У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается
-->

Перекресток миров

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Картинки с выставки, или 10 лет спустя » ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ 2. Pro et contra


ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ 2. Pro et contra

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ

      2. Pro et contra*

  Нуте-с, коли Константин Алексеевич затеял концерт да распевать романсы Чайковского принялся, то он не угомонится, покуда не переберёт весь свой репертуар. Вот, пожалуйте: уже звучит вступление к обожаемой Коровиным арии Онегина  -  той, где Евгений отчитывает Татьяну за неосмотрительное письмо. И уж бархатный баритон сочно выпевает положенное на музыку начало пушкинской строфы:

  -  Вы мне писали, не отпирайтесь...

   Бондаренко досадливо выдохнул сквозь зубы и тут же опасливо покосился на ближайшую соседку  -  не заметила ли? Нет, обошлось. То ли госпожа Якунчикова с полной сосредоточенностью слушала арию, то ли, напротив, мысли её бродили вдалеке от волшебных звуков. Бросив короткий взгляд на госпожу Штольман, сидевшую поодаль от Марии Васильевны, Бондаренко убедился, что и та где-то витает, напрочь не замечая стараний артиста покорить её своим талантом.

  -  Мне ваша искренность мела...  -  заливался Коровин, обнимая Анну Викторовну мягким, проникновенным взором.

 
  В отличие от компаньонов Бондаренки по дивану, собравшаяся в гостиной многочисленная публика внимала пению не сказать, чтобы с особым пиететом. Давным-давно знакомые меж собой, а также привычные к выступлениям, которые Коровин устраивал по любому поводу и без оного, господа и дамы и художника-артиста вниманием не обделяли, и обществом друг друга успевали насладиться. Пока играла Лиза, все сидели молча и чинно слушали. Но теперь, когда их всеобщий приятель красовался у рояля на первых ролях, в прежних церемониях не было нужды.

  Гости, разбившись на группки, негромко переговаривались, зачастую обсуждая материи, далёкие от импровизированного концерта. Кто-то перемещался от компании к компании, кто-то воздавал должное напиткам, щедро уставлявшим стол, кто-то устроился поближе к самовару и немудрёному угощению, кто-то, дабы размять ноги, непринуждённо прогуливался  -  насколько позволяла битком набитая комната. Исполненному вдохновения, воспламенённому певцу этакое коловращение ничуть не мешало и совсем его не обескураживало. 

  -  Хоть кол на голове теши... Опять у него искренность метёт,  -  не выдержав, пробурчал Бондаренко себе под нос, да, видно, недостаточно тихо. Мария Васильевна очнулась от задумчивости и негромко промолвила, укоризненно покачав головой:

  -  Полно Вам, Илья Евграфович. Пора уж смириться и признать, что Вам нравится, как поёт Константин Алексеевич.

  -  То-то и злит неимоверно,  -  вынужденно согласился Бондаренко.  -  Я, чай, не восторженная барышня, чтобы на чары Константина Алексеевича поддаваться. Будет с него  хористок да актрисок. И иных дам и господ.

  -  Право, очень уж Вы к нему суровы,  -  с немалым удивлением взглянула на архитектора Мария Васильевна. 

  -  А Вы, боюсь, не избежали участи всех знакомых дам господина Коровина  -  вечно пребывать во власти его неотразимого обаяния!   -   вырвалось у Бондаренки.

  Он чувствовал, что выглядит и ведёт себя, как разобиженный юнец, кому не тягаться с многоопытным, блестящим старшим товарищем. Оттого желторотый и бесится, понимая, сколь смешны его потуги срезать язвительной остротой великолепного приятеля-соперника. И ведь не расскажешь, что вовсе не ревность или зависть виной его неприязни!

  -  Прошу покорно простить за дерзость, Мария Васильевна! Бес попутал! Кажется, я перешёл все границы,  -  спохватившись, повинился Бондаренко.

  -  Нет, отчего же?  -  слабо улыбнулась госпожа Якунчикова.  -  Пожалуй, вы небезосновательно могли бы утверждать, что я влюблена в Константина Алексеевича. Но... влюблена я не в господина Коровина самого по себе. Он для меня  -  живое напоминание о юности, о доме, о дорогих мне временах и людях. И никогда-то тем чудесным временам не повториться, не собраться тем людям вновь... Иных уж с нами и нет...   

  Она прервалась, опустила увлажнившиеся глаза, и у Бондаренко сердце ухнуло в пятки. Меньше всего он желал бы расстраивать Марию Васильевну! Ну, что ему стоило скрепиться и попридержать язык за зубами?

  К его неимоверному облегчению, госпожа Якунчикова справилась со слезами. Она снова улыбнулась, на сей раз  -  печально, и нежданно-негаданно поделилась сокровенным:

  -  Когда я гляжу на улыбку Константина Алексеевича, слушаю его пение, его бесподобные были-небылицы  -  до чего же ясно вижу я миновавшее безвозвратно! И как отрадны эти картины прошлого...  -  нечаянно приоткрывшись, Мария Васильевна смутилась и поспешно завела речь о предмете, на взгляд Бондаренки, гораздо более прозаическом:

  -  А что до прочего  -  Вы и сами прекрасно знаете, что талантом Константина Алексеевича, его широкой, жизнерадостной натурой  невозможно не восхищаться.  И в глубине души  -  тут собеседница бросила на Бондаренко проницательный взгляд,  -  вы сознаёте, что любите его, как художника. И Вам досадно, что Вы незаслуженно легко прощаете ему свою обиду. Я лишь в толк не возьму -  чем он умудрился столь сильно Вас задеть? На что Вы разобиделись? У Константина Алексеевича в обычае со всеми ладить. 

   Илья Евграфович помедлил. Прямой вопрос требовал такого же прямого ответа, который мог повлечь за собой очень непростой разговор. Уместен ли он здесь и сейчас? А с другой стороны, кто, как не Мария Васильевна  -  персона, вхожая в мамонтовский круг,  -  способна лучше иных понять Бондаренку? А он устал копить в себе негодование, подавлять протест против людской неблагодарности и прятать оторопь от того, с какой лёгкостью некоторые способны поступиться давней дружбой.     

  -  Не меня он обидел,   -  всё еще сомневаясь, правильно ли он поступает, ответил Илья.  -   О недоразумениях между Константином Алексеевичем и мной и поминать не стоит. Они  -  ничто перед тем, как иные персоны не выдерживают испытания на обыкновенную человеческую порядочность по отношению к старым друзьям. Причём, не просто друзьям, а людям, без которых неизвестно, что с ними сталось бы.         

