возят обязательно, да и иностранцев иногда тоже, даром что у них в городе тут свой "Интурист" есть. Я мечтаю, если честно, хоть разочек туда от профсоюза путёвку получить. Это, конечно, не Крым с Кавказом, но тоже высший класс, - мечтательно протянул Антон Алексеевич, - Сейчас, правда, ноябрь, а это мёртвый сезон, но все на месте и работают как часы. На Новый Год у них наверняка будет большой заезд.
— И кто обнаружил тело в столь чудесном месте?
— Говорят, какой-то дед. Подробностей пока не знаю.
Шипилов посмотрел на Ковалёва, потом на небо без единого облачка и, тяжело вздохнув, сказал:
— Ладно, едем.
Они сели в "Жигулёнок", Ковалёв завёл мотор, и машина, чихнув два раза, отправилась за город.
До санатория "Рассвет" они ехали минут сорок. Дорога шла сначала через город, потом через промзону, потом свернула к реке, и чем ближе они подъезжали к лодочной станции, тем меньше становилось домов и тем больше деревьев. Санаторий стоял на самом берегу Затони, и это было красивое место: белые корпуса, аккуратные дорожки и клумбы, которые сейчас, в ноябре, были пустыми, но всё равно ухоженными и аккуратными. Шипилов отметил про себя, что здесь, должно быть, действительно было хорошо и что он бы тоже не отказался провести в "Рассвете" парочку недель.
Лодочная станция находилась в стороне от корпусов, у самой воды. Это был старый деревянный навес, под которым были спрятаны укрытые на зиму лодки, а рядом стоял крошечный, тоже деревянный домик, где, должно быть, обычно ночевал сторож. Сейчас сторож отсутствовал, и домик стоял с окном, закрытым ставнями, а на двери его висел замок.
У домика уже собрались люди.
Милованов склонился над телом, и его крупная фигура в дорогом шерстяном пальто казалась здесь чужой и странной, как будто он попал сюда по ошибке. Евсеева, в зелёной куртке и спортивной шапке, сидела на корточках и что-то рассматривала в траве. Белов и Васильчиков в небрежно накинутых на форму шинелях стояли чуть поодаль, и Васильчиков, увидев Шипилова, пошёл к нему навстречу.
Покойник лежал на спине с выражением безмерного ужаса на лице, от которого Шипилову самому стало немного неуютно. Это был молодой человек лет двадцати, высокий, худой, с круглыми сломанными очками, в коричневой грязной куртке, мокрых тёмных джинсах и в шапке-петушке с надписью "Спорт". На груди, чуть выше сердца, темнело пятно от пули, и Шипилов, подойдя ближе, заметил, что видимого выходного отверстия нет, и что пуля, судя по всему, осталась в теле. А рядом с трупом в жухлой траве лежал старый трофейный немецкий пистолет "Вальтер", который тщательно изучала Евсеева.
Васильчиков подошёл и начал деловито докладывать:
— Яков Александрович, здравствуйте! Личность умершего не установлена, так как документов при нём не обнаружено. Среди отдыхающих он не числится - их вообще сейчас мало, среди сотрудников - тем более. Но в кармане его куртки найден вчерашний билет на утренний междугородный автобус из Москвы до Новоленинска, поэтому предположительно он приезжий. Денег при нём тоже нет, кстати.
— Кто его обнаружил?
— Дед-охотник из соседнего колхоза "Мирный" - этот колхоз обеспечивает санаторий свежими продуктами, - пояснил Васильчиков, - Говорит, давно выслеживает здесь лису, которая повадилась воровать и убивать колхозных кур и утром наткнулся на тело. Ружьё его мы проверили - никаких пороховых следов, нестреляное. Охотничий билет в порядке. После обнаружения трупа он отправился в санаторий к директору, Евграшиной Зинаиде Никитичне, и уже от неё вызвал милицию.
Шипилов кивнул.
— Спасибо, Васильчиков, вы провели отличную работу.
Васильчиков удовлетворённо кивнул Шипилову в ответ.
— Рана, кстати, не от охотничьего ружья. И ещё: никаких записок при молодом человеке обнаружено не было, - задумчиво пробормотал Милованов, - А погиб он вчера в районе десяти-одиннадцати часов вечера.
Ковалёв оторвал глаза от бланка протокола.
— Вы полагаете, что это суицид и при покойном должна быть предсмертная записка?
— Я сомневаюсь в этом, если честно, но решил, что это стоит отметить, - сказал Милованов, пожав плечами, - Пуля вошла под углом, не особо характерном для суицида. Но точнее я скажу после вскрытия, а пока ничего исключать нельзя.
Шипилов подумал и хмуро добавил:
— Очень странно ради самоубийства ехать в другой город, Антон Алексеевич. Как будто было нельзя это сделать в Москве при сильном желании.
— Ну мало ли, - задумчиво ответил Ковалёв, - Может, у него тут особенно важное место.
Тем временем Евсеева подошла к мужчинам, держа в руке пакет с найденным пистолетом, и сухо заметила:
— Пороховых газов на руках тоже нет, так что я согласна с вами, Яков Александрович, - это вряд ли самоубийство. А пистолет я изымаю для проверки.
Ковалёв посмотрел на неё с восхищением и продолжил выстраивать логическую цепочку:
— Значит, это было ограбление, раз при нём ни документов, ни денег, ни ценных вещей не нашли.
Шипилов ухмыльнулся.
