-->
ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ
1. Жизнь, как жизнь
Съёмная квартира для устроителей Кустарного отдела на улице Бассано, 23 на Елисейских полях. Начало апреля.
Госпожа Якунчикова-Вебер прикрыла глаза, украдкой невесело вздохнула и сызнова попыталась полностью отдаться музыке, льющейся из-под искусных пальцев пианистки. К великому сожалению - тщетно.
Прощальный вечер в честь Марии Васильевны был в самом разгаре. Завтра в это же время они с сыном и мужем будут мчаться в поезде навстречу смутному, тревожному будущему, которое в одночасье повисло на волоске. И, пожалуй, лучше было бы не задумываться хотя бы сейчас, надолго ли хватит прочности этого волоска... Как ни совестно за собственную слабость, сил переживать о том, что может случиться дальше, совсем не осталось. Изводись, не изводись - ничего не изменится. К тому ж, не хочется огорчать товарищей, сидя посреди довольно многочисленного собравшегося общества с трагически печальным лицом.
Едва ли не каждый, с кем художнице приходилось видеться, пока шла подготовка к выставке, пришёл сегодня пожелать ей счастливого пути и удачи.
Они все были здесь. Пожаловали многие устроители Отдела Окраин - они и товарищи Марии частенько приходили друг другу на подмогу. Прибыли художники по росписи Кустарного отдела* в сопровождении жён. Явились коллеги по обустройству парижской Берендеевки: милый Александр Яковлевич, хлопотливая и энергичная Наталья Яковлевна.** Пришли даже чиновники, секретари и канцеляристы из Комиссариата. Ничуть не удивительно, что брат со свояченицей не пропустили прощальный вечер,*** но встретить на проводах иной чиновный люд было довольно неожиданно и - что уж там, - приятно.
Они и затеяли этот вечер, чтобы Марию поддержать. Значит, надобно постараться не выказывать обуревающих её тоски и страха и вести себя, как обычно - спокойно и сдержанно. В конце-концов, необходимо воздать должное усилиям коллег и родных.
Хозяевами вечера были супруги Бондаренко, и сейчас Елизавета Александровна, жена Ильи Евграфовича, приступала к наиболее приятной части взятых на себя обязанностей - музицированию. Она и впрямь оказалась талантливым музыкантом. Архитектор-художник уверял - а на его мнение о музыке, как не раз убеждалась Мария Васильевна, совсем не возбранялось полагаться, - что на его памяти немногие пианисты исполняли сонаты Бетховена и произведения Гайдна с бОльшим чувством и тактом.
Несмотря на явную пристрастность рецензента, он и тут не разошёлся с истиной. Нынче пианистка как раз выбрала для исполнения адажио из третьей сонаты Бетховена. Той самой, что композитор посвятил своему учителю Гайдну. Светлая, задумчиво-печальная, чуть тревожная мелодия парила над притихшими слушателями, омывая душу от повседневной накипи забот и треволнений, позволяя хотя бы на краткое время, вознестись над этой грешной землёй туда, где царят гармония и безмятежность.
Мысли Марии Васильевны, подчиняясь размеренному, плавному пульсу музыки, текли мирно и неспешно. Уже за одно это она готова от души благодарить всех этих людей, что собрались здесь с ней проститься. За две миновавшие безумные недели она уж и позабыла, когда у неё было настолько покойно и тихо на душе.
Прав оказался Мака,**4 когда, почитай, силком выпроводил её из дома. Сделал вид, что обижен, хитрец этакий: «Махира**5, милая, кому, как не мне - доктору, за Стёпой присмотреть? Неужто мне не доверяешь?» Приём, безусловно, беспроигрышный: он подействовал лучше всяких уверений, что за вечер ничего-то страшного не случится. Кому ж и доверить сына, как не отцу, который с самого рождения Стёпки необыкновенно ловко и бережно, лучше всякой няньки, управлялся с младенцем? А уж трясся над ним - едва ли не пуще молодой матери. До появления сына на свет Мария и не подозревала, что отцовские чувства могут проявиться так сильно и сразу: у Маки это было какое-то беспредельное обожание. Он без конца таскал Стёпку на руках, выдумывал сыну бесчисленные ласковые прозвища, говорил с ним, уверяя всех, что кроха всё понимает. А Маше и заикнуться не дозволялось о том, что в сыне что-то нехорошо или неладно.
