В половине одиннадцатого ночи, в достаточно глухую пору, когда и честные, и нечестные люди как правило спят, а бодрствуют только воры да полиция, в Адмиралтейскую полицейскую часть влетел филёр Петров. Был он мокр как мышь, вытащенная из ведра, бледен как сама смерть и так запыхался, что дежуривший в тот вечер Свиридов, мирно задремавший над стаканом с остывшим чаем, вскочил от окрика Петрова столь резко, словно его ужалила змея.

— Ваше высокоблагородие Яков Платонович! - завопил Петров, позабыв о вежливости, - Происшествие!

   Штольман вышел из кабинета. Лицо у него было серое, а глаза даже немного ввалились. Он так устал за последние дни, что уже не помнил, когда ел в последний раз - наверное, в кабаке во время слежки за Пыжовым. За ним, потирая глаза, показался Дударов, а где-то в глубине участка в камере храпел Юрка Корень, и храп этот, гулкий, раскатистый, с присвистом и всхлипами, раздавался в пустом коридоре столь громко, что, казалось, будто сама преисподняя подавала о себе весть.

— Тише. Здесь вам не трактир, - сказал Штольман строго, но лицо его приняло весьма обеспокоенное выражение, - Что случилось?

— Пыжова убили в одной подворотне рядом с Фонарным, - Петров с трудом перевёл дыхание, - Я за ним шёл, как вы велели. И он встретился с тем самым господином с портрета, который передал ему какие-то маленькие склянки, а потом ударил ножом под ребро. Я бросился к нему, но он уже...

— Умер?

— Умер. Но перед смертью он успел сказать имя - Ракитин.

   Штольман почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он ждал этого имени - имени ужасного изувера; шёл к нему все эти дни, как идут по тёмному коридору, где в конце - дверь, а за дверью - то, чего боишься больше всего. И вот наконец дверь отворилась.

— Сотникова ко мне и доктора Иванова. Поедем сперва осмотрим тело.

   Через четверть часа они ехали в пролётке по пустым мокрым улицам. Петербург в эту пору был страшен. Дома стояли тёмные и мокрые как надгробные плиты, и в их слепых окнах чудилось что-то зловещее, что-то такое, от чего даже привычный ко всему Сотников чувствовал себя неуютно. С неба сеялась какая-то дрянь - не то дождь, не то снег, не то слёзы самого города, который, казалось, оплакивал всех своих убитых.

— Вы за ним не погнались? - спросил Сотников.

— Не мог я, - чуть виновато пояснил Петров, - Пыжов ещё дышал.

— Дышал, - мрачно повторил Яков Платонович, и в этом слове было всё: и горечь, и злоба, и бессилие.

   В подворотне толпились городовые. Пыжов лежал на грязной, покрытой талым снегом земле. Лицо у него было красивое и глупое - как у человека, который умер, так ничего и не поняв, и теперь лежит и удивляется: как же это так вышло? Под его побелевшим телом натекла небольшая лужа крови, уже подёрнувшаяся льдом, и в этой луже отражался свет фонаря одного из городовых, - из-за этого казалось, что кровь светится изнутри, как будто в ней ещё осталась жизнь. Следы крови были и на щеке покойного, но уже совсем бледные и еле заметные.

   Иванов присел на корточки и осмотрел рану.

— Нож, - сказал он, - Узкий и длинный вроде стилета. Вошёл снизу вверх, прямо в сердце. Смерть довольно быстрая и не особо мучительная. Удивительно, что он вообще успел что-то сказать.

— Ваше высокоблагородие, скляночки! - напомнил Петров Штольману, - Он их в руке держал.

   В правой руке Пыжова действительно были зажаты стеклянные ампулы с практически прозрачной жидкостью. Иванов наклонился, изучил их внимательно и вдруг побледнел, как бледнеют порой люди науки, когда видят перед собой нечто такое, что может объяснить многое.

— Это морфий, - сказал он, - Для подкожных инъекций. В госпиталях такой используют для тяжелораненых, а иногда перед операциями, когда пациента надо усыпить или обезболить.

   Иванов осторожно перевернул руку Пыжова и, задрав рукава покойного, осмотрел его локтевые сгибы. На лице доктора появилось немного испуганное выражение, как если бы он нашёл что-то, чего боялся и чего не хотел увидеть.

— Следы уколов, старые и свежие. Он был морфинистом со стажем.