— А ты циник, Антон Алексеевич. Думаешь, в таком глухом месте бродят воры? К тому же, если ты посмотришь на следы на земле, то увидишь, что молодой человек явно здесь кого-то ждал, вот тут он топтался, видишь весьма характерный след от подошв его ботинок? А потом к нему подошли со спины, скорее всего, отсюда, и он обернулся, но было поздно. Лидия Михайловна, вы зафиксируйте следы второго человека, пожалуйста, вдруг обувь приметная.
— Это вряд ли, следы как следы, - пробурчала Евсеева, - Но хорошо, сейчас всё сделаю.
Шипилов обошёл тело, наклонился, осмотрел кусты - и через минуту вернулся, держа в руке гильзу.
— Вот смотрите, - он протянул гильзу Евсеевой, - Возможно это от оружия, найденного при убитом, но тоже проверьте.
Евсеева задумчиво взяла гильзу и отошла. Ковалёв, который всё это время стоял чуть в стороне, подошёл к ней и тихо сказал:
— Лид, а ты не хочешь... ну, сходить в видеосалон? На новый фильм, "Крик во тьме". Там Мерил Стрип играет.
Евсеева чуть улыбнулась.
— Мало мне на работе ужасов, Ковалёв, ещё и в кино на них смотреть. Давай лучше на комедию, на "Большого". С этим, как его, Хэнксом.
Шипилов с иронией посмотрел на них.
— Молодые люди, я вам случайно не мешаю?
Евсеева и Ковалёв тут же покраснели, а Шипилов невозмутимо продолжил:
— Антон Алексеевич, ты по дороге сказал, что к лодочной станции ведут две тропинки. Откуда они идут?
— Одна из колхоза, - сказал Ковалёв, справившись со смущением, - Другая от санатория.
— Значит, убийца пришёл со стороны санатория, - задумчиво заметил Шипилов.
Ковалёв внезапно усмехнулся.
— Если бы мы жили в девятнадцатом веке, я бы решил, что тут была дуэль. Один выстрелил отсюда, другой предположительно целился оттуда. Отличная была бы версия.
Шипилов усмехнулся ему в ответ.
— Если честно, Ковалёв, никогда не понимал, почему раньше люди стрелялись. Читал того же "Евгения Онегина" в школе и искренне недоумевал, зачем всё это, когда можно просто подраться, - Яков Александрович помолчал, - Но смех смехом, а пока рано исключать какие-то версии, даже такие экзотические. Слишком мало данных.
Милованов в это время помогал санитарам грузить тело в приехавшую труповозку. Захлопнув дверь машины, он подошёл к Шипилову и сказал:
— Место, между прочим, нехорошее. Примерно два года назад тут пропал Василий Евграшин, главный бухгалтер санатория и по совместительству муж директрисы. Поехал рыбачить на лодке и утонул.
Ковалёв оживился.
— Да, было здесь такое, коллеги рассказывали. Лодку потом обнаружили, а тело так и не нашли, хотя водолазы пол-Затони прочесали. Видать, труп смыло в Волгу. Жуткая история. Тут, наверное, его призрак должен бродить.
Шипилов вновь усмехнулся.
— Ты что, заразился мистицизмом от Малеевых?
Ковалёв смутился.
— Нет, я просто...
— Ладно, - Шипилов чуть расстегнул свою бордовую куртку, - Раз убийство произошло на территории санатория, давай-ка навестим Евграшину и её сотрудников. Может, они что-то видели или слышали. И про мужа директрисы заодно спросим, хотя вряд ли эти истории связаны.
Они пошли к санаторию по дорожке, усыпанной листьями, мимо пустых клумб и корпусов с зашторенными окнами, а Милованов и Евсеева уехали в морг.
***
Административный корпус санатория "Рассвет", двухэтажное дореволюционное здание с колоннами у входа и с начищенной до блеска табличкой "Администрация", стоял в стороне от жилых корпусов. Внутри здания было тепло и просторно. На полу лежал красный ковёр с длинным ворсом, на стенах висели репродукции с видами Затони и Волги, а за стойкой из полированного дерева сидела администратор - молодая, симпатичная, с аккуратной чёлкой и с круглыми, густо подведёнными глазами. Увидев Шипилова, она мгновенно оживилась.
— Вы к Зинаиде Никитичне? - спросила она, как только Яков Александрович и Антон Алексеевич предъявили удостоверения, - Она у себя. Мне позвонить ей?
— Будьте добры, - вежливо попросил Шипилов.
Администратор сняла трубку, что-то быстро сказала в неё, а потом повернулась к Шипилову и улыбнулась столь лучезарно, что стало ясно: она готова провести Якова Александровича куда угодно и заодно рассказать всё, что знает о санатории, о его сотрудниках и о директрисе, если только он попросит. Ковалёва как обычно никто особо не заметил.
— Проходите, пожалуйста, на второй этаж в кабинет 215. Вас ждут.
Шипилов попросил Ковалёва остаться внизу, чтобы допросить присутствовавших сегодня утром сотрудников, и поднялся по лестнице. Кабинет директора был в конце широкого коридора, устланного бежевым ковролином и украшенного большими фикусами в горшках. Дверь в кабинет 215 была приоткрыта, и Шипилов услышал голоса.
Один голос был женский - низкий, уверенный и начальственный, - по-видимому, это и была Евграшина собственной персоной. А второй, мужской голос, он узнал сразу, хоть и не без удивления. Шипилов решил нарочно зайти в кабинет без стука, чтобы изучить непроизвольную реакцию присутствующих на его появление.