«Отвлечёшься, малость в себя придешь после свистопляски сборов. Попрощаешься со всеми как следует, - искушал муж. - Кому от этого станет хуже? В конце-концов, твои коллеги вечер для тебя устраивают. Манкировать попросту неделикатно, да что там - неучтиво, дурно!»
Убедил, убаюкал больную совесть... Но, надобно признать, Марии и впрямь нужна передышка, нужна, как воздух! Суета последних недель вымотала её до предела. Когда подтвердился страшный диагноз сына - туберкулёз, - их упорядоченная, размеренная парижская жизнь закончилась. Принятое решение не откладывая уезжать в Швейцарию, эту Мекку для больных чахоткой, было единодушным. «Целебный горный воздух Шамони обязательно подействует на здоровье Стёпы благотворно!» - истово убеждали друг друга и себя самоё сокрушённые горем родители. Кабы могли - схватили бы в охапку Стёпку и побежали, в чём были, на вокзал, едва отойдя от потрясения после ужасного известия...
Да вот только переезд требовал мало-мальской подготовки. И начался сущий ад, судорожные попытки объять необъятное: в кратчайший срок хотя бы вчерне завершить дела - в госпитале - у отца, на выставке - у матери; ликвидировать квартирный договор; оставить распоряжения по организации незаконченной экспозиции и ничего не забыть; учесть множество жизненно важных мелочей; собрать всё необходимое для переезда; справиться с угрызениями совести из-за того, что пришлось бросить очень важное дело даже не на полпути, а, почитай, сойти у самого финиша... Но и всё вкупе было несравнимо с одной-единственной изводящей, терзающей день и ночь мыслью: вот как страшно и разом закончились метания матери между сыном и работой в ущерб ему... Вот какое чудовищное наказание измыслили слепые, безжалостные силы, обрушив его вместо не слишком образцовой матери на безвинного ребёнка...
Мария задыхалась под тяжестью груза вины. Никто из близких не упрекал и не осуждал её, но от этого муки совести делались ещё невыносимей.
И когда становилось совсем невмоготу, маленькая, но крепкая рука неизменно удерживала Марию на плаву. Анна Викторовна сдержала слово. Как-то так получалось, что в минуты самого отчаянного душевного раздрая она непременно оказывалась рядом и подставляла своё дружеское плечо. Мало того, что она помогала делом - одно её присутствие исцеляло измученную душу. Её молчаливое, непритворное, деятельное сочувствие давало силы жить и бороться дальше.
К тому же, одним сочувственным молчанием Анна Викторовна не ограничивалась. Она удивительно чутко находила самые правильные, необходимые слова поддержки и утешения в лад с переживаниями и душевными метаниями Марии. После любой, самой обыденной беседы с госпожой Штольман художнице становилось легче жить и дышать.
И иная, неощутимая посторонними подмога проявлялась в присутствии Анны Викторовны. В разговорах они больше не упоминали Елену Дмитриевну, но Марии Васильевне всё казалось: её наставница незримо присутствует рядом с духовидицей, протягивает руку помощи и ободряет свою единомышленницу и друга. В солнечной улыбке Аны Викторовны Мария то и дело ловила отсвет благословляющей прощальной улыбки Елены Дмитриевны. И настойчиво продолжал звучать никому не слышный голос: «Вы бороться должны! И за сына, и за себя! Не жалея сил, с полной отдачей! Нельзя опускать руки, нельзя покоряться!»
А за спиной госпожи Штольман каменной, надёжной стеной, ограждающей от бед, терпеливо и твёрдо стоял Яков Платонович.
Бог весть, как бы Мария справилась с тем, что на неё обрушилось, если бы не эти люди...**6
Они и сейчас были рядом. Анна Викторовна, расположившись по соседству с художницей, музыку слушает. Яков Платонович, как у них водится, поодаль. Оба точно в себя ушли или глубоко задумались. Лица у них сосредоточенные, серьёзные, будто они решают какую-то невероятно сложную задачу, но никак не находят ответа...