— Значит, он получал морфий от Ракитина? - предположил Дударов.

— Пыжов работал фельдшером, мог доставать препарат и сам, - Иванов пожал плечами, - Но, наверное, боялся разоблачения, вот и просил морфий у друга. Ракитин ведь тоже студент медицинского и работает в госпитале, насколько я помню?

  Штольман задумчиво кивнул. Мысль о том, что Пыжов был наркоманом, многое объясняла: и чрезмерно экспрессивное поведение его, и отчаянный шантаж убийцы, о котором успел по дороге поведать Якову Платоновичу Петров, и то, что Никита Ефимович так легко пошёл на встречу с душегубом. Человек, зависимый от лекарств, теряет осторожность подобно тому, как пьяница теряет стыд. Он готов на всё, чтобы получить новую дозу.

— Морфинизм - страшная вещь, - пояснил Иванов, поднимаясь, - Я видел людей, которые продавали всё - жену, детей, Родину, - лишь бы достать порошок. Пыжов был не первым и, помяните моё слово, не последним.

— Почему его убили? - спросил Сотников.

— Он знал, кто убийца, - ответил Штольман, - И шантажировал Ракитина. Но это уже неважно. Пыжов мёртв.

   Яков Платонович отдал распоряжение перевезти тело в мертвецкую, а потом сказал:

— Едем к Ракитину.

***
   Адрес нашли быстро. Ракитин жил на Сергиевской улице [1], в приличном доходном доме, и снимал квартиру из четырёх комнат. Дверь открыл заспанный немолодой человек с георгиевским крестом на плохо застёгнутом сюртуке [2] и лицом старого солдата - такие лица бывают у людей, которые много видели в жизни нехорошего и потому ничему не удивляются.

— Пахом Кузьмич Волин, - представился он, - Денщик его благородия. А что случилось?

— Где Алексей Кириллович?

— Ушли вечером. Сказали, по делам в Царское Село. Только я не верю.

— Почему?

— Саквояж взяли и большой нож. Зачем бы на увеселения да с ножом? И в столь поздний час?

— А куда хозяин поехал, как думаешь?

— Не знаю. Они мне не докладывают.

— А супруга его здесь, в Петербурге?

   Пахом помрачнел ещё больше.

— Барыня с ними уехали. Вместе. Я сам видел, как они выходили - оба одетые по-дорожному. Барыня, бедная, вся бледная, руки трясутся. Плакала. Я спросил - не случилось ли чего, а Алексей Кириллович мне так резко: не твоё, мол, дело, и за руку её дёрнул. Он вообще, если честно, с ней чрезмерно строг и груб.

  Штольман вошёл в квартиру, а Пахом ему не препятствовал. Было видно, что старик и сам напуган и растерян, и что на душе у него тяжёлый груз - что-то, с чем он не может справиться.

— А давно у барина служишь?

— Давно, с детства его помню. Аделаида Андреевна, маменька его, ещё совсем молода была, когда меня к барину приставила.

— И каков он по характеру?

— Сложный он больно, и всегда таким был, - честно сказал Пахом, - Но жаловаться не на что, бывают баре и хуже. Тем паче, что он святым делом занимается - людей лечит.

   Яков Платонович и его помощники зашли в кабинет Ракитина.

   В кабинете у окна стоял стол, заваленный бумагами. Слева от него был шкаф с медицинскими книгами, анатомическим атласом и какими-то колбами. На стенах висели гравюры с видами Казани и, что сразу насторожило Якова Платоновича, карта Туркестана с загадочными отметками на ней. Штольман принялся осторожно перебирать бумаги, а Сотников открыл шкаф.

— Яков Платонович, - позвал он. Голос его был странным, словно он увидел нечто такое, чего не ожидал увидеть.

   Штольман подошёл. В глубине шкафа, за справочниками, стояла стеклянная банка, а в ней, в мутноватой жидкости, к ужасу присутствовавших, плавала человеческая почка.

   Дударов отшатнулся и прижал платок к лицу. Свиридов побледнел, но устоял. Иванов посмотрел на находку и лицо его стало жёстким и собранным, хотя было заметно, что присутствие духа он сохранял с трудом.

— Левая, - сказал он, - Извлечена недавно. Полагаю, что у Людмилы Слепцовой с Сенной площади, надо будет сличить этот орган с её останками.