Директриса санатория, Зинаида Никитична Евграшина, была красивой и ухоженной блондинкой лет пятидесяти, в дорогом бордовом костюме, с модной химией и волевым выражением лица, сразу выдающим в ней сильного человека, привыкшего командовать большим количеством людей и много работать. Она сидела в шикарном кожаном кресле за изящным столом, на котором стояли дорогой фарфоровый чайный сервиз и две фотографии в красивых массивных рамках. А напротив директора санатория сидел Владимир Игоревич Малеев и невозмутимо пил чай с печеньем "Юбилейное", лежавшим в нарядной хрустальной вазочке. На потолке красиво переливались подвески огромной, тоже хрустальной люстры, достойной больше какого-нибудь дворца, чем кабинета советской служащей.
Яков Александрович сухо поздоровался и, не удержавшись, сразу спросил:
— Владимир Игоревич, а ваше присутствие здесь случайно не связано с тем, что произошло вчера у лодочной станции? Вроде бы Зинаиде Никитичне никаких обвинений не предъявлено, да и личность убитого пока что не установлена.
Евграшина молчала, прикусив губу, а Малеев напрягся, но справился с собой и спокойно ответил Шипилову:
— Нет, я здесь как частное лицо. Я просто пришёл навестить и поддержать свою бывшую одноклассницу. Зина два года назад потеряла мужа, а теперь ещё и этот ужасный случай. Я знаю, что ей сейчас нелегко, и решил заехать.
Шипилов недоумённо посмотрел на него.
— Разве между двумя этими происшествиями есть связь?
— Да нет, - Малеев пожал плечами, - Просто ряд трагических событий, чудовищное совпадение. Я подумал, что товарищу Евграшиной будет не лишним в такой неприятной ситуации увидеть знакомое лицо.
Владимир Игоревич внимательно посмотрел на Якова Александровича.
— Вы ведь не против моего присутствия при вашем разговоре?
— Совсем не против, - ответил Шипилов, продолжая внимательно изучать реакцию Евграшиной, - Если вы тут как друг, конечно.
Евграшина молча выслушала диалог Шипилова и Малеева, и наконец заговорила своим грудным голосом с повелительными интонациями:
— Произошедшее просто кошмарно. Эта лодочная станция - какое-то проклятое место. Мне вчера даже приснился покойный муж, а это явно не к добру.
Зинаида Никитична очень волновалась - это было видно по тому, как она нервно теребила рукав своего ладно скроенного бордового пиджака.
— А как, по вашему мнению, посторонний мог проникнуть на территорию санатория? - спросил Шипилов, - Неужели она никак не огорожена и не охраняется?
— Почему же, всё охраняется, - взволнованно пояснила Евграшина, - Просто к станции можно подойти и с территории соседнего дачного посёлка Лорино - это рядом с колхозом "Мирный" и деревней Елагино, примыкающей к санаторию с юга. Там давно пора поставить забор, и я уже несколько лет воюю на сей счёт с облисполкомом, но воз и ныне там. Видите ли, я не имею права перекрывать лоринцам доступ к Затони. И вот к чему это привело!
— А кто-нибудь бывает в сторожке у станции? Я заметил деревянный домик неподалёку.
— С октября по апрель там никого нет. Иногда приходит сторож проверять и чинить лодки. Я сама в этом месте давно не была - некогда мне, много дел даже осенью. Да и после случившегося с моим мужем я, если честно, избегаю его по возможности.
Шипилов обвёл взглядом кабинет и засмотрелся на фотографии на её столе. На одной был запечатлён усатый мужчина средних лет с огромной рыбой в руках, которую он гордо демонстрировал фотографу. На другой - что неожиданно - был пожилой офицер в милицейской форме двадцатых годов.
— Завидный улов, - сказал Шипилов, кивнув на первую фотографию, - Сом?
Евграшина посмотрела на неё и погрустнела.
— Да, сом. Это мой пропавший муж Василий, он заядлым рыбаком был. Это его увлечение его и погубило, - Зинаида Никитична печально вздохнула, - Я так тяжело переживала Васину смерть, что даже уничтожила лодку, которую нашли вскоре после его исчезновения. Рука не поднялась её продавать или отдавать кому-то. А сыновья всё равно рыбалкой не интересуются.
Шипилову слова Зинаиды Никитичны показались странными, тем более, что он не спрашивал о судьбе лодки, которую нашли после гибели Евграшина, но Яков Александрович не подал вида. Он с любопытством посмотрел на вторую фотографию.
— А это кто?
— А это дед моего мужа, он служил в полиции ещё задолго до революции и дослужился до хорошего по тем временам чина. И в советской милиции он тоже успел немного поработать, так как принял красную власть и имел рабоче-крестьянское происхождение. Между прочим, он был очень уважаемым человеком в городе, а потом во время войны ещё и партизанский отряд организовал, даром что был уже весьма пожилым. К сожалению, до Победы он не дожил. Василий им так гордился, да и я тоже. Такой вот достойный у нас был родственник, мы его часто ставили сыновьям в пример.
— А где ваши сыновья?
— Старший, Виталий, живёт в Москве. Он архитектор. А младший, Андрей, поехал отдыхать к своему другу Борису Гусеву на дачу в Лорино.
Шипилов чуть прищурился.
— И зачем Андрею Васильевичу ехать отдыхать на дачу в Лорино, если у него мать - директор санатория по соседству? Он мог бы отдыхать здесь.
Евграшина на секунду замялась - совсем чуть-чуть, но Шипилов это заметил. А затем она быстро нашлась:
— Они совсем молодые. Андрей у меня летом только выпустился из Патриса Лумумбы, и по распределению в Новоленинске пока что работает, в "Интуристе". Любят они с другом шумный отдых. У них вообще там своя компания. В санатории им было бы скучно, да ещё и в мёртвый сезон.