Марии даже неловко сделалось: её саму охватило странное, несообразное обстоятельствам чувство лёгкости и отстранённости. Словно она и впрямь воспарила над землёй и зависла в пространстве, а все беды остались там, внизу. Она знает, что любое неосторожное слово, любое легчайшее дуновение может нарушить хрупкую иллюзию покоя, и она снова погрузится в трясину тревог и забот. Но сейчас раскалённые угли, по которым топчется её душа, ровно подернулись толстым слоем пепла, и хочется подольше растянуть эти мгновения отсутствия боли, истощившей и душевные, и физические силы.
Последние звуки адажио растаяли хрустальными льдинками. Очарованные слушатели мало-помалу очнулись, принялись шевелиться, тихонько переговариваться, обмениваться впечатлениями. Бурное изъявление восторга казалось каким-то неуместным, и свою признательность Елизавете Александровне присутствующие выражали негромкими благодарственными возгласами. Все, за исключением Константина Алексеевича. Он подскочил к роялю, завладел пальчиками пианистки и принялся их целовать, приговаривая:
- Ах, это было великолепно! Но, Елизавета Александровна, душенька, помилосердствуйте! Поглядите, что Вы с публикой сотворили! Все сидят в печали, всех задумчивость с меланхолией одолели... Право, будет Вам на нашу легкомысленную братию тоску да грусть наводить! Не исполнить ли нам с Вами какой-нибудь романс?
- Удивительный случай, - проворчал себе под нос Илья Евграфович. - Казалось бы: этот баловень музыкально одарён сверх меры, голос имеет богатый, красивый - и ничего в музыке не понимает! Ему только радость да веселье подавай!**7
Раздосадованный художник-архитектор сидел бок о бок с Марией в углу длинного дивана, гостеприимно и с удобством принявшего в мягкие объятия их и чету Штольман. Наверняка реплика Бондаренки достигла слуха Анны Викторовны и Якова Платоновича, и тем не менее они продолжали хранить молчание, не глядя друг на друга. Внезапно Марии Васильевне почудилось, что, подобно ей, они оба боятся нарушить зыбкое равновесие кратковременного покоя. Каждый словно опасался увидеть в лице супруга нечто, отчего скоротечный миг умиротворения исчезнет безвозвратно. И, не исключено, что угрозой душевной тишине был не кто иной, как Константин Алексеевич.
Ах, Марии бы решиться, остановить его! Он бы обиделся, несомненно, но не смог бы отказать «виновнице торжества»! Но Коровин уже встал к роялю и что-то шептал пианистке на ушко. Елизавета Александровна, по словам Бондаренки, довольно снисходительно относилась к обыкновению этого чаровника вольно обращаться с правилами этикета. Вот и сейчас она согласно улыбнулась, кивнула и опустила руки на клавиатуру. Из-под её пальцев полились плавные, задушевные звуки вальса. Бархатный баритон певца вступил в свой черед и вплёлся в знакомую мелодию старого романса:
- Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.
Лишь очи печально глядели,
А голос так дивно звучал,
Как звон отдаленной свирели,
Как моря играющий вал.**8
Кажется, Константин Алексеевич отнюдь не наобум выбрал этот романс. Яснее ясного - он поёт для Анны Викторовны. Пусть она не носит непроницаемой маски - потому, как ничего не пытается скрывать от людей и мира, не играет в загадочность. И всё же строки - «Тайна твои покрывала черты», - именно о ней. И не стоит обольщаться, что Мария приблизилась к этой тайне, когда художнице недавно довелось заглянуть под её покров. Сама Анна Викторовна много больше и непостижимей, чем её невероятный дар.
Звуки ласкали слух, обволакивали, нежили, рисовали невидимыми мазками живой поэтический портрет госпожи Штольман:
- Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид,
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моем сердце звучит.
Коровин вкладывал в пение всю душу, окрылённую чувством прекрасного, и неотрывно смотрел на Анну Викторовну, настойчиво отыскивая глазами её взгляд. Но напрасны были его усилия - госпожа Штольман оставалась безучастной к искусству этого прирождённого артиста.