  -  Вот оно что...  -  протянула Мария Васильевна.  -   Так Вы из-за Саввы Ивановича** негодуете?

  От её мгновенной и верной догадки Бондаренко растерял последние остатки сдержанности и горячечно зашептал:

  -  Мария Васильевна! Уж Вы-то знаете обстоятельства, и давние, и нынешние, не понаслышке! Всё происходило у Вас на глазах! Где бы сейчас пребывал наш блестящий живописец, кабы в самом начале пути его не поддержали Ваш деверь**3 и  -  господин Мамонтов? Не побоюсь настаивать  -  Савва Иванович господина Коровина на ноги поставил! Широкую дорогу ему открыл! Спросите у кого угодно: где Коровин прославился, где обрёл громкое имя в театральном мире? Всякий Вам ответит: в Частной опере Мамонтова! Савва Иванович Коровину кусок хлеба насущного обеспечил, предоставил ему свободу творить, по заграницам его возил, образовывал, дал возможность к мировому искусству прикоснуться...

  Илья Евграфович, как мог, старался сдерживать голос, но то и дело срывался с шёпота на негромкую, должно быть, ясно различимую соседями по дивану скороговорку: 

  -  Возьмем хотя бы нынешнее его положение. Я больше чем уверен: не случись имени Константина Алексеича прогреметь когда-то на  Нижегородской выставке  -  не  бывать бы ему  в Париже главным по художественной части. А кто поручил ему оформить павильон Крайнего Севера**4 на той знаменитой ярмарке? Мамонтов! Попомните мои слова, Коровин теперь и международное признание получит!

  Бондаренко вдруг устрашился, что Мария Васильевна сочтет-таки его заурядным завистником, и смешался, устыдившись собственных речей. Но собеседница со строгой серьёзностью смотрела на него, и поздно было идти на попятный. Илья судорожно вздохнул и выложил, как на духу то, что давно его мучило:

  -  Да кабы лишь в протекции Мамонтова было дело... Савва Иванович к Коровину как к другу, даже как к сыну относился! Да, разумеется,  -  заторопился Илья, увидев, что собеседница хочет ему возразить. Она оборвёт его, и он не успеет высказаться, снова оставшись наедине со собственными невесёлыми раздумьями!  -  Не одного Коровина поддержал и вывел в люди Мамонтов. Взять хотя бы Шаляпина. Кем он был до встречи с Мамонтовым? Незаметнейшим из артистов мариинской сцены. Бесспорно, уже тогда он по сути являлся алмазом, но алмазом неогранённым. И как же засверкал он, попав в труппу Саввы Ивановича! Точно так же, как расцветали в его театре художники!  Но мало кого из них так любил Савва Иванович, мало с кем так носился, как с Коровиным! И что Мамонтов получил в ответ?

  Что-то Бондаренко расходился не в меру. Вдруг их тихий разговор и вправду достигает ушей соседей, а музыка и приглушенная разноголосица тому не помеха? А, впрочем, и пускай! Все, о чём он тут рассуждает  -  не сплетни, не поклёп, а чистая правда!

  -  Да, действительно, Савва Иванович хорошо чувствует талантливых людей. Он и сам исключительно, заводно даровит,  -  согласно, но весьма сдержанно кивнула Мария Васильевна.  -  Хороший скульптор, певец с красивым голосом, тонкий знаток искусства. А уж как глубоко и точно понимает и художника, и театр  -  их цели и запросы... На редкость. И поди-ка, вырасти из литературных чтений, живых картин да домашних, любительских постановок во флигелёчке в Абрамцево  -  Частную оперу, большое явление в театральном мире! И при всем при этом  -  человек практического склада, удачливый делец. Дела творятся огромные, миллионы крутятся страшные  -  дух захватывает. И всё-то у него ладится! То есть, ладилось... 

  Странно. Слова её хвалебные, и весьма, а чудится  -  стоит за ними какое-то большое «НО». Словно Мария Васильевна не возражает исключительно из вежливости, потому как Мамонтова... осуждает? Отчего, за что?

  -  Причем, деньги для него всегда были не целью, а средством. Средством воплотить очередной грандиозный замысел,  -  подхватил Бондаренко, отбросив неприятное ощущение, что разговор сворачивает на чересчур извилистую и ненадёжную дорожку.

Он торопился использовать возможность поговорить с умной, понимающей собеседницей о восхищающем его человеке. Конечно, сетования на несправедливо жестокую долю Саввы Ивановича Мамонтову не помогут. Но уж больно у Ильи на душе накипело!

  -  Вы верно сказали: за что бы он ни брался  -  везде достигал каких-то невероятных, впечатляющих результатов. До чего ж щедро одарёна эта богатырская натура! Назовёте ли мне кого-нибудь, в ком так же счастливо совмещался бы удачливый делец и тонкий, проникновенный ценитель и почитатель искусства? Где это видано, чтобы  коммерсант полагал творчество своим кровным делом наравне с железнодорожным строительством?  Каково, а? Вы, верно, слыхали, как Нестеров величал его Саввой Великолепным? Подозреваю, что не без тайного намерения съязвить! А ведь волей-неволей он безошибочно попал в точку. Савва Иванович  -  какой-то могучий, клокочущий художественный темперамент. Живёт и творит наотмашь, в полную силу огромной души... Не сыскать нынче великих титанов  -  родом прямиком из времён итальянского Возрождения. Измельчали, повывелись... И вот  -  этакая глыба!

  Впервые Бондаренко встретил Савву Ивановича на Нижегородской ярмарке. Уже тогда, мельком увидев Мамонтова в толпе выставочного люда, Илья подивился, насколько этот невысокий, коренастый человек с гордо запрокинутой головой, открытым лицом и ясными, выразительными глазами отличается от иных промышленников-предпринимателей.  В точности, как выделялся мамонтовский павильон Севера среди банальных, бесцветных, аляповатых строений официальной выставки. А уж после истории с панно Врубеля,**5 прогремевшей чуть не на всю Россию,  Мамонтов и вовсе поразил воображение Бондаренки! Его красивый поступок не мог не вызвать восхищения.