Яков сразу понял, что она что-то недоговаривает. Но Малеев уже явно намеревался спросить, какое отношение всё это имеет к смерти незнакомца на территории санатория, и Шипилов решил не давить на Евграшину. Он попрощался и вышел.
Внизу его ждал Ковалёв.
— Я опросил работников столовой, - сказал Антон, - Они рассказали, что в сторожке время от времени ночует сторож и по совместительству местный егерь - Евгений Александрович Ермолаев. Это вовсе не заброшенное место.
Шипилов удивился.
— Почему же Евграшина его не упомянула? Она сказала, что там редко кто бывает в холодное время года.
— Не знаю, - Ковалёв пожал плечами, - Но Ермолаев живёт за колхозом "Мирный", в соседней деревне Елагино, это совсем рядом с санаторием, можно пешком дойти. Живёт он один, без семьи, и иногда ещё и подрабатывает починкой техники и оружия.
Шипилов мысленно восхитился тому, как Ковалёв, будучи невзрачным на первый взгляд, умеет расположить к себе людей и разговорить их, а затем спросил:
— И где он сейчас?
— Вроде как в отъезде, у сестры своей в Старице. По крайней мере он взял несколько дней за свой счёт.
Шипилов задумался.
— Знаешь что, а поезжай-ка в Лорино к некому Борису Гусеву. Спроси, был ли с ним прошлой ночью Андрей Евграшин, сын директрисы. Выясни, не отлучался ли он куда и где он сейчас.
Ковалёв удивился.
— Вы думаете, это сын директрисы? А какой мотив?
— Его мать явно что-то недоговаривает про него, поэтому неплохо бы его проверить, - сказал Шипилов, - Пока у нас двое граждан на примете - Андрей Евграшин и Евгений Ермолаев. Надо узнать о них больше.
И в этот момент в просторном фойе, где они стояли, кто-то, судя по всему из персонала, включил громкую музыку. Из динамиков полилась модная песня "La Bamba" группы "Los Lobos" [1] - быстрая и ритмичная мексиканская песня с узнаваемым гитарным риффом и на редкость прилипчивым мотивом.
Наверху тут же со скрипом распахнулась дверь, раздался быстрый стук женских каблуков, и на лестнице появилась Евграшина.
— Выключите! - крикнула она, - Немедленно выключите эту дрянь!
Музыка сразу же умолкла. Евграшина, поняв, что Шипилов и Ковалёв смотрят на неё с недоумением, страшно смутилась и испугалась - это было видно по тому, как она побледнела и как задрожали её руки.
— Простите, - сказала она, - Терпеть не могу латиноамериканскую музыку. Просто... раздражает. Да ещё и в такой ужасной ситуации... Как пир на похоронах.
Она быстро вернулась в кабинет. Шипилов задумчиво посмотрел ей вслед, а потом повернулся к Ковалёву.
— Я на попутке доеду до отделения, Антон Алексеевич. Машину оставляю тебе. Вечером узнаю у Милованова результаты вскрытия, наверное, они уже будут готовы к тому моменту. А ты поезжай-ка всё-таки в Лорино, тут что-то не так. Я чувствую.
Они распрощались, и Шипилов пошёл в сторону шоссе.
***
Малеева сидела перед зеркалом в своей комнате, ещё сонная, с растрёпанными после сна волосами, и лениво водила расчёской по прядям. Анна думала о том, что, наверное, пора что-то менять - не кардинально, а так, чуть-чуть. Например, осветлить волосы, не до блондинки, конечно, а на пару тонов, чтобы пепельный оттенок стал светлее и мягче, а лицо выглядело не таким бледным в это пусть солнечное, но всё же прохладное ноябрьское утро. Она представила, как приходит в редакцию, как Лёша Баранов оборачивается и говорит: "О, Анька, а ты, оказывается, можешь выглядеть как человек", - и слегка улыбнулась своему отражению.
Затем некоторое время она размышляла о своей статье о несунах с завода имени Свердлова и о том, как бы добиться того, чтобы Рябинин не потребовал убрать абзацы с наиболее острыми моментами. Наверное, мама всё же права и, по-хорошему, надо было устраиваться работать на телевидение - там явно есть где разгуляться, а в молодежной редакции наверняка нет ретроградов и самодуров вроде Рябинина. Да и вообще за ЦТ будущее. От этих мыслей Малеева печально вздохнула.
А потом она, конечно же, подумала о Шипилове, но не о том, как он смотрел на неё в отделении, когда она принесла торт, и не о том, как он отстранился, когда она подошла к нему слишком близко. Анна уже давно перестала обманывать себя насчёт романтических чувств и думала о другом: как бы ненавязчиво, так, чтобы он не понял, что это она специально, намекнуть ему, чтобы он куда-нибудь её пригласил, по-дружески, конечно, но всё же. В кино, например, или в кафе. Ну или просто погулять. Она уже даже придумала пару фраз - про то, что в "Снежинке" очень вкусное мороженое и про то, что на 15-летии Октября открылся новый книжный магазин, где можно полистать редкие издания, - и обе фразы казались ей достаточно безобидными, чтобы не выглядеть навязчивой, и достаточно прозрачными, чтобы Яков Александрович понял, что она не против личного и, конечно же, абсолютно дружеского общения с ним.
И тут внезапно её ударил холодный ветер - резкий и пронизывающий, как будто в комнате распахнули окно. Анна вздрогнула и подняла глаза.