- В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь —
Я вижу печальные очи,
Я слышу веселую речь;
И грустно я так засыпаю,
И в грезах неведомых сплю…
Люблю ли тебя — я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!
А вот теперь слова романса доподлинно противоречат чувствам певца. Он лукавит: ему не просто кажется. Нет у него никаких сомнений. Ах, Константин Алексеевич, к чему весь этот пыл? Надо думать, пропадёт он втуне. Это сердце не проймёшь жаркими взглядами и красивым голосом. Не подобрать Вам к нему ключа. Он давно и безвозвратно отдан другому - мужу. И никакие силы не заставят господина Штольмана с ним расстаться.
Как ни кратки и нечасты были реплики Анны Викторовны о своей семье, у Марии Васильевны все же составилось весьма, как она полагала, близкое к действительности представление о совместной жизни новых знакомцев. Люди были - необыкновенные, и таким же оказался пройденный ими путь.
То, что пришлось пережить госпоже Штольман, настолько сильно отличалось от участи Марии, что ей просто не верилось: бывает ли этакое на свете? Но любому, у кого имелись глаза, становилось понятно, что ложь и госпожа Штольман - «две вещи несовместные», как гений и злодейство. К тому ж, если невообразимое свидание с госпожой Поленовой стало явью, отчего бы и остальному не оказаться правдой? Нет, не Марии, прямой участнице непостижимого, фантастического события, сомневаться, что небывалое - бывает!
И всё же поразительно, какой простой и незатейливой выглядит её собственная дорога жизни по сравнению с поворотами жизненного пути Анны Викторовны! Если бы какому-нибудь хроникёру вздумалось вдруг сочинить драму о семье Вебер, то-то скучная пьеса бы получилась! Их сближение с Макой происходило постепенно и естественно. Восемь лет близкого знакомства предшествовали их свадьбе.
Правду сказать, как бы курьёзно это ни звучало, дорожку к сердцу Маши для сына проторила мать будущего супруга. Александра Васильевна. У этой женщины сильного, независимого характера с врожденным чувством лидерства и кипучей энергией была довольно насыщенная событиями бурная жизнь. В молодости, находясь под сильным влиянием социалистических и революционных идей, она увлекалась народничеством. Скорее всего, именно эти устремления стали причиной распада первого брака Александры с отцом старшего сына Льва. Они же вынудили её эмигрировать по политическим мотивам.
Едва повстречавшись впервые с Александрой Гольштейн, вторым браком бывшей замужем за племянником Машиного отца, Мария прониклась к ней тёплым чувством симпатии. Не было в кругу, в котором вращалась дочь купца-промышленника, столь ярких, сильных, прогрессивных женщин-революционерок, пусть бы со временем смягчивших свои политические взгляды в более умеренную сторону. Госпожа Гольштейн не только занималась семьёй и детьми, но и увлекалась философией, литературой и искусством, сама не чужда была журналистской и переводческой деятельности.
Сперва их отношения не заладились. Александра Васильевна, как многие до неё, приняла неловкую застенчивость и молчаливость Марии за высокомерие и презрение ко всем и вся. Но — не было счастья, да несчастье помогло! Одна нелепая, несуразная история позволила им друг друга понять и сблизиться. Довольно скоро они перешли на «ты», и вежливое Машино «Александра Васильевна» превратилось в дружеское «тётя Саша». И как-то ужасно быстро Мария сблизилась и со всеми Гольштейнами, воистину породнившись с ними. Глава семейства сделался ей дороже отца и брата, о тёте Саше и говорить не приходилось. А её сына от первого брака, Льва Вебера, Маша, не успев оглянуться, уже вовсю называла домашним прозвищем Мака. Студент-медик Лев Николаевич, одногодок Марии, в очень короткий срок стал её верным другом.