  -  Мария Васильевна, полагаю, Вам известны подвиги Саввы Ивановича на Нижегородской выставке?  -  спросил Бондаренко, почти не сомневаясь в ответе. Дождавшись от собеседницы утвердительного кивка, он продолжил изливать свои восторги.  -  Каков был триумф для Врубеля! Какая пощечина тупому жюри, погрязшему в ординарной пошлости! Кто ещё на этакое способен?  Даже непричастные к искусству люди оценили протест Саввы Ивановича против академической рутины. Я собственными ушами слышал, как посетители судили да рядили: «А здорово Савва Иванович этих питерских академиков щелканул!»  -  говорил один. «А я бы взял, да всех заправил с выставки бы и выгнал! А распоряжаться  -  Мамонтову предоставил. Вот была бы выставка! Уж он-то сумел бы развернуться, не чета нашим аршинникам!»  -  подхватывал другой. 

  -  Но, Илья Евграфович, всё-таки Северный павильон оформлял Константин Алексеевич! А панно начинал писать Врубель, и Василий Дмитриевич его заканчивал!**6  -  напомнила Мария Васильевна увлёкшемуся Бондаренке о заслугах иных персон и их вкладе в триумф Мамонтова.   

  -  И где бы были плоды их трудов, кабы не поддержка Саввы Ивановича? Он ведь художников приваживал к себе безымянных! Это после они оказывались Васнецовыми да Нестеровыми, Врубелями да Головиными. Разгляди-ка лебедя в гадком утёнке, которого, к тому ж, матёрые утки насмерть защипать готовы!  -  запальчиво возразил Илья Евграфович.

  -  Ну, справедливости ради, признайте: Савва Иванович не одинок в своей деятельности. Были Третьяковы, есть Бахрушины, Щукины, Морозовы...  -  сдержанный и спокойный оппонент не спешил разделять искренние восторги Бондаренки.

  -  Все эти люди искусство собирают,  -  сказал, как отрезал архитектор.  -  А Савва Иванович его творит и двигает вперёд. И вместе с ним  -  и своих талантливых подопечных. Сколько их, птенцов гнезда Мамонтовского оперилось и разлетелось по всему свету? В одной этой комнате сию минуту я троих наблюдаю.**7
 

  -  Хорошо. Признаю Вашу правоту,  -  уступила художница.  -  Савва Иванович провидец, знаток и по всем статьям молодец-удалец.

  На сей раз иронии в её согласии не услышал бы разве что глухой. Возражения, высказанные с прежними невозмутимостью и рассудительностью, воспоследовали незамедлительно:

  -  Но посудите сами: и Александр Яковлевич, и Николай Александрович  -  прекрасные художники. А у Константина Алексеевича таланта на троих достанет. Было, что взращивать, не так ли? 

  - Вот мы все и росли, и грелись около Саввы Ивановича, как у печки-матушки нашей русской. Всякому место в живительном тепле находилось,  -  пробормотал Бондаренко, несколько обескураженный мягким, но несомненным отпором.  -  Все заряжались его неиссякаемой, огневой энергией, всех нас двигала его необычайная воля. Невозможно рядом с ним оставаться лениво-сонным и безучастным! Он прокладывал не только железные дороги, он менял жизненные пути.

  И надо бы быть несколько сдержаннее, да больно уж взяло Бондаренку за живое. Он вошел в мамонтовскую художественную семью в марте 1898-го ,**8 когда Частная опера Саввы Ивановича переживала расцвет. Мамонтов всколыхнул капризный, погруженный в трясину бюрократии и замшелых традиций, затхлый театральный мирок, заставил считаться с собой. Его театр, бросив вызов пошлости и заскорузлой рутине, стал новым словом в оперном искусстве, а сам Мамонтов  -  законодателем художественного вкуса.

 
  И вот Бондаренко с восторженной отвагой ухнул в этот восхитительный, бездонный омут. Сперва Савва Иванович поручил ему восстановить сгоревший театр Солодовникова, арендованный Мамонтовым для частной оперы, потом  -   строительство декоративной мастерской за Бутырской заставой.  Пусть бы и был Илья Евграфович загружен работой по уши, в доме Саввы Ивановича на Садово-Спасской он находил отдохновение и общение с близкими по духу людьми разнообразнейших талантов. Они действительно подзаряжались друг у друга  -  идеями, энергией, уверенностью в своих силах, жаждой творить.

  На ежевечерних чаепитиях собирались к Мамонтову Шаляпин, Серов, Врубель, Коровин, музыканты, композиторы, певцы, артисты. За чайным столом обсуждались планы будущих постановок, намечались сценические образы, оценивались эскизы, рождались новые идеи. И всё это перемежалось оживлёнными разговорами, остротами, хохотом, пением, задорным музицированием. Кто бы не расцвел в столь живительной атмосфере?

  Бондаренко оглянуться не успел, как эта пленительная, с лёгкой сумасшедшинкой круговерть подхватила, увлекла за собой и затянула его с головой. 

  В театре полным ходом шла подготовка к постановке «Бориса Годунова»,**9 и вскоре Илья уже вовсю писал декорации  -  дело, небывалое для него раньше!  -  в той самой, не вполне достроенной мастерской. И работа пошла. Его эскизы сам Врубель одобрял. Три огромных полотнища в 24 аршина длиной каждое и эскиз костюма царя Бориса стали вкладом Бондаренки в постановку оперы.

  А вездесущий и дотошный Савва Иванович, входивший во все мелочи, не гнушался вместе с Ильёй без устали рыскать по текстильным магазинам в поисках парчи нужного оттенка для царского костюма. Оба радовались, как дети, отыскав-таки кусок, который точь-в-точь соответствовал эскизу... 

  Когда театр был вчерне отделан, репетиции начали проводить в зрительном зале. И здесь-то Бондаренко стал свидетелем того, насколько дело искусства составляет радость жизни Мамонтова. Он горел, пылал, каждый день подтверждая собственные слова: «Человек, понимающий искусство, может почитать себя счастливым». Как опытный капитан, направлял Мамонтов яркий, блистательный, огромный корабль своего театра в дальнее плавание к неизведанным землям. Он крепко, но чутко держал бразды правления своей разношерстной командой.  Язык бы не повернулся назвать Савву Ивановича обычным антрепренёром или даже меценатом. Он создавал свою Частную оперу, как художник  -  грандиозное полотно, и не считался ни с материальной стороной дела, ни с устоявшимися порядками.

   Дорого бы дал Бондаренко, если бы не прерывалась эта череда отрадных воспоминаний... Но увы, с суровой, неприглядной действительностью не поспоришь.