В зеркале, за её спиной, стоял призрак - очень бледный молодой человек лет двадцати, в грязной коричневой куртке, спортивной шапке и больших круглых очках. На груди у него был след от огнестрельного ранения. Он внимательно смотрел на неё и в его взгляде было что-то, от чего у Анны сжалось сердце: на лице покойного читалась не просьба и не мольба, а какая-то растерянность, как будто он сам не понимал, где он находится и зачем сюда пришёл.
"Вероятно, он погиб внезапно и ещё не до конца это понял", - догадалась Анна и тяжело вздохнула. Она уже было открыла рот, чтобы спросить, кто он и что ему нужно, но призрак растворился в воздухе так же внезапно, как и появился. Только холод, который ещё пару секунд держался в комнате, напоминал Малеевой о том, что это не была игра её воображения.
— Ну вот, - сказала Анна вслух, - Даже поговорить не успели. Обидно.
Малеева устало вздохнула - как же порой это её раздражало, никакой приватности - и, отложив расчёску, девушка пошла на кухню завтракать.
На кухне сидела только мама. Марина Ивановна была в дорогущем шёлковом халате, подарке отца на двадцатилетие их брака, с чашкой кофе в руке. Она внимательно смотрела телевизор, по которому шла учебная программа, обучающая испанскому языку. На экране мелькали виды Мадрида: широкие проспекты, старинные площади с фонтанами, высокие здания с чугунными балконами, пальмы в кадках, а затем силуэт Эскориала. Диктор медленно и с расстановкой пояснил, что la calle - это улица, а la plaza - это площадь, и оба слова в испанском языке женского рода, как и в русском. Потом на экране появилась площадь с памятником человеку на коне, и диктор продолжил:
— Madrid es la capital de España. Мадрид - столица Испании.
Затем он ещё что-то говорил про Пуэрта-дель-Соль и про то, что "el sol" - это солнце, и Марина Ивановна, не отрывая зачарованного взгляда от экрана, машинально повторила за ним:
— Эль соль. Солнце.
— Доброе утро, мама, - сказала Анна, садясь за стол.
— Доброе, - отозвалась Марина Ивановна, по-прежнему погружённая в передачу.
Анна положила себе яичницу, взяла кусочек белого хлеба и спросила:
— А где все?
— Серёжа ушёл пораньше, у них класс сегодня дежурит. Павел ещё не встал - у него вчера была поздняя репетиция и он в полночь только пришёл. А отец... - Марина Ивановна помолчала, - А отцу с утра позвонила Зина Евграшина. И он, конечно же, помчался к ней, - заключила она раздражённо.
Малеева вздохнула. Она сразу всё поняла по тому, с какой интонацией мама произнесла "Зина Евграшина". Марина Ивановна ревновала мужа к его бывшей однокласснице, у которой два года назад утонул муж и которая теперь, по всей видимости, нуждалась в поддержке. Анна находила это глупым и абсолютно беспочвенным: отец ездил к Зинаиде Никитичне не потому, что она была красивой женщиной, а потому, что она была его подругой детства, практически сестрой, и потому что у неё было большое горе. Но объяснять это маме было совершенно бесполезно, а Малеева никогда не лезла в отношения родителей.
— А что случилось у Зинаиды Никитичны? - заинтересовалась Анна.
— Вроде как на территории "Рассвета" кого-то убили, - пояснила Марина Ивановна, - Это, конечно, кошмар какой-то. Но зачем ей нужен Володя, я хоть убей не понимаю.
Анна замерла с вилкой в руке.
— И кого убили?
— Какого-то молодого человека, не из постояльцев и не из сотрудников. Я не знаю подробностей, если честно. Захочешь - вечером у отца спросишь, хотя он вряд ли расскажет, это же Зиночкины секреты, - Марина Ивановна раздражённо отпила кофе.
На экране снова сменился кадр - теперь это была какая-то узкая улочка с балконами, увитыми зеленью, и диктор произнёс:
— Esta es una calle típica de Madrid. Это типичная улица Мадрида.
Марина Ивановна кивнула, будто соглашаясь с диктором, и повторила:
— Кайе типика. Типичная улица.
Анна быстро доела яичницу и встала.
— Мам, а передача и вправду такая интересная? - спросила она с лёгкой иронией, кивнув на телевизор.
Марина Ивановна оживилась.
— Очень даже. Я уже понимаю, о чём поёт мой любимый Хулио Иглесиас, ты же знаешь, мне он даже больше итальянцев нравится. Ну, то есть не всё понимаю, конечно, но некоторые слова теперь мне знакомы. Например, "сorazón" - это сердце, а "аmor" - это любовь. Я теперь, когда его слышу, хотя бы знаю, что он поёт про чувства, а не оды покойному генералу Франко, например, - пошутила Марина Ивановна.
— Это определённо прогресс, - Анна улыбнулась и поцеловала маму в щёку, - Я побежала на работу.
— Стой, - Марина Ивановна отставила чашку и строго посмотрела на дочь, - Ты не забыла? Послезавтра у тебя примерка в ателье. Мы с Ларисой Дмитриевной тебя ждём.
Анна остановилась в дверях.
— Какая примерка?
— Новогоднее платье же, Аня, из металлизированной ткани. Я тебе три раза напоминала! Его надо подогнать тебе по фигуре. И не опаздывай, у меня потом ещё заказ срочный.
— Мам, я, может, не смогу, у меня работа...
— В пять, - отрезала Марина Ивановна, - Я твою работу знаю. Рябинин тебя отпустит.
Анна обречённо вздохнула.