Позже, уже после свадьбы, Мака признался молодой жене, как с первой встречи он был поражен каким-то невероятным сочетанием утончённой женственности и практически мужского, аналитического ума в своей новой знакомице. Как уж он сумел разглядеть тот пресловутый ум, если поначалу Мария по большей части предпочитала помалкивать - Бог весть. Но Мака уверял, что почувствовал сразу, насколько незаурядный, сильный характер у молчаливой барышни. А когда Маша, казалось бы, кроткое и уступчивое существо, мягко, но непреклонно сумела дать отпор стремлению его матери всегда и во всём верховодить, уважение его к Марии возросло безмерно. Несколько деспотичные претензии Александры Васильевны на господство уходили, как в воду. С виду расступаясь перед её волей, Мария твёрдо держалась своих принципов и ценностей, деликатно и сдержанно отстаивая свою индивидуальность.
Машу немало позабавили и удивили воспоминания супруга. Вот как, оказывается, выглядело для него знакомство барышни Якунчиковой с их семьёй! А она-то и не подозревала, что чему-то там противостоит! Сама она помнила, как благотворные близость и взаимное доверие, возникшие со временем, позволили, неожиданно для неё самой, преодолеть собственную замкнутость и сдержанность, переступить некую черту, незримо отделявшую её даже от родных отца с матерью, сестёр и братьев. На правах родственницы она жила в Париже вместе с Гольштейнами, и уклад семьи политических эмигрантов, поразительно несхожий с порядками в многодетной московской купеческой семье Якунчиковых, совершенно её очаровал.
В родном доме Маши всё подчинялось воле отца. Касаемо деловой части, Василий Иванович был человек образованный, европейского склада. Однако в повседневной, домашней жизни он недалеко ушел от старозаветных купеческих порядков: был прижимист, а порой совершенно нелепо скуп, своенравен, раздражителен, деспотичен. Он твердо держал бразды правления в своих руках и жестко контролировал жизнь всех членов семьи. Но надобно отдать ему должное - средств на образование детей, заботу об их здоровье, путешествия, занятия искусством он не жалел. Сам будучи страстным меломаном, он поощрял занятия детей и супруги музыкой, и что самое главное - не препятствовал Машиному увлечению рисованием, хотя и не особенно его одобрял.
В Париже Маша окунулась в жизнь совсем иной семьи. «Что-то вроде богемы, и в то же время полное отсутствие распущенности», - с немалым удивлением размышляла она, наслаждаясь новизной непривычных ей человеческих отношений.
Крупный ум и блеск натур супругов Гольштейн привлекали в жилище на авеню Ваграм пёстрый калейдоскоп разнообразнейших, не менее ярких, чем хозяева, личностей, и в квартире порой стоял дым коромыслом. Пили много чая, беззлобно бранились, увлекались, ссорились, мирились, спорили до рассвета, шутили, веселились, забавлялись по субботам шарадами и танцами... При некоторой сумбурности, жизнь шла осознанная и трудовая, не мешая Маше серьёзно заниматься живописью. В сущности, Маша жила Парижем, его выставками и музеями и тесным семейным кругом Гольштейнов.
Уезжая на лето и осень в Россию, Маша никогда о Гольштейнах не забывала и вела с тётей Сашей оживлённую переписку. В письмах обеих постоянно поминался «наш милый Мака», послания от которого приходили едва ли не чаще известий от его матушки.
Мария как-то сразу почувствовала, что может доверять ему всецело. В Париже они часто вместе проводили вечера. Лев засиживался допоздна за учебниками, и случалось, что они вдвоём учили анатомию. По воскресеньям Мака сопровождал Марию в Версаль и Медон на этюды. Мария писала, Лев держал палитру, подсказывал, иногда давал весьма дельные советы.
Долгие, откровенные разговоры, тепло неизведанной ранее дружбы и душевной близости... Как она обходилась без этого раньше? Пожалуй, Мака узнал её лучше тёти Саши. Ему можно было высказать, как мучит её, когда из неё делают «серьёзную и зелёную Машу», когда она совсем «красная и легкомысленная»; как ей хочется, чтобы не нужно было сдерживаться и представляться не тем, что есть на самом деле; как хочется быть уверенной, что она нравится близким людям такой, какая есть, со всеми недостатками, а не с одними мнимыми достоинствами, которые для неё кто-то выдумал... Ему можно было поверять свои размышления, описывать замыслы, признаваться в сомнениях и тревогах, рассказывать в малейших подробностях, как она видит мир вокруг... А он понимал и принимал её целиком и полностью. И от этого становилось удивительно хорошо.