— Зачем ему это, как думаете? - выдохнул, сглотнув, Дударов.

— Он болен, - предположил Штольман, - Или для него это что-то вроде обряда... А может быть, он эдакий коллекционер, что, собственно, ещё омерзительнее.

   Среди бумаг нашлись письма на английском. Этого языка Штольман не знал, но по подписям в конце посланий понял, что они были в основном от Дженкинса, и ещё парочка писем была почему-то от вполне себе русского Вельяминова. Мелькали имена, цифры, загадочные химические формулы. Была и фотография: группа молодых людей на фоне здания Казанского университета. В центре - высокий рыжеватый англичанин чудаковатого вида, с неприятным на вкус Штольмана лицом. Рядом - Вельяминов, Пыжов, Золотилин. И Ракитин - молодой, с тростью с необычным набалдашником, с холодными светлыми глазами. На обороте была надпись: "Казань, 1883". Ивана и Веры на карточке не было.

— Вот они, почти все, - тихо сказал Штольман.

— А это что? - Сотников протянул листок.

  Это была записка, написанная неровным нервическим почерком:

«Алексей, я больше не могу молчать. То, что мы сделали, то, что ты сотворил - это слишком. Я боюсь тебя. Приходи сегодня в полночь. Если не придёшь, то я пойду в полицию. Ф. З.»

  Внизу записки был указан адрес на Гончарной улице [3].

— Золотилин, - догадался Штольман, - Кажется, он тоже не понимает, с кем связался.

— Едем?

— Немедленно, пока не поздно!

***
   Входная дверь в квартиру Золотилина на Гончарной была приоткрыта. В комнате пахло свечной гарью и чем-то сладковатым. Вскоре полицейские быстро определили источник запаха - на полу лежал мёртвый хозяин квартиры с горлом, перерезанным двумя резкими отточенными движениями. Но никакого разрезания живота и посмертного вскрытия Золотилина не производилось - очевидно, к мужчинам Ракитин был куда как милосерднее.

— Только горло, - подтвердил Иванов, присаживаясь, - То ли он спешил, устраняя свидетеля, то ли он за что-то ненавидит конкретно женщин.
   
   На столе лежал лист, придавленный чернильницей. Золотилин писал:

"Я, Филипп Николаевич Золотилин, находясь в здравом уме, заявляю: убийства совершены Алексеем Кирилловичем Ракитиным. Он был ранен на войне, и Вельяминов дал ему препарат. Ракитин пытался подавить боли в ноге. Но препарат вызывал ярость и hallucinations [4]. Он убивал женщин, чтобы..."

  Дальше текст обрывался.

— Hallucinations, - задумался Штольман, - Это кажется видения?

— Совершенно верно, - Иванов ненадолго оторвался от изучения тела Золотилина, - Пациент бредит и видит плоды своей фантазии будто наяву.

— Значит, Вельяминов всё-таки знал о болезненном состоянии Ракитина? - спросил Дударов.

— Очевидно. Не исключено, что он ещё и спровоцировал обострение его душевного недуга, дав ему пилюли Эпштейн и моего брата. Их действие на людей совершенно не изучено, - сделал вывод Штольман.

— И куда теперь? - спросил Дударов.

— Он убивает всех, кто может его выдать. Пыжов, Золотилин... Следующий может быть Вельяминов. Или Дженкинс. Или...

  Яков не договорил. Он вспомнил, что Иван остался в участке и похолодел от ужаса.

— Свиридов, в участок срочно! Проверьте, как там Иван Платонович!

   Свиридов вышел из комнаты, но даже не успел ступить на черную лестницу, так как навстречу ему уже бежал Колупанов. Лицо у урядника было виноватое и испуганное.

— Ваше высокоблагородие! Беда! Иван Платонович... пропал!

   Штольман замер.

— Как пропал?

— Сказал, что в уборную отлучиться хочет. Я ждал. Потом пошёл проверять, а там окно открыто. И вот... - Колупанов протянул Якову Платоновичу смятый листок.

   На листке было написано:

"Я сам его найду и отомщу ему за Веру. Не ищи меня. Прости, Яша, за всё и не поминай лихом. Твой непутёвый брат".

   Штольман сжал бумагу побелевшими пальцами. Предчувствие, мучившее его весь день, обрело имя.