— Хорошо. В пять.
Она вышла из дома и пошла к автобусной остановке, думая по дороге о том, что надо попросить в редакции задание написать о санатории "Рассвет", причём не потому, что ей был так уж интересен санаторий, а потому что ей очень захотелось выяснить, что за чертовщина там происходит. Анна была уверена - почти на сто процентов, - что призрак, явившийся ей утром, был призраком того самого убитого молодого человека. А если так, значит, ему нужна помощь и Малеева её окажет. И ей неважно, согласны с этим папа, Шипилов и Рябинин или нет.
Правда, теперь к её грандиозным планам на ближайшие дни добавлялась ещё и примерка в ателье, и Анна, шагая по усыпанному жёлтыми листьями тротуару, прикидывала, успеет ли она всё сделать. Но отступать она в любом случае не собиралась.
***
Рябинин выслушал её без особого энтузиазма. Анна вдохновенно говорила про санаторий "Рассвет", про то, что это всем известное место, про то, что можно написать очерк о том, как живёт эта база отдыха в межсезонье и как директриса Зинаида Никитична Евграшина собирается его развивать. Всё это было, конечно же, лишь предлогом туда попасть, потому что Малеевой уже не терпелось изучить место убийства.
В результате Рябинин, устав от напора молодой журналистки, махнул рукой и сказал:
— Ладно, пиши. Только не увлекайся. Мне нужен очерк, а не производственный роман. И если Евграшина откажется разговаривать, не лезь напролом. Она женщина высокого полёта.
Анна пообещала, что будет максимально тактична и аккуратна, и вышла из редакции, чувствуя себя одновременно и победительницей, и обманщицей. Она ехала в автобусе, который сперва шёл через весь город, потом через промзону, потом мимо дачных посёлков к реке, и с каждым метром волнение её росло. Она боялась не встречи с призраками, а того, что в теории может столкнуться там с Шипиловым или, что ещё хуже, с отцом, который с утра был у Евграшиной. Оба они, мягко говоря, не одобрили бы её инициативу, и оба, скорее всего, отправили бы её домой, а этого Анне ужасно не хотелось.
Она вышла на остановке у проходной санатория - серого приземистого здания, где сидел вахтёр представительного вида. У ворот стояла женщина в ватнике с тяжёлой сумкой, и Анна, подойдя к ней, спросила:
— Извините, а как можно пройти на территорию? У меня подруга тут отдыхает, а паспорт я, кажется, забыла. Не пропустят?
Женщина посмотрела на неё безо всякого интереса.
— Через Лорино иди. Все так ходят, кому в обход КПП надо.
— А это далеко?
— Да минут двадцать пешком. Указатель видишь?
Анна поблагодарила женщину и пошла в сторону Лорино - небольшого дачного посёлка, прилепившегося к санаторию, с ухоженными, преимущественно деревянными домами и большими собаками, громко лаявшими на неё через заборы, отчего Малеевой, не любившей и побаивавшейся этих животных, сразу стало неуютно. Вскоре она сама не заметила как оказалась на территории "Рассвета".
Анна шла по дорожке, усыпанной жёлтыми листьями, мимо пустых клумб и нарядных белых корпусов, и вспоминала, как очень давно, в глубоком детстве, пару раз была здесь. Тогда санаторий казался ей огромным, почти волшебным местом, где пахло соснами и рекой, где можно было кататься на катамаране с папой и где мама покупала ей очень вкусное сливочное мороженое в продмаге в соседнем Елагино. Катамаран из её воспоминаний был жёлтым, с синими сиденьями, и папа толкал педали так сильно, что брызги летели ей в лицо, и она смеялась и кричала, чтобы он крутил их ещё быстрее. А на берегу им улыбались Зинаида Никитична, на которую все поглядывали с уважительным почтением - она тогда только начинала свою карьеру, - и её младший сын Андрей, с которым Анна бегала собирать незабудки и подкармливала местных кошек; это был смешливый и добросердечный белобрысый мальчик чуть помладше её в довольно толстых очках. Теперь же всё было иначе: даже солнце, чересчур яркое и тёплое для ноября, не могло разогнать ту неприятную и угрюмую атмосферу, которая висела над этим местом с тех пор, как бедный Василий Иванович утонул.
У чёрного входа в столовую, на крыльце, стояла женщина и, не особо стесняясь, курила. Анна подошла к ней и вежливо поздоровалась.
— Извините, а вы здесь работаете?
Женщина посмотрела на неё с таким выражением, будто Малеева спросила что-то настолько очевидное, что ответить на это можно было лишь презрительным хамством.
— А по мне не видно, что ли?
— Видно, - согласилась Анна, - Я бы хотела с вами поговорить насчёт ночного происшествия.
Женщина нахмурилась и затушила сигарету о перила.
— Нам начальница запретила об этом говорить, и вообще вы кто? Отдыхающая?
— Нет, я помощница адвоката Малеева, — сказала Анна, и сама удивилась тому, как легко у неё получилось соврать, - Он сейчас беседует с самой Зинаидой Никитичной. А мне поручено поговорить с сотрудниками и узнать, что тут у вас произошло.
Женщина хмыкнула.
— Да жуть-медвежуть тут у нас случилась. Парня какого-то убили возле лодочной станции, а при нём пистолет нашли, представляете? Как в Америке прямо!
— А что ещё вы об этом знаете?