  -  И вдруг, как гром среди ясного неба  -  арест Саввы Ивановича.**10  -  медленно проговорил архитектор, с огромным сожалением провожая образы безвозвратно миновавшего.  -   Совершенно неожиданным событием стала для нас эта беда... Якобы растраты на Ярославской железной дороге... Колоссальная интрига... Грязная, предательская роль Витте... И вот вчера Савва Иванович  -  герой и гордость государства. А сегодня  -  жульём ославили, для большего назидания москвичам под конвоем по улицам пешим провели, как арестанта-преступника! Так обидно, так скверно! Как хорошо, как счастливо можно было жить, как много стоящего и наилучшего можно было ещё сделать, как много сил, энергии, таланта было дано! Мне об этом думать  -  и то душа разрывается! А каково было Савве Ивановичу, когда его подло в спину ударили, а после иные близкие от него отступились?

  Мария Васильевна серьёзно и вопросительно взглянула на Бондаренку, и тот с горечью ответил на немой вопрос:

  -  Да, я про господина Коровина и его большого друга Шаляпина говорю. Не с чьих-то слов, сам стал свидетелем. Савву Ивановича арестовали в сентябре прошлого года. Захожу я в те поры к Коровину с каким-то незначительным делом и вижу необыкновенную картину: сидит наша артистическая личность на полу, перед ним громадный баул, наполненный всяким хламом  -  бельё, лоскуты парчи, книги, бумаги. Ну, Вы наверняка видали, как у Константина Алексеевича в хозяйстве заведено: свалить все житейские принадлежности в одну кучу, а после вытаскивать из неё нужное по мере надобности  -  хоть гребень, хоть рубашку, хоть ваксу для ботинок. И вот сидит он возле изрядной горы барахла, нервно в бауле роется. Выудит письмо или записку, бегло прочтёт, разорвёт  -   и в печь. А сам бледный, испуганный.

  -  Что случилось?  -  спрашиваю.

  -  Ужас!  -  отвечает.  -  Ещё вчера вечером Савву Ивановича арестовали и посадили в тюрьму! Надо скорее уничтожить все его письма и записки. А ну как обыск? Как раз и попадёшь в узилище с ним за компанию! Я и не знал, что Савва Иванович такой жулик!

   Мария Васильевна печально склонила голову, а Бондаренке отчего-то захотелось опустить глаза. Было ему стыдно и тошно, словно не Коровин, а он сам в позорной спешке уничтожал письма Мамонтова. Помолчав, архитектор тихо  произнес:

  -  Совсем не сахар, доложу я Вам, убеждаться, что твой хороший знакомый  - обыкновенный трус и дезертир.

  -  Насколько мне известно,  -  осторожно промолвила Мария Васильевна,  -  о переходе в Императорские театры Фёдор Иванович и Константин Алексеевич договорились ещё до ареста Саввы Ивановича.

  -  И что? Это их оправдывает?  -  вскинулся Бондаренко.  -  А вы знаете, как это произошло? Не открыто и честно, а втихаря за спиной Мамонтова в Императорские театры перебежали!

  Мария Васильевна молча и вопросительно смотрела на Бондаренку. Он чувствовал, что его уже несёт по кочкам, но остановиться был не в состоянии:

  -  Если бы они сделали это по-людски! Так нет! Простите великодушно, Мария Васильевна, за горячку, но сил нет спокойно об этом рассуждать! Необозрима подлость человеческая! Что? Вы негодуете? А как иначе назвать то, как было дельце обстряпано? Судите сами. Седьмое декабря. Премьера в Частной опере. Триумф и «Бориса Годунова», и господина Шаляпина. Безусловно, триумф заслуженный. Недели не прошло  -  Шаляпина пригласил на завтрак в «Славянский базар» господин Нелидов, ловкий помощник господина Теляковского. Того самого, что сейчас Императорскими театрами заправляет. Дорогие вина, изысканные яства, комплиментов и славословий Фёдору Ивановичу  -  с три короба. Никаких неподобающих предложений, Боже упаси! И как расстаться хорошим людям после удавшегося застолья? У Нелидова  -  идея: «А не поехать ли нам к Теляковским?» Сказано  -  сделано. У Теляковских банкет продолжился. Шампанское  -  рекой, панегириков, дифирамбов  -  море разливанное. Гурли Логиновна**11 щебечет: «Ах, Федор Иванович! Я сплю и вижу, когда сцена Большого театра, озарится и засверкает декорациями Вашего товарища, Константина Алексеевича. Я влюблена в искусство господина Коровина! Он ведь друг Вам? А Вы, несравненный Фёдор Иванович, божественными звуками Вашего голоса укротите это многоярусное, многоглазое, строптивое чудовище  -  зрительный зал, и оно покорится, замрёт от восторга и падёт к Вашим ногам!» А Теляковский, как бы невзначай, заранее заготовленный контрактик подсовывает. На три года. И суммы в нём  -  невиданные. Тут и взыграло у Феденьки ретивое. Начал было подписывать, да спохватился. Чего ж одному-то пачкаться? «У меня,  -  говорит,  -  условие. Принимайте со мной и Коровина.**12 Давно ему пора иметь под рукой всё, что надобно большому художнику, а не объедки со стола Мамонтова!» На том и порешили. Но и это ещё не вся подлость! Они сговорились держать контракт в тайне до вступления в юридическую силу,  до самой осени девяносто девятого года.   

  -  Вы рассказываете, словно всё произошло при Вас,  -  растерянно и огорчённо проговорила Мария Васильевна.

  Бондаренко очень хорошо её понимал. Он и сам долго не мог поверить   в столь вероломный поступок ближайших сподвижников Мамонтова. 

  -  На театре закулисные интриги в секрете долго не удержать,  -  буркнул он, злясь больше на себя, что затеял этот разговор, чем на предприимчивых изменников. Но ничего не попишешь: сказал «Аз», говори и «Буки»...  -  Савва Иванович узнал о предательстве уже в конце января. Говорили мы с ним. Переживал он очень: «Что ж поделать? Видно, для Феденьки на Частной опере свет клином не сошёлся. Плохо ли, что Шаляпин желает для себя иной участи, иной славы, иного звания? Желает быть первым уже в Императорских театрах и ещё множество чего иного: домов, шуб, выездов, сплетен, разговоров о нём и при дворе, и в царской семье. И восторгов, восторгов! И Костенька вслед за ним... Эх...» **13

  Бондаренко безнадёжно махнул рукой и замолчал. Излил душу, ничего не скажешь... И Марию Васильевну расстроил, и самому легче ничуть не стало. Он чувствовал себя совершенно опустошённым.