  Он вернулся к бумагам Ракитина и принялся судорожно раскидывать их в надежде найти хоть малейший намёк на то, где его единственный оставшийся родной человек мог встретиться с этим нелюдем. И Бог услышал его молитвы, хотя Яков не отличался богомольностью - среди писем Штольман наткнулся на листок, приколотый к внутренней стороне папки. На нём рукой Ракитина был записан адрес, где-то на Офицерской улице [5].

— Пахом, - позвал Яков, - Ты знаешь этот адрес?

   Пахом взглянул и нахмурился.

— Как же, знаю. Барин туда часто ездили. Особенно в последний месяц. Я думал, что по делам. Там у него вроде как отдельный кабинет, для опытов всяких. Друг его, Вельяминов по фамилии, тоже часто бывал в той квартире.

— Он брал что-нибудь с собой?

— Бывало, что и брали. Саквояж с инструментами всякими. А иногда и ничего.

   Штольман вновь посмотрел на адрес. Кажется, теперь у него было место, куда Ракитин мог направиться.

— А Иван? - спросил Дударов, - Откуда он мог узнать про Офицерскую улицу?

   Яков задумался. Вера Эпштейн? Она знала многое. Возможно, знала и про этот адрес, раз там проводились некие научные штудии, и говорила Ивану. Так или иначе, Ваня мог знать, где искать Ракитина. И он поехал туда, дурак, вооружённый лишь своей жаждой мести.

— Это неважно, как он узнал, но они все на Офицерской, - сказал Штольман, - Я почти уверен. И Иван тоже.

— Один? - тихо спросил Сотников.

— Один. Против убийцы.

   Яков опустил, а потом снова поднял глаза. В них горел страстный огонь.

— Николай Викторович, поднимайте всех, пусть и ночь на дворе. Оцепить Офицерскую, чтоб ни одна мышь не проскочила.

— А если они уже встретились? - спросил Дударов.

   Штольман не ответил. Он смотрел в грязно-серое ночное небо, на котором не было видно ни одной звезды, и в голове его билась лишь одна мысль: он должен найти брата прежде, чем это сделает зверь.

   Они выехали немедленно. Пролётка неслась по пустым улицам. Штольман сидел, сжав руки в кулаки, Дударов молчал, а Сотников что-то тихо говорил Свиридову.

   Когда они свернули на Офицерскую, Яков почувствовал, как у него пересохло во рту. Улица была тихой и тёмной. Дом стоял в глубине двора, за чугунной оградой. А в окнах квартиры на третьем этаже горел пугающий блёклый свет.

***
   Алексей Кириллович Ракитин сидел у окна и смотрел на двор.

   Он любил эту квартиру. Она была снята на имя Аграфены Силовны и значилась в бумагах как нанятая "для кузины из провинции". Единицы знали, что он здесь бывал. В этой квартире он хранил то, что не мог хранить дома. Тут он мог быть собой.

   Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и наблюдал, как внизу собираются городовые. Они были медлительны и неуклюжи, как муравьи, которых разворошили палкой. В детстве он обожал давить муравьёв каблуками туфель и смотреть, как они цеплялись изо всех сил за жизнь - поистине завораживающее зрелище. Ракитин увидел, как из пролётки выскочил худой темноволосый человек в пальто с бобровым воротником. Штольман. Старший брат того мальчишки, который лежал сейчас у стены лаборатории и истекал кровью. Надо же, издали очень похожи, прямо одно лицо.

   Ракитин перевёл взгляд на Ивана. Мальчишка был бледен, но ещё жив и держался за плечо. Между его пальцев сочилась кровь. Ракитин ударил его ножом, когда тот ворвался в квартиру - глупо, отчаянно, кажется, даже без оружия. Иван кричал про Веру, а Ракитин слушал и почти не испытывал эмоций. Мальчишка был глуп, недаром Вельяминов так хотел от него избавиться.

   Аграфена сидела на стуле, сжавшись в комок. Она как всегда плакала. Ракитин смотрел на её мокрое лицо, на дрожащие руки, на толстые плечи, и чувствовал только брезгливость. Жена была ему противна с первого дня их брака. Мать выбрала её и решила, что эта женщина будет его супругой, потому что думала, что деньги Мединовых решат все их проблемы. Но мать, эта тупая тварь, как всегда ошибалась.