— Да ничего я не знаю. Дед Митяй из "Мирного" утром случайно труп нашёл. Говорит, он лису выслеживал, - она посмотрела на часы, - У меня ещё смена не кончилась, дел до чёрта. Начальница рвёт и мечет - недостача колбасы и, дескать, все мы виноваты, а я ту колбасу и не трогала, что там вкусного, бумага одна, - пожаловалась женщина, - Так что я пошла, пока по статье не уволили.
Она ушла, а Анна осталась стоять на крыльце. Малеева узнала мало нового, но это её не остановило, и она, немного поразмыслив, отправилась в сторону лодочной станции.
Станция, по сравнению с тем, какой её помнила Анна, была в запустении. Деревянный навес, под которым стояли лодки, укрытые брезентом, покосился, и брезент на них был старый и рваный, а ветер отчаянно трепал его как одежду на верёвке. Рядом стоял домик сторожа, маленький, с закрытым окном и замком на двери. Анна подошла к нему поближе и увидела на земле тёмное пятно - кровь, впитавшуюся в жухлые листья. Она догадалась, что убили молодого человека именно здесь, и что он, вероятно, стоял снаружи у окна, когда его настигла смерть.
Малеева оглянулась и, достав из сумки длинную металлическую шпильку, попробовала вскрыть замок тем способом, который ей когда-то показывал дядя Паша. Замок был старый, но крепкий, и шпилька только скользила по металлу, не желая поворачиваться. Анна дёргала её, крутила, нажимала, но ничего не выходило, и она с досадой отступила.
И тут она снова увидела призрак.
Погибший бледный юноша с впалыми карими глазами в круглых очках стоял всего в двух шагах от неё. Руки у него были опущены, а на груди, чуть выше сердца, темнело пятно - входное отверстие от пули, которое он, казалось, не замечал.
Анна замерла.
— Кто ты? - спросила она тихо, - Как тебя зовут? Почему ты пришёл с оружием?
Призрак не ответил. Он только смотрел на неё - с той же растерянностью, что и утром, - и в его взгляде было что-то столь испуганное и печальное, что у Анны защипало в носу от жалости.
— Кто тебя убил?
Молодой человек исчез.
Анна постояла ещё секунду, глядя на пустое место, где он только что находился, а потом услышала за спиной хруст ветки. Малеева резко обернулась, но за спиной у неё никого не было. Может, это животное или какая-нибудь птица?
Малеева почувствовала, как холодок пробежал по её спине. Она быстро пошла обратно к столовой и не оглядывалась, хотя ей очень хотелось.
Она не знала, что за ней наблюдал сторож Ермолаев, который вовсе не был ни в какой Старице.
***
Милованов ждал Шипилоаа в прозекторской, стоя у стола, на котором лежало тело, накрытое простынёй. Рядом на столике были инструменты устрашающего вида, а на жестяном медицинском лотке лежала маленькая сплющенная пуля с неровными краями.
— Вот, - сказал Милованов, кивнув на неё, - Извлечена из тела. Это пуля из самодельного обреза. По калибру даже визуально не совпадает с тем "Вальтером", который был найден при покойном.
— Это я и сам вижу, - сказал Шипилов, разглядывая пулю, - Значит, стреляли не из пистолета.
— Не из него, - согласился Милованов, - А на найденном оружии множество отпечатков покойного. По-видимому, он его держал и, судя по положению пальцев на рукояти, собирался выстрелить. Но не успел.
Шипилов вздохнул.
— И ещё кое-что важное, - Милованов взял со стола лист бумаги, исписанный его ровным почерком, - Покойный был наркоманом со стажем. Судя по состоянию печени и вен на конечностях, он употреблял инъекционным способом героин, причём довольно давно. Почти все внутренние органы в плохом состоянии - это не один месяц и не два употребления наркотиков. Поэтому у него такой нездоровый вид. Если бы он продолжил в том же духе, то жить бы ему оставалось полгода-год.
— Только наркотиков нам ещё и не хватало, - Шипилов закатил глаза, - Что ж, похоже, это всё-таки не дуэль, а какие-то бандитские разборки.
Милованов философски заметил:
— В наше циничное время вообще нет места для романтики и высоких страстей. Всё больше встречаются низменные пороки. Наркотики, деньги, страх. Никаких благородных мотивов и никаких тебе дуэлей из-за прекрасной дамы.
Шипилов вздохнул и уже хотел что-то сказать, но в этот момент на письменном столе судмедэксперта зазвонил телефон. Милованов снял трубку, внимательно выслушал звонившего, а потом с удивлением посмотрел на Шипилова и протянул трубку ему.
— Это вас, Яков Александрович.
Яков тоже не без удивления взял трубку и услышал взволнованный голос Сердюка:
— Яков Александрович, кажется, мы нашли квартиру, где приезжий парень снял комнату. Приезжайте с Миловановым скорее. Хозяйка квартиры тоже мертва.
Шипилов задумчиво посмотрел на Андрея Филипповича и сказал, что они сейчас приедут.
***
Они выехали втроём - Шипилов, Милованов и Евсеева - и уже через двадцать минут были на месте. Крошечная двухкомнатная квартира, где оставил свои вещи погибший юноша, находилась в старом трёхэтажном доме, вероятно, построенном ещё немецкими военнопленными. В подъезде не горел свет, поэтому на лестничной площадке их встретил Сердюк, чьё довольное выражение лица было заметно даже в полумраке. Рядом с ним переминался с ноги на ногу обеспокоенный Ушаев.
— Вот, - сказал Сердюк, открывая дверь, - Проходите, Яков Александрович.