  Мария Васильевна, добрая душа, утешающе коснулась его рукава:

  -  Савва Иванович без поддержки не остался. Кабы тюремная администрация не ограничивала  -  у него отбоя от посетителей не было бы.  Сестра, Наташа, мне писала, как Василий Дмитриевич его в тюрьме навещал. Добился свидания в первые же дни заключения.

  -  Да?  -  оживился Бондаренко.  -  Про Василия Дмитрича мне известно. Иного от него никто и не ожидал. Он с октября хлопотал о коллективном письме, собирал подписи художников  -  кого Савва Иванович привечал. Иные из них высоко залетели! «Надобно,  -  говорит,  -  чтобы весь свет встрепенулся! Царь, высокие сферы, общество. Словом, вся Россия. Мамонтов для неё хороший сын. А мы что же молчим?» Как полагаете, господин Коровин подпишет это послание?**14 Ну, да Бог с ним и с его подписью. Прошу Вас, расскажите, что Вам сестрица сообщила? Я ведь аккурат в конце сентября в Париж укатил, встречать нашу приплывшую деревню...

  -  Весёлого мало,  -  вздохнула Мария Васильевна.  -  У Саввы Ивановича легкие смолоду некрепки. В тюрьме ему сразу худо сделалось. Он прошение подал следователю  -  заменить тюремное заключение домашним арестом. Написал в обращении: «Не станет ли бесполезным моё одиночное заключение, если условия пребывания здесь  -  верный шаг к могиле?» 

  -  И что?  -  подался к ней Бондаренко, хотя и без того ему было известно, что Мамонтова выпустили из тюрьмы под домашний арест всего с месяц назад.

  -  Эту просьбу о пощаде следователь удостоил ответом. Дескать если подследственный желает лечиться, то может быть переведён в тюремную больницу,  -  в сердцах ответила Мария Васильевна. Что бы там она ни имела против Мамонтова, она ему сочувствовала не менее горячо, нежели Илья.

   Архитектор выдохнул сквозь зубы и проглотил ругательство.

  -  Впрочем, надо знать Савву Ивановича!  -  тут же добавила Мария Васильевна с несколько нарочитой бодростью. Видно, с лёкостью прочла все невысказанные слова на физиономии Бондаренки и сочла своим долгом малость утешить.  -  Василий Дмитриевич  в камеру зашёл, смотрит  -  и глазам не верит. Мамонтов не отчаянью да тоске предаётся, а лепит из глины бюст одного из конвоиров! И до чего ж похоже получается! Они даже обняться не сразу смогли  -  у Саввы Ивановича руки перепачканы были. А ведь накануне у него обморок с удушьем случился...

  -  Он такой  -  наш Савва Неистовый! Рассказывали  -  он и в камере ухитрялся постановкой «Ожерелья» **15 руководить,  -  Илья с большим трудом, но выдавил подобие кривой ответной улыбки.

  -  Да, знаю, Наташа писала,  -  вздохнула художница. Бондаренковские гримасы нимало не ввели её в заблуждение.  -   Вам, должно быть, известно, что декорациями к постановке занимались Василий Дмитриевич и Константин Алексеевич? Поленова Савва Иванович попросил, а Коровин  -  сам вызвался.

  -  Как это Коровин насмелился с мамонтовским театром дело иметь? После сожженных писем-то?  -  не поверил Илья.  -  Грехи замаливал?

  -  Ну, насмелился же! В конце-концов, важен результат,  -  резонно заметила Мария Васильевна.  -  Декорации получились  -  чудесные. А в феврале он ненадолго возвращался в Россию и вместе с Валентином Александровичем Савву Ивановича в тюрьме навестил.

  -  Слышали, как же! Господин Коровин в красках то посещение расписал!  -  неохотно признал Бондаренко.  -  Всё плакался, что Савва Иванович на него и не взглянул, говорил только с Серовым. Привык, что всё ему с рук сходит. Что за человек! Сделает подлость, и сам знает, что сделал  -  а оправдывается: «Я ведь только немножко! Что с меня, художника, взять?»  Вы наверняка слыхали, и не раз, как он на Бенвенуто Челлини кивает: дескать, гений был, а людей убивал! И всё-то у него  -  «немножко». Удобно придумано, правда?

  -  Вы очень против него ожесточены,  -  удручённо обронила Мария Васильевна.

  -  А вы тоже полагаете, что таланту всё дозволено?  -  обвиняюще выпалил Бондаренко.  -   Что он выше устаревших понятий о том, что хорошо, что плохо? Что в порядке вещей пренебречь грехами его владельца и всё ему прощать? 

  -  А Вы находите, что вина его непростительна?  -  с той же завидной выдержкой терпеливо и ровно отозвалась госпожа Якунчикова.  -  Мне кажется, надобно не рубить с плеча, а принять во внимание характер Константина Алексеевича.

  -  О да, Коровин  -  человеческий тип, что, при всей бесхарактерности, неотразимо действует на воображение!  -  едва не вскричал Бондаренко в возмущении, но вовремя спохватился и понизил голос.  -   И он вовсю этим пользуется: что бы он ни содеял, он не оставляет места для долгой обиды!

  -  Но не в Вашем случае?  -  проницательно  отметила Мария Васильевна.

  -  Вы полагаете, что я норовлю выставиться большим роялистом, чем сам король? Да, верно,  -  сознался Илья,  -  сам Савва Иванович удивительно незлобив даже к самым явным своим недоброжелателям. Он избегает упоминать о людях, которые причинили ему боль и зло. Он просто от них отходит, говоря: «Не требуйте благодарности, чтобы не получить вражды». А мне за него обидно! Коровин и теперь Мамонтову письма из Парижа строчит, на жизнь жалуется. Дескать, бедного художника все обижают!

  -  Илья Евграфович, будет Вам горячиться,  -  увещевала Мария Васильевна.  -  В конце концов, Константин Алексеевич от Саввы Ивановича не отступился, по большому-то счёту. После свидания в тюрьме он поехал в Петербург на встречу с Витте  -  отчитываться, как проходит подготовка к парижской выставке. И говорил с ним о Савве Ивановиче.

  -  Допросила мышка кошку,  -  проворчал Бондаренко.  -   Ту встречу господин живописец без конца поминает. Удивляется, что Витте о причинах ареста Мамонтова не знал. Верит в это. Или делает вид, что верит? Вы верно заметили  -  очень уж наш Константин Алексеевич серьёзных споров и ссор не любит и сильным мира сего возражать опасается. Что поделать, он у нас  -  не орёл. Слышали, как он изображает, как Витте сказал ему напоследок: «Что поделать, сердца нет...»? Каково лицемерие, а?