И невдомёк было Маше, что Льва Николаевича уже давно связало с ней чувство гораздо глубже искренней многолетней дружбы. Понадобилось пережить то ребяческое увлечение молодым англичанином в Биаррице и рассказать о нём Маке, чтобы у Марии открылись глаза.
Как странно! Та самая преглупая история, что сблизила Марию с матерью, помогла объясниться и с сыном! В одной из откровенных бесед, по какому-то неизъяснимому душевному движению, Маша решилась рассказать Льву об этом происшествии, не больно-то её красящем.
Поправляя здоровье в Биаррице, Мария познакомилась с молодым англичанином, и тот принялся красиво за ней ухаживать «с далеко идущими серьёзными намерениями». Какая юная барышня не мечтает о любви? Мария исключением не стала. Сложно сказать, что на деле очаровало её больше - сам соискатель, или новые, неиспытанные ранее чувства взволнованности, приподнятости, восторга от того, что ты кому-то нравишься. И всё же что-то мешало беззаветно откликнуться на обволакивающее тепло, с головой отдаться новым отношениям. В речах и взглядах Найджела подспудно чувствовалась какая-то фальшь...
Как тут было разобраться? И матушка подливала масла в огонь сомнений: «Мальчишка. Глуповатый, но себе на уме. Без состояния, без профессии. Машенька, не делаешь ли ты ошибки? Подумай, не спеши!» - молила она, не смея настойчивей противодействовать обожаемой дочери, хотя и пребывала в ужасе.
Она же выписала в Биарриц Александру Васильевну, и обе дамы с согласия Марии устроили молодому человеку испытание: объявили англичанину, что у Маши нет никакого состояния, что отец ей ничего не даст, если не одобрит этот брак - что, по сути, было недалеко от истины, - и что надобно возвращаться в Париж для переговоров с отцом, а из Парижа его известят о ходе дела.
Стоило Маше поговорить с воздыхателем после замаскированного экзамена, она с предельной очевидностью поняла, что молодой человек рассчитывал главным образом на легкую, праздную жизнь на деньги будущей жены, а предполагаемая невеста шла всего лишь в нагрузку к капиталу. Бесприданница была ему ни к чему.
В сущности, случай совершенно заурядный и обыденный. Немало неискушенных состоятельных барышень с подобным сталкивается. Но разочарование Маши не стало от этого менее болезненным, и страданий с переживаниями досталось ей полной мерой.
С чего вдруг ей вздумалось рассказать об этом увлечении Маке? К тому времени оно вспоминалось не драмой разбитого молодого сердца, а, скорее, как нечто комическое с оттенком стыда за свою наивность. Должно статься, Маше хотелось, чтобы кто-нибудь близкий вместе с ней посмеялся над этой бестолковой историей и уверил её, что всё это вздор и пустяки, о которых и поминать не стоит? Как хорошо было бы услышать: «Маша, Вы ни в чем не виноваты! Забудьте и живите, не оглядываясь!» - да и поставить точку.
И тем неожиданней стал для неё отклик Льва на хроники её любовной эпопеи. Расстроился он страшно. Как у них водилось при разговорах по душе, они сумерничали при одной свече, но даже её неверный, слабый свет не смог скрыть бледности Маки, безнадёжности в его глазах и того, как изменилось от отчаянья его лицо.
«Вы до сих пор его любите и не можете забыть?» - спросил он глухим, упавшим голосом. Маша, вне себя от изумления, горячо принялась убеждать его, что он все неверно понял, что Найджел давно не имеет для неё никакого значения - она и внешность его с трудом вспоминает, и это с её-то цепкой зрительной памятью художника! Если даже она размышляет о давней истории с иронией, то Маке тем более не стоит из-за неё огорчаться!
Он слушал - и не верил. Как же ей хотелось, чтобы он поддался её убеждениям, чтобы это выражение неподдельного горя исчезло из его глаз, чтобы они вновь стали живыми и ласковыми! И как-то так само собой получилось, что она в сердечном порыве страстного желания утешить сама бросилась ему на шею и... поцеловала его. Он несмело и недоверчиво обнял её, а потом ответил на поцелуй. В страшном смущении они отпрянули друг от друга, задыхаясь от нахлынувших чувств. После короткого молчания Лев промолвил, пристально вглядываясь в её лицо: «Маша, Вы не думаете, что между нами слишком большая близость?»