Квартира была довольно запущенной и скромной до аскетизма. На кухне, за столом, покрытым старой и местами дырявой клеёнкой, сидела сухая и седая старушка в байковом голубом халате в мелкий жёлтый цветочек. Голова её была безжизненно опущена на стол, а рядом с преставившейся хозяйкой стояла чашка с остатками чая. Вокруг рта покойницы были видны следы рвоты.
Евсеева подошла, наклонилась, осторожно изучила чашку и сказала:
— Я её изымаю, а содержимое возьму на токсикологию.
Милованов, тщательно осмотрев умершую, уверенно произнёс:
— Очень похоже на отравление крысиным ядом, даже есть характерный чесночный запах. Смерть наступила сегодня в первой половине дня и явно уже после смерти её квартиранта.
Шипилов обернулся к Сердюку.
— Откуда вы узнали, где убитый остановился в городе?
Сердюк не без гордости доложил:
— Мы с Ушаевым не поленились и опросили всех, кто вчера приехал к нам на автобусе из Москвы. И пара свидетелей с утреннего рейса вспомнили погибшего и сказали, что он изучал объявления о сдаче комнат на автовокзале. Мы решили обойти все адреса из объявлений, вдруг он успел снять комнату перед смертью и оставить где-то свои вещи. И, представляете, по первому же адресу нашли пенсионерку, которая его опознала. Она сказала, что этот молодой человек вчера снял комнату на несколько дней у её соседки, Ноябрины Викентьевны Птичкиной из второго подъезда. Но Птичкина оказалась мертва. Вот мы и вызвали вас.
Яков Александрович кивнул.
— Вы большие молодцы. Хорошая работа.
Сердюк и Ушаев просияли от похвалы и проводили Шипилова и Евсееву в комнату, которую снял студент. Это было крошечное помещение с железной кроватью, маленькой тумбочкой и с окном, выходившим во двор. На кровати лежала совсем небольшая чёрная спортивная сумка на молнии. Шипилов осторожно открыл её и начал выкладывать содержимое, но там были лишь туалетные принадлежности, вафельное полотенце, вчерашний "Московский комсомолец" с очередной скандальной статьёй Додолева и сменное нижнее бельё. А во внутреннем кармане сумки обнаружились маленькая ампула с каким-то веществом, резиновый жгут, вата и аккуратно завёрнутый в марлю медицинский шприц - и Евсеева тут же изъяла эти находки на экспертизу. Очевидно, долго жить без новой дозы запрещённых препаратов покойному было уже сложно.
— Денег нет и документов тоже, - заметил Яков Александрович, - Да и вещей маловато. Он явно не собирался здесь оставаться надолго.
Сердюк, стоявший в дверях, посетовал:
— Сейчас стали редко нашивать бирки с именами на одежду. Всё больше названия фирм, всякие "Адидасы" да "Кляйны" с левайсами, будто мы в Америке какой. И один чёрт разберёт, где чья одежда.
Шипилов, не слушая его, продолжал сосредоточенно ощупывать сумку. Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое в ещё одном потайном кармане. Он осторожно расстегнул его и с удивлением обнаружил студенческий билет с фотографией убитого юноши, на которой он, впрочем, явно выглядел значительно здоровее, чем в последние дни своей жизни.
— Кирилл Эдуардович Багерман, - прочитал он вслух, - Студент четвёртого курса Московского государственного университета, химический факультет.
Шипилов задумчиво посмотрел на Ушаева.
— Ну что ж, это уже хоть что-то. Надо послать запрос о нашем студенте в Москву. Выяснить, кто он и его родители, как Багерман стал наркоманом, кто его снабжал этой дрянью, не имел ли он судимостей или приводов. И самое главное - надо выяснить, зачем он приехал в Новоленинск, да ещё и с заряженным "Вальтером", и кого-то выслеживал на территории санатория.
— Вы полагаете, Птичкину убили из-за Багермана? - с любопытством спросил Сердюк.
— Очень может быть, - сказал Шипилов, - Она сдала ему комнату и видела его, вдобавок я сильно сомневаюсь, что Багерман приобрёл билет на "мягкий" автобус и снял комнату без денег и паспорта. Следовательно, их кто-то забрал в надежде, что тем самым помешает нам установить его личность. Нам просто повезло, что нашлись свидетели и что убийца был невнимателен и не нашёл его студенческий.
Яков убрал находку в карман, внимательно осмотрел комнату ещё раз и сказал:
— Милованов, Евсеева, оставайтесь здесь и дождитесь труповозки. Сердюк, Ушаев, вы опросите других соседей. Кто что видел, кто что слышал, когда кто приходил, когда кто уходил. Всё записать и потом доложить по форме.
Шипилов попрощался с коллегами, вышел из квартиры и, спотыкаясь и чертыхаясь, спустился по тёмной лестнице. Ему нужно было в отделение - писать запрос в Москву. Он думал о том, что за странная история произошла с этим мёртвым студентом-наркоманом, который приехал в Новоленинск с явно недобрыми намерениями, но сам стал жертвой неизвестного убийцы.
Яков Александрович настолько погрузился в свои мысли, что не заметил человека, который стоял у окна почтового отделения напротив - седовласого мужчину лет пятидесяти немного восточного вида, с военной выправкой, большими карими глазами и кривоватым носом, в тёмной куртке и барашковой шапке. Мужчина проводил взглядом попутку, в которую сел Шипилов, потом достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо телеграмму и перечитал её. Текст был лаконичен: "М приболел. Вышли ему лекарство".
Загадочный мужчина криво усмехнулся, сложил телеграмму обратно и, не торопясь, пошёл в сторону автобусной остановки. Он точно знал, что всё идёт по плану.