  -  Господи, Вы готовы подлость господина министра на Константина Алексеевича переложить!  -  возмутилась госпожа Якунчикова.  -  Тут-то он  -  всего лишь зеркало.

   -  Всего лишь?

   -  Ну, пускай будет  -  талантливое зеркало!  -  еле заметно улыбнулась художница.

  -  Угу,  -   саркастически одобрил Бондаренко.  -  Как в сказке: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: Кто на свете всех подлее?»

  -  К слову сказать, с министрами о тюремных сидельцах беседовать  -  тоже изрядная смелость требуется,  -   Мария Васильевна твёрдо держалась своей линии.

  -  А Серов к самому царю обратиться не побоялся!  -  возразил Бондаренко.  -   Его Величество как раз позировал Валентину Александровичу для портрета. Наш бесстрашный  Антон взял и расписал самодержцу во время сеанса ужасающее положение Мамонтова.  Рассказал, как сожалеют все художники о его печальной участи. Царь заверил его, что уже дал распоряжение освободить Савву Ивановича из тюрьмы до суда. И Мамонтова отпустили домой!

  Мария Васильевна только печально улыбнулась на очередной выпад. Впрочем, молчаливое сожаление охладило Бондаренку лучше любой отповеди. Вот уж, право, нашёл, с кем вздорить, и по какому поводу!

  -  Виноват, Мария Васильевна,  -  покаялся он искренне.  -  Что-то я развоевался не в меру. Прошу, не взыщите строго, хотя и нет мне прощения.

  -  Оставьте,  -  отмахнулась невольная исповедница.  -  Мудрено не понять, насколько к сердцу вы приняли злоключения Саввы Ивановича.

  -  А как же иначе? -  вновь встрепенулся Бондаренко.  -  В доме на Садовой и я получил своё подлинное художественное крещение. Многому я научился возле Саввы Ивановича, но прежде всего я научился работать. Никогда не забыть мне те драгоценные дни, что провел я рядом с Мамонтовым. Ах, как удивительно, как чУдно было детище Саввы Ивановича  -   мир художников и творцов вокруг него! Много их было, этих дней, полтора года почти, а кажется  -  промелькнули в единый миг. Признаться, завидую я Вам, Мария Васильевна. Вам довелось стать частью этого мира гораздо, гораздо раньше меня...

  -  Да. Гораздо раньше. Оттого и знаю, что мир этот разительно изменился противу прежнего,  -  медленно ответила Мария Васильевна, словно решая  -  откровенничать ли дальше?

  Бондаренко впился в неё взглядом, ясно сознавая, что если она замолчит, оставит то, о чём сейчас думает, при себе, никакие законы вежливости не смогут удержать его от  неделикатных  вопросов. Но ему настоятельно требовалось знать, что она имеет в виду!

  Наверно, его смятение вновь слишком явственно отразилось на его же физиономии, потому как Мария Васильевна понимающе взглянула на него и промолвила:

  -  Раньше, в самом начале, и Абрамцево, и Садово-Спасская в Москве были общим домом Саввы Ивановича и Елизаветы Григорьевны. Воистину, гнездо семьи Мамонтовых, куда хозяева вместе собирали обездоленных слетков-сирот от искусства, отогревали их и взращивали. Они вдвоём создали благословенную среду, в которой все чувствовали себя легко и свободно. В их доме каждый мог найти приют и участие, мог отдохнуть душой. «Мы»  -  говорила о себе дружная чета Мамонтовых. Теперь же... Вы, Илья Евграфович, вошли в этот круг, когда этого «мы» уже давно не стало. 

  Бондаренко задохнулся. Вот оно, то, что печалит Марию Васильевну больше, нежели участь Саввы Ивановича... То, на что он сам старательно закрывал глаза, безоговорочно приняв Мамонтова и восхищаясь им.

  Архитектор считал ниже своего достоинства прислушиваться к пересудам московских обывателей. А «общественное мнение» Златоглавой настойчиво твердило: «Миллионщик Мамонтов держит оперу ради своей пассии  -  певички Татьяны Любатович!» Публика, сладострастно сплетничая, не прощала приме Частной оперы счастья, украденного у законной жены, а Мамонтову  -  неподобающего деловому человеку открытого увлечения театром. Эка невидаль  -  содержанка из певичек! Да каждый второй купчина кордебалеты содержать готов, хватало бы средств! Но просаживать состояние на театральные прихоти  -  этакое, судари мои, из ряда вон! «А не устроить ли над ним опёку, над умником стоеросовым?»  -  поговаривали солидные люди.

  Положение, что ни говори, не красило кумира Бондаренки. Впрочем, сам архитектор видел воочию, что вовсе не любовь к женщине заставляла Мамонтова сражаться за театр, ввергавший его в жестокие убытки  -  поговаривали, что год содержание театра, а затем  -  антрепризы, стоил предпринимателю миллионов. Мамонтов не мог расстаться со своей мечтой: театр он создавал ради русской музыки, русской оперы, русских голосов.

  И всё же порой не получалось отгораживаться от очевидного: в жертву своей мечте вместе с деньгами Савва Иванович приносил и собственную семью. В ближнем круге не нашлось бы человека, не ценившего человеческие качества Елизаветы Григорьевны. С её стороны сил и стараний в устроительство абрамцевского сообщества было вложено неисчислимо. Это её доброта и нравственная чистота влекла обделённых судьбой в Абрамцево. Это её тихое слово, ласковая улыбка, грустные, желающие доброго глаза поддерживали и направляли смятённых и неспокойных. Это она создавала приветливый, гостеприимный дом, этот художественный цветник, в котором любой росток получал необходимый ему уход и полив. 

   Молодецкие увлечения Саввы Ивановича резкого разрыва в семье не повлекли. Развестись  -  значило бросить тень на детей, ославить подрастающих, заневестившихся дочерей. Обманутая и преданная, Елизавета Григорьевна смирилась и молча несла свой крест. Но предательства старых друзей дома она не знала. Для них Абрамцево и дом на Садово-Спасской по-прежнему оставался миром, построенным Саввой Ивановичем и Елизаветой Григорьевной вдвоём. Увлечение Мамонтова оперной дивой друзья воспринимали, как постыдное несчастье. О нём молчали. При Бондаренке пути супругов уже категорически разошлись по разным направлениям: у Саввы Ивановича железные дороги, театр и очаровательная госпожа Любатович; у Елизаветы Григорьевны  -  Абрамцево, кустарные мастерские, деревенская школа с больницей и  -  молитвы и службы в абрамцевской церкви, которую они так дружно, с таким воодушевлением возвели когда-то вместе. Бывшее для глубоко религиозной Елизаветы Григорьевны жизненно необходимой потребностью, для Саввы Ивановича строительство храма стало всего лишь очередным пройденным этапом, к которому он потерял интерес, едва осуществив этот проект.