Теперь пришел её черёд замолчать в ошеломлении. Наконец, она честно сказала, запинаясь от сумбура, творящегося в душе: «Нет, Мака, мне не приходило в голову, что за этим что-то есть. Но сейчас у меня не получается соображать и анализировать. Я просто еле сдерживаюсь, чтобы снова не кинуться Вам на шею...» И они снова поцеловались. А потом он потушил свечу и ушел. А она осталась, обуреваемая мучительными сомнениями и страхом - дурно ли она поступила? Как разобраться, что это было: проявление сильного чувства дружбы или нечто большее, и что именно? Одно было несомненно - душа её была крепко связана с ним и открыта ему до самых потаённых уголков.
А после их внезапного объяснения Лев отдалился от Маши, Нет, он не стал менее внимательным и заботливым, но доверительные посиделки наедине как-то незаметно прекратились. Мака словно прятался от неё, опасаясь лишний раз слово сказать, бросить неосторожный взгляд. Долго она в толк взять не могла, что с ними происходит?
Причина оказалась до обидного прозаической. Александра Васильевна, заметив, что отношения молодых людей заметно изменились, решительно подступила к сыну и добилась от него признания: он любит барышню Якунчикову. И она, кажется, склонна ответить на его чувства. После откровенного разговора мать вынесла безапелляционный вердикт: Лев, нищий студент, не имеет морального права жениться на богатой. Категоричное суждение безмерно уважаемой матери упало на подготовленную почву - в семье Гольштейн придерживались одинаковых взглядов.
Как прихотливо сплетаются иногда подлинные причины поступков разных людей! То, из-за чего Найджел примерил на себя роль жиголо, то, что было его желанной целью, стало для Льва почти неодолимым препятствием. Мака был свято уверен: не пристало бедняку, если он полагает себя порядочным человеком, жениться на состоятельной наследнице!
Следовало взять паузу, которая позволила бы Веберу примириться с самим собой, а Марии - разобраться в собственных чувствах. Он с утроенным рвением приналёг на учёбу; она - с головой ушла в работу над картинами, офортами, фаянсом, выжженными панно. Она трудилась, как одержимая: рисовала и рисовала, находя забвение и отдых от разорванности чувств, нравственных сомнений, поисков выработки новых отношений, тяжелых колебаний - в работе и природе, неизменном источнике вдохновения и душевной гармонии. Убегая от неразрешимых вопросов, она уехала путешествовать в Англию, после - в горную Швейцарию, надеясь, что разлука смягчит горечь неизбежной, как ей тогда казалось, потери самого задушевного и близкого друга, ставшего любимым.
Разлука и впрямь помогла, но совсем не так, как предполагала Маша. Лев приехал к ней в Швейцарию, и они, после долгого перерыва, вновь смогли стать предельно откровенными друг с другом. После объяснения пришло окончательное решение: они должны быть вместе.
У Марии не было сомнений: отец резко воспротивится предполагаемому браку. Так оно и случилось. Но на сторону влюблённых встали Машины братья и мать. Общими усилиями им удалось уговорить властного родителя смириться с выбором дочери, пусть бы и ценой весьма урезанного приданого. Однако, последнее обстоятельство сыграло влюблённым на руку: сняло груз вины за «непорядочное сватовство» с души Льва Николаевича. Вдобавок, семейство Гольштейн перешло на их сторону.
Свадьбу они сыграли в России. Обвенчались в Борисоглебской церкви у Арбатских ворот и отправились в путешествие по дорогим для невесты местам: родительский дом на Кисловке, усадьбу Поленовых в Борках, Абрамцево, Нару, и конечно же, Введенское - бывшую усадьбу Якунчиковых, потерянный детский рай Марии. Неподалёку, в гостинице Саввино-Сторожевского монастыря, провели они свою «медовую неделю». Гостиничный счет они сохранили, как талисман.