  В углу лежал связанный Павел Вельяминов. Красивый, самоуверенный Павел, который думал, что управляет им. Ещё один идиот. Ракитин давно понял, что Вельяминов - всего лишь пешка в чужой игре. А играют им другие - те, кто в Англии, те, кто в Туркестане - мерзкие пауки, плетущие свою паутину. Павлуша мнит себя вершителем судеб, но на деле он лишь пыль под ногами истинных кукловодов.

   Ракитин ждал, потому что он знал, что Штольман-старший, единственный более-менее интересный здесь человек, обязательно придёт. Алексей Кириллович знал, что он сейчас поднимется по лестнице и догадывался, о чём он будет говорить. Следователь был наверняка из тех, кто думает, что слова могут что-то изменить. Дурак. Слова не меняют ничего.

   Дверь открылась, и Яков Платонович осторожно вошёл. Он был спокоен, и Ракитин отметил это с некоторым уважением. Большинство людей на его месте тряслись бы, но Штольман не трясся, а смотрел прямо. Он взглянул на своего младшего брата, на Аграфену, на Вельяминова, на нож в руке Ракитина. И не боялся.

— Господин коллежский советник, - улыбнулся Ракитин, - А я ждал вас раньше. Ваш брат оказался проворнее. Что ж, револьвер на пол, будем играть по-честному.

   Штольман сделал шаг вперёд, достал из кармана револьвер и, продемонстрировав его Алексею Кирилловичу, осторожно положил его на пол рядом с собой. Ракитин прижал нож к горлу Аграфены, и она всхлипнула.

— Хоть одно лишнее движение, и я перережу ей горло. Я умею это делать быстро. Видите ли, я долго практиковался, как вы могли заметить.

   Штольман остановился.

— Хорошо. Я не двигаюсь. Но и вы не делайте глупостей.

— Глупостей, - сказал Ракитин, - Всю жизнь я только и делал, что глупости. Женился на этой дуре, слушался мать, поступил в университет. А надо было слушать только себя, только своего внутреннего зверя. Он один меня понимает.

   Иван на полу издал слабый стон. Ракитин заметил, как Штольман бросил на брата быстрый взгляд и как в глазах старшего брата мелькнула боль. Ракитин знал эту боль. Он видел её в глазах своего отца, ненавидевшего мать, и видел её в глазах матери, когда отец пустил себе пулю в лоб. Сам он этой боли никогда не чувствовал, но наблюдать её было забавно.

— Он умрёт, если ему не помочь, - сказал Яков, и голос его предательски дрогнул, - Вы же врач.

— Я не совсем врач, - вновь улыбнулся Ракитин, - Я не лечу, я вскрываю гнойные нарывы. И ваш брат - не первый, кому я причинил боль. И, поверьте, не последний. Это, если хотите, мой дар Божий - мучить других.

   Яков Платонович молчал. Он смотрел на Ракитина, и Алексей Кириллович не отводил глаз, потому что хотел, чтобы Штольман разглядел его душу и чтобы он его понял хотя бы на мгновение.

— Вы не хотите быть убийцей, - осторожно предположил Штольман, - Вы сами сказали, что за вас всю жизнь всё решали другие люди. Вельяминов и Дженкинс использовали вас, они дали вам препарат, который повредил ваш ум, верно?

   Ракитин замер, и что-то в его груди дрогнуло. Он вспомнил Вельяминова. Как тот впервые дал ему пилюлю со своей холодной, неприятной ухмылочкой, всегда бесившей Ракитина. Вспомнил он и то, как Вельяминов сказал: "Это снимет боль. Это поможет вам жить". И пилюля действительно помогла, и боль ушла, но только вместе с ней ушло что-то ещё. Что-то человеческое.

— Вельяминов дал мне многое. Он подарил мне забвение. Но он тоже не видит всей картины, бедолага. Ему тоже осталось недолго. Он, идиот, думает, что я просто оружие. А я не оружие. Я - художник.

— Вы не художник, - тихо сказал Штольман. - Вы убийца.

— Вы не понимаете. Никто не понимает. Даже мать. Особенно она!!

   И Ракитин не выдержал и стал говорить. Говорил про мать, которая сожрала отца и принялась за него, как паучиха, обматывающая паутиной муху. Про отца, который однажды утром взял револьвер и вышел в сад, и больше не вернулся, а мать потом три дня не выходила из спальни, и в доме пахло нюхательными солями и чем-то ещё, тяжёлым, бабьим, тошнотворным. Про то, как ему было двенадцать лет и он стоял в саду, глядя на отцовское тело, и не чувствовал ничего - ни горя, ни страха, только холод и странное, почти приятное спокойствие.