  Оазис искусства в усадьбе лишился освежающего, весёлого, плодотворного дождя, коим был для него хозяин, Савва Великолепный.

  -  Поверьте, я вовсе не намерена развенчивать в Ваших глазах господина Мамонтова,  -  помолчав, вновь заговорила Мария Васильевна.  -  И участь Елизаветы Григорьевны печалит меня прежде горестей Саввы Ивановича совсем не потому, что мы с ней родственницы. Но Вы и сами должны были оценить, что это за женщина. Уж одно то, что она одной из первых навестила мужа в тюрьме, о многом говорит.

  Как же права Мария Васильевна! Особенно, если учесть, что от госпожи Любатович Савва Иванович сочувствия и поддержки не дождался. Примадонна предпочла отмежеваться от потерпевшего крах миллионщика и театрального патрона. А сестрица её, госпожа Винтер, фиктивная хозяйка Частной оперы, воспользовалась моментом: исхитрилась отхватить в собственность драгоценное имущество театра. Богатейшую нотную библиотеку, редчайшие клавиры старинных опер, собранные Саввой Ивановичем; чудо и сказку, созданные Васнецовыми, Поленовым, Коровиным, Левитаном, Врубелем — декорации, рисунки костюмов и сами костюмы, всю бутафорию, реквизит — иногда очень дорогой, теперь  Частная опера для своих постановок могла получить только напрокат, за самую безбожную плату. Бондаренко очень сомневался, что подобную махинацию провели без ведома Татьяны Спиридоновны.

  Как тут рассудить, кто из близких причинил Мамонтову больше боли? Чья вина непростительней? Чей поступок более вопиющ?  Одно несомненно  -  истинные друзья и близкие  -  такие, как господин Поленов и госпожа Мамонтова, и впрямь познаются в беде. 

  А Мария Васильевна, словно по лицу читая, снова заговорила доверительно и мягко:

  -  Я понимаю, что Вы всё ещё пребываете под первым, ошеломляющим впечатлением, которое производит Савва Иванович. Им очень сложно не восхититься, не увлечься. Ему всё надо видеть, везде поспевать, мчаться, бежать, пировать, петь, скоморошничать, шутить без оглядки и без разбору с кем  -  что порой глупо и по-ребячески. И планов у него уймища, и все-то на особый манер, по-своему. Как тут не очароваться? А теперь подумайте и признайтесь честно: возможно ли эти качества соотнести с Константином Алексеевичем?

  Бондаренко молчал в изумлении. А и верно  -  похожи они, Савва Иванович и его любимец. И брызжущим талантом, и обаянием, и темпераментом, и отношением к искусству, и несомненное сходство характеров имеется.   Может, оттого и стал Коровин так дорог Мамонтову? Может, оттого и горько, что одна родственная душа предала другую?

  Если на то пошло, даже в их нынешней семейной жизни прослеживается нечто общее.

  Претворяя на бумаге замыслы Коровина по Кустарному павильону, Бондаренко целыми днями пропадал в мастерской художника на Малой Димитровке и волей-неволей познакомился с многочисленными посетителями Константина Алексеевича. Временами квартира Коровина представляла из себя какой-то съезжий двор. Кто там только не бывал: многочисленные друзья-приятели Коровина, приятели приятелей, знакомые и незнакомцы. Изредка заходила и Анна Яковлевна, гражданская жена Коровина, очень видная, красивая женщина.  Жили они раздельно, их супружеская жизнь была покрыта тайной.

  Когда-то черноволосая красавица-хористка в бессловесных ролях украшала собой толпу статистов в постановках Частной оперы. Там они с Коровиным и сошлись. Шестнадцатилетняя певичка родила Коровину сына, да тот не зажился на свете. С тех пор и тянулась вялотекущая связь.

  Странным и печальным был этот брак. Коровин не изменил ни жизни своей, ни характера, оставаясь свободным, доступным всем течениям, всем ветрам и увлечениям Дон-Жуаном и после рождения второго сына. Лёшу он обожал, а жена вызывала у него сплошное раздражение.  Анна Яковлевна любила супруга беззаветно, безропотно сносила все его чудачества и выходки, а тот норовил сбежать, прежде всего  -  в радость суматошной театральной работы. Никогда Коровин не вспоминал о супруге в её отсутствие, и лишь однажды Бондаренко случайно услышал обрывок его разговора с Серовым. «Семейная жизнь много силы берёт у художника,  -  жаловался Коровин,  -  Те серые будни, кои она даёт, не настраивают на работу. Всё ложь, обман, насилие, приставанье, усталость, позы, лень, презрение ко всему, чем я занят...»

  -  Боюсь, обида за Савву Ивановича мешает Вам взглянуть на вещи непредвзято. Не судите опрометчиво, Илья Евграфович,  -  продолжала тем временем Мария Васильевна.  -  Вот, хотя бы: многие ставят в упрек Константину Алексеевичу ту видимую лёгкость, с которой он к жизни относится.

  Бондаренко воззрился на собеседницу едва ли не с возмущением. Видимая лёгкость? Видимая?!! Это у того-то, кто живет  -  ровно порхает от одного цветка удовольствия к другому?  Но его боевой задор нимало не смутил Марию Васильевну. Она усмехнулась чуть иронически и подтвердила:

  -  Да-да, вы в своих сетованиях совсем не одиноки! Сколько мне доводилось слышать высказываний иных персон, в том числе и близких его товарищей! Дескать, легкомысленный он человек, увлекающийся, мало трудолюбивый! И «пота» в картинах он боится, и по искусству скользит с ветерком, а сосредоточиться ни на чём не в состоянии. И всё-то этому таланту Божьей милостью даётся играючи, шутя: что пожелает, то и возьмёт! Легко и беспечно идёт он по жизненному пути, и ничего-то нет для него тяжкого и безотрадного! И жизнь-то его совсем не треплет, этого всеобщего баловня! Признайтесь, Илья Евграфович: есть ли в этом списке что-нибудь, в чём бы Вы его не корили?