В общем-то, совершенно обычная история, без событий вселенского масштаба и серьёзных потрясений. Этаких случаев вокруг пруд пруди. И не сказать, что обыденность собственной жизни Марию огорчает. Если в воспоминаниях о том, что уже пройдено, и присутствует грусть, то она светла.
Возможно, причиной тому - её спокойная, рассудочная натура. Мака в шутку называет её Минервой. Смеётся: «Не успокоишься, пока не разложишь всё по полочкам! Пусть лежит да подходящего момента ждёт, чтобы послужить вдохновению и пластически воплотиться под твоими руками!» Где уж ей с её холодноватой отстранённостью и здравомыслием страстям предаваться?
Но отчего она буквально осязает, будто истончившейся кожей, как эти самые страсти кипят у пары, которая безмолвно сидит рядом с ней? Она чувствует, что затишье меж ними уже переродилось - стало сродни оку бури, захватившей обоих. Должно быть, от того, что слишком часто она ловит на лице Якова Платоновича точь-в-точь такое же выражение обречённости, что было в глазах у Маки после внезапной исповеди Марии о Найджеле... Ужасно она переживает за них, хочет помочь - но не знает, как... Оттого, что вторгаться в их напряженное безмолвие нельзя ни в каком случае. Не помогут тут посторонние.
Сердитый смешок соседа слева нарушил и без того сумбурное течение мыслей Марии Васильевны. Кажется, и господина Бондаренко одолевают беспокойные раздумья. И, в отличие от четы Штольман, он жаждет нарушить молчание.
Примечания:
* Художники по росписи - Н. В. Овчинников, А. Н. Дурново.
** Александр Яковлевич Головин, Наталья Яковлевна Давыдова.
Н. Я. Давыдова (1873-1926), русский художник - представитель русского модерна, педагог и просветитель. Член и экспонент объединения «Мир Искусства», член абрамцевского кружка, близкая подруга и помощница М. Ф. Якунчиковой. После ухода Е. Д. Поленовой руководила художественными мастерскими кустарных промыслов Абрамцева по части резьбы по дереву.
*** Брат со свояченицей - Владимир Васильевич Якунчиков, единокровный брат М. В. Якунчиковой-Вебер, заведовал финансовой частью Кустарного отдела выставки, а его супруга, Мария Фёдоровна Якунчикова (урождённая Мамонтова) была назначена заведующей Кустарным отделом и руководила выставочной деятельностью в течение всего времени работы Всемирной парижской выставки. Мария Васильевна работала бок о бок со свояченицей до самого внезапного отъезда, и труда и сил на обустройство Кустарного отдела положила ничуть не меньше иных участников.
**4 Мака - домашнее прозвище Льва Николаевича Вебера-Баулера (1870-1956), мужа Марии Васильевны Якунчиковой-Вебер. Всю жизнь Вебер посвятил медицине, пройдя путь от ассистента хирурга, частного психотерапевта, доктора в госпитале Святого Луи до медицинского эксперта в секретариате Лиги Наций.
**5 Махира - домашнее прозвище Марии Васильевны.
**6 Хотите верьте, хотите - нет, но имеется исторический факт: в апреле 1901 года на свет появился второй сын Марии Васильевны. Мальчика назвали Яковом.
**7 Мнение И. Е. Бондаренко, возможно, весьма пристрастное, разделял С. В. Рахманинов. В одном из его писем имеется такое упоминание о К. А. Коровине: «... я его (С. И. Мамонтова) так увлек постановкой „Манфреда“, что он тут же приказал его ставить. Не прошло и пяти минут, как его приятель художник Коровин, не понимающий ничего в музыке (но кстати очень милый и хороший человек, как и С. Мамонтов), отговорил его».
**8 Романс, созданный П. И. Чайковским в 1878 году. В его основу легло стихотворение А. К. Толстого, написанное в 1851 году и впервые опубликованное в журнале «Отечественные записки». Стихотворение было написано после встречи на маскараде, перевернувшей жизнь поэта. «Дама в маске», Софья Андреевна Миллер, впоследствии стала его женой. После этой встречи почти вся любовная лирика Толстого посвящена ей.