   Потом - про кошек. Про первую, маленькую, ободранную, которую он поймал в подвале через несколько дней после отцовской смерти и держал за шею, и она царапалась, и он отрезал ей хвост перочинным ножом, и она кричала, и это было... успокаивающе. Потом были бабочки. Он ловил их сачком, а потом отрывал крылья и смотрел, как они ползают, беспомощные, по стеклу, оставляя за собой пыльцу. Мать говорила, что он добрый мальчик. Смешно!

   Про войну. Про сербскую деревню, где башибузуки [6] вырезали всех, а одной девушке - молодой, черноволосой, в красном платке - вспороли живот от горла до паха, и внутренности вывалились на мороз, дымясь, и она была ещё жива, когда это делали, и смотрела на него, на Алексея Кирилловича Ракитина, поручика русской армии, и он смотрел на неё и чувствовал - впервые в жизни - настоящее, сильное, сладкое возбуждение. Он понял тогда, что вот это - счастье. Что он хочет делать это сам.

   Про жену. Про Аграфену, которую мать выбрала, потому что у неё были деньги, а у него - дворянство, и это был обмен, честный обмен, только его никто не спросил. Про её толстое тело и преданные глаза, которые бесили его больше, чем измены. Про то, как он лежал рядом с ней по ночам и думал: вот сейчас возьму подушку и прижму, и всё кончится. Но не брал. Сдерживался. Ждал.

    Про университет. Про медицинский факультет, куда он пошёл вопреки матери, потому что хотел знать, как устроен человек изнутри. Про анатомический театр, где пахло формалином и смертью, и это был его любимый запах. Про бродяг, которых никто не искал, и проституток, которых никто не считал, и про то, как удобно убивать тех, кого никто не хватится. Особенно подробно он рассказывал про первую жертву, хромую нищенку лет тринадцати, и с каким наслаждением он выколол ей глаза.

   Про Вельяминова, который нашёл его и сказал: "У меня есть для тебя работа". Про то, как пилюли снимали адскую боль в колене, нывшем после ранения на войне, а потом ему стало совсем легко-легко убивать и окончательно исчезло всё остальное - стыд, страх, жалость. Остался только голод, который надо было утолять, его бесконечная жажда смерти.

    Про Котова, который подслушал их разговор с Вельяминовым и решил, что может спасти мир, и кончил тем, что повис на балке в собственной комнате, и лицо у него было глупое-глупое, как у Пыжова. Про Просову, которая думала, что может шантажировать зверя, и ошиблась. Про Пыжова, который продал бы родную мать за дозу, и продал, и получил своё. Про Золотилина, который хотел во всём сознаться, но не успел. Про Люську Красную и Польку Мелкую, про то, как он пил их кровь и прижимался к их искромсанным тёплым телам в упоении и восторге.

   И про Эпштейн. Про маленькую, умную, красивую Веру Александровну, которая была похожа на какую-то птичку - не то на синицу, не то на воробья, на кого-то маленького и быстрого, с острыми глазами. Про то, как она кричала, когда он резал её, и как это было приятно, и как он хотел запомнить каждую деталь - каждую чёрточку, каждую складочку, каждую капельку крови. Приказ был только убить. Всё остальное он сделал сам, потому что давно хотел увидеть, как она корчится - красивая и беспомощная. Потому что она была бабочкой, а он коллекционером.

   Внезапно от его описания самого сладкого - как он достал из Люськи левую почку, чтобы смотреть на неё и вспоминать эти прекрасные моменты, Аграфена особенно безобразно заплакала. Плач её был тонкий и пронзительный, полный скорее ужаса, чем горя. Ракитин грубо встряхнул её, и она умолкла.

— Замолчи. Ты всегда была глупой. Я жалел, что женился на тебе каждый день и каждую ночь. Ты обуза и давно надо было тебя придушить.

— Отпустите её, - попросил Штольман, - Она вам не нужна. Отпустите её, Вельяминова и Ивана и возьмите меня вместо них. Вам нужен я.

   Ракитин посмотрел на него. В его глазах что-то блеснуло.

— Вы? Зачем мне вы?