  -  А я и не отказываюсь от своих суждений,  -  проворчал Бондаренко несколько смущённо. Неужто сдержанность настолько ему изменяла, что  его отношение к Коровину не не представляло ни малейшего секрета для Марии Васильевны?

  -  И если я скажу, что с Константином Алексеевичем не всё так очевидно, что он обладает большим чутьем,  что его трудно обмануть, что он много думает, и ещё больше чувствует  -   чувствует настоящее, истинное  -  Вы отнесётесь к моим словам скептически?

  -  Безусловно, нельзя не признать  -  есть в господине Коровине чуткость к гармонии, дар и полёт,  -  уступил Бондарёнко, соглашаясь с неоспоримым фактом.  -  Но всё это настолько перемешано со всячинкой... Какая-то невероятная смесь хорошего с «так себе». И всё-то в нём живёт, копошится, цветёт и процветает! Коровин  -  это воплощение счастья жизни!

 
  -  Что с Вас взять, если даже те, кто считает Константина Алексеевича близким другом, знают его поверхностно? Оттого и судят о нём превратно,  -  вздохнула Мария Васильевна.  -  Немногим известно, что в судьба его отнюдь не одними розами цветущими полна. Шипов там тоже предостаточно, как и крутых поворотов и трагических событий.

  С минуту она помолчала, прислушавшись к фиоритурам коровинского пения. Словно доказывая наглядным примером утверждения Бондаренки, художник-артист самозабвенно наслаждался мелодией очередного романса и звуками собственного голоса. Илья покосился на вдохновенного певца, а потом, адресуясь к Марии Васильевне, скептически поднял бровь. Сомнительно, что ей удастся найти достаточно основательные аргументы для подтверждения своего мнения!

  Госпожа Якунчикова лишь печально улыбнулась, перехватив его иронический взгляд:

  -  Нелегко без промедления в это поверить, верно? Но сперва выслушайте, прошу Вас! В сущности, в том, что я сейчас расскажу, нет никаких тайн. Константин Алексеевич родился в очень состоятельной купеческой семье. Дед его разбогател на ямском промысле. Во внуках он души не чаял, и баловал их безмерно. Жизнь была чудесна и безоблачна. Но незадолго до кончины деда всё как-то неожиданно и стремительно изменилось: Коровины разорились. Как раз на тех путях, где они держали тракт, началось железнодорожное строительство. Отец братьев Коровиных не справился с резкой переменой участи от богатства к нищете  -  а Коровины по-настоящему бедствовали,  -  и покончил жизнь самоубийством. Как Вам кажется, могло ли этакое событие пройти бесследно для восприимчивой натуры молодых людей? Вы знакомы со старшим братом Коровина. Константин Алексеевич утверждает, что он  -  живой портрет их отца, и по характеру, и по внешности. Вправе ли мы упрекать младшего брата за то, что он  -  пусть и благодаря лёгкому характеру и весёлому нраву,  -  нашел лекарство от потрясений юности, когда старшему брату это не удалось? Конечно, счастливый склад натуры Константина Алексеевича стал ему подмогой. Умеет он увидеть радость в жизни. И эта способность стала средством успокоить боль, отогнать страх, жить дальше и вопреки всему быть счастливым. Несмотря на лишения и страшную нищету, на людях он всегда был весел и бодр и пел ликующие гимны жизни, природе и искусству.

  Мария Васильевна замолчала, давая Бондаренке возможность осмыслить услышанное и высказать новые возражения, буде такие возникнут. Но он безмолвствовал, потому как рассказ госпожи Якунчиковой требовалось обдумать основательно.

  -  И последнее, что я имею сказать об этом предмете,  -  не дождавшись ответа архитектора, промолвила художница.  -  Знаете, кто разорил семейство Коровиных?   

  Бондаренко замер, предчувствуя, что сейчас услышит нечто, что может сильно изменить сложившуюся у него картину мира. И он не ошибся.

  -  Железнодорожная ветка, отправившая ямщицкий тракт в прошлое, принадлежала отцу Саввы Ивановича,  -  заключила Мария Васильевна свою адвокатскую речь в защиту Коровина.  -  Не кажется ли Вам, что Судьба  -  необычайно своенравная и насмешливая дама?

  Бондаренко не нашёлся с ответом даже на эту расхожую философическую сентенцию.

  -  Не поймите меня превратно,  -  добавила Мария Васильевна.  -  Поступок Константина Алексеевича я, безусловно, не приветствую. Но и судить его не возьмусь. В своих бы прегрешениях разобраться...

  -  Помилуйте, Мария Васильевна!  -  запротестовал очнувшийся от некоторого ступора Бондаренко. С душевным сумбуром он разберётся позже. А его виновнице ни к чему на себя напраслину возводить!   -  О каких грехах речь? Не наговаривайте на себя!

  Мария Васильевна ничего не ответила, лишь отчего-то украдкой бросила виноватый взгляд на Анну Викторовну.       

   Анну Викторовну? Ну и ну! Хорош хозяин вечера! В пылу нежданных откровений совсем позабыл и о своих обязанностях, и об остальных гостях! Вон и Лиза поглядывает на него укоризненно...  Похоже, она уже отчаялась привлечь его внимание. Особенно неловко за свою вопиющую забывчивость перед четою Штольман, ставшей невольным свидетелем не слишком подобающего обсуждения одного из присутствующих...

  Бондаренко торопливо огляделся. Надо же так увлечься разговором, чтобы не заметить, что Главный Артист и Художник Всея Парижской Выставки успел сменить амплуа! То ли петь притомился, то ли совесть пробудилась, и подсказала, что аккомпаниатору передышка требуется.  Так, или иначе, но Лиза сидела у стола с чашкой чая, а Коровин пристроился у подоконника. От вокальных экзерциций он перешёл к экзерцициям словесным  -   своим необыкновенным россказням.   

  Бондаренко поймал себя на чувстве некоторого стеснения: что-то мешало без помех   думать о Коровине в прежнем ключе. Отчего бы? Марии Васильевне удалось перетянуть Илью в стан безоговорочно сочувствующих блистательному художнику? Нет, это вряд ли. Но прежнее ожесточение заметно смягчилось. Впрочем, недосуг сейчас разбирать тонкости в движениях собственной души. Лучше послушать, что там плетёт этот очаровательный враль?

 
  -  … И вот вваливаются наши мужички в эту гостиную всей артелью  -  в тулупах, в валенках,  -  вдохновенно живописал