— Я знаю всё о вашей организации и о вас лично. Я могу быть вам полезен.

— Вы врёте, - сказал Ракитин, но в его голосе не было уверенности.

— Я не вру. Я нашёл бумаги в вашей квартире и знаю про связь Вельяминова и Дженкинса с английской разведкой. Я понимаю вас, - отчаянно врал Яков Платонович, боровшийся с тошнотой всё время, пока Ракитин рассказывал ему свою биографию, - Если вы отпустите их, я буду вашим.

   Ракитин молчал. Нож в его руке чуть опустился.

— Вы думаете, что я поверю вам?

— Я думаю, что вы умный человек. И вы понимаете, что если вы убьёте их, то вам конец. Вас найдут и поймают, посадят в клетку или в клинику для душевнобольных. А если вы отпустите их, то у вас будет шанс. Я дам вам уйти, обещаю.

— Вы обещаете, - Ракитин рассмеялся. Смех у него был сухой, лающий, - Вы, полицейский, обещаете мне, убийце, свободу? Вы лжёте или вы совсем отчаянный человек, Яков Платонович. Мне это нравится.

   Он посмотрел на Ивана, который снова застонал, на хнычащую Аграфену и на тяжёло дышащего Вельяминова с кляпом во рту.

— Хорошо. Я отпущу, но только кого-то одного. Выбирайте. Даже интересно, кого вы выберете.

— Всех, - настойчиво повторил Яков.

— Одного. Или я не отпущу никого.

   Штольман стиснул зубы. Ракитин видел, как Яков Платонович борется с собой и как ему хочется броситься на Алексея Кирилловича, и это ужасно веселило безумца.

— Хорошо, - сказал Штольман, - Тогда отпустите моего брата.

— Вот оно как! А вы, оказывается, ставите личное выше прочего и готовы обречь других на смерть ради родного человека, - хохотнул Ракитин, - Не ожидал такого от полицейского!

   Затем он посмотрел на Ивана.

— Хорошо. Забирайте его.

   Алексей Кириллович сделал шаг в сторону, и Яков тут же бросился к брату и подхватил его под руки, стараясь не задеть рану. Иван был лёгким, почти невесомым, и уже с трудом держал голову.

— Яшка, - прошептал он, - Прости меня, я тебя как всегда подвёл.

— Молчи, дурак. Всё потом.

   Он потащил брата к двери. Ракитин смотрел на них неподвижным и пугающим мёртвым взглядом, и в этот момент Штольман вдруг понял, о чём говорили свидетели при описании его внешности - за глазами Алексея Кирилловича не было видно человека.

— А теперь уходите. И закройте за собой дверь, снаружи на ключ.

— Мы не можем, - отрезал Яков, - Там ещё...

— Выйдите. Или я убью их сейчас, а так поживут на несколько минут подольше.

    Штольман посмотрел на Аграфену. Она смотрела на него с мольбой, но в её глазах уже не было надежды, а Вельяминов что-то раздражённо мычал через кляп.

— Я не могу, - сказал Штольман.

   Ракитин вздохнул.

— Жаль, но уговор есть уговор. Мне нравился ваш брат. Он был смелым. И вы смелый. Но вы не понимаете, я просто уже мёртв. Я умер там, в Сербии. А то, что осталось, - это только зверь. И зверь не может остановиться.

  Он поднял нож, готовясь убивать жену.

  И в этот момент Иван, которого Яков держал на руках, вдруг рванулся вперёд. Он схватил револьвер брата с пола - Яков даже не заметил, как он это сделал, - и выстрелил.

   Пуля попала Ракитину в плечо. Он отшатнулся, и нож выпал. Аграфена закричала и бросилась в сторону. Вельяминов, извиваясь, пополз к двери.

  Ракитин схватился за плечо. Боль была острой, но он почти не чувствовал её. Он смотрел на Ивана, и в его глазах застыло что-то отдалённо похожее на удивление.

— А ты, Ванька, оказывается, быстрый, - пробормотал он.

   Алексей Кириллович сделал шаг назад к окну, очевидно, намереваясь выпрыгнуть, но не успел.

   Дверь распахнулась, и в комнату ворвались городовые, Сотников, Дударов, Свиридов, Колупанов и другие. Их было много.

   Алексей Кириллович не стал сопротивляться, а молча опустил руки и позволил схватить себя. На его лице не было ни страха, ни злобы, а только застыли странная, пустая улыбка и холодный рыбий взгляд светло-голубых глаз.

— Арестован, - сказал Сотников, защёлкивая наручники, - Алексей Кириллович Ракитин, вы арестованы за... беспримерное душегубство.

   Ракитин не ответил, а смотрел на Штольмана и улыбался. Алексей Кириллович завороженно наблюдал, как тот опускается на пол рядом с братом, как прижимает его к себе как маленького мальчика, как шепчет что-то, чего не слышно. Но Ракитин ничего не ощутил при виде этой трогательной сцены.

   Аграфену увели, Вельяминова развязали и тоже увели в участок. В комнате остались только Яков, Ракитин и несколько городовых.

   Штольман поднялся и подошёл к Ракитину. Он долго смотрел на этого монстра, не отводя глаз.

— Скажите мне, Ракитин, только одно, - сказал Яков Платонович очень тихо, - А кто такой Н.Г.? От кого шли деньги и корреспонденция Фелисате Егоровне?

   Ракитин посмотрел на него и вдруг расхохотался. Смех у него был звериным и абсолютно безумным.

— Вы, господин следователь, такой умный и не догадались?

   Ракитин наклонился вперёд, насколько позволяли наручники. Глаза его блестели, а испуганные городовые тут же окружили его плотным кольцом на всякий случай.

— Н.Г. - это народный гнев. Вот кто. Мы - его рука. Мы - его меч. Мы - то, чем он карает. И вы нас не остановите. Потому что нас много. Потому что мы везде. Потому что гнев - это единственное, что у нас осталось.

   Он всё хохотал, и смех его был громким, лающим и страшным. Городовые переглянулись, а Штольману впервые за многие годы службы стало жутко и он слегка побледнел.

   В этот момент Яков Платонович вдруг со всей ясностью осознал, что этот человек - не просто убийца, а часть чего-то большего, чего-то, что не заканчивается на нём, и у Штольмана появилось страшное предчувствие, что истинные злоключения и несчастья в его жизни с поимкой Ракитина только начинаются.

— Уведите его, - сказал Яков и прикрыл глаза, не в силах справиться с тяжёлыми мыслями.

   Ракитина увели. Его смех ещё долго был слышен на лестнице, а потом затих.

  Штольман стоял в пустой комнате, и только сейчас вдруг понял, что за окном, кажется, постепенно начало светать. Где-то внизу кричали городовые, плакала Аграфена, а Иванов ругался на Свиридова, который не мог найти ещё чистых бинтов для перевязки Вани.

    А Яков смотрел на пустой стул, на котором только что сидел Ракитин, и думал о том, что зверь пойман. Но гнев остался. Гнев всегда остаётся.

   И думал он ещё о том, что вот стоит он, Яков Платонович Штольман, коллежский советник, и не чувствует в душе ни радости, ни торжества, ни облегчения, а только пустоту. И ещё - странное, незнакомое чувство, похожее на жалость. Не к Ракитину, конечно, - к этому упырю у него не было иных чувств, кроме как отвращения. Жалость поселилась в его сердце к тем, чью жизнь он сломал. К Аграфене, которая любила человека, оказавшегося чудовищем. К Ивану, который потерял ту, кого любил. К Пелагее Степановне, которая лежит сейчас в больнице и, быть может, никогда уже ничего не вспомнит. К Аверьяновой и Николеньке, чья жизнь теперь разрушена. К Ижицыну, лишившемуся своей Польки и свободы.

   И к самому себе - за то, что он, как и все, шёл по этой жизни, не замечая, как рядом, в соседнем доме, в соседнем сердце, в каких-то убогих трущобах зреет то страшное и звериное, что однажды вырвется наружу и искалечит всех - и виновных, и невинных. И никому не спастись.

   Народный гнев. Как однако Ракитин легко говорит за весь народ! Да и гнев - это только начало трагедии, её первый акт. А что будет после - никому неведомо. И он, Яков Платонович, знает о будущем меньше всех, ибо до последнего момента жил лишь сегодняшним днём.

   Он тяжело вздохнул, поднял с пола свой револьвер, который выронил Иван после выстрела, и пошёл к двери. Надо было жить дальше. Надо было - и это, пожалуй, самое трудное, - не дать гневу поселиться в собственной душе.

   А за окном занимался рассвет, серый и сырой, как сама жизнь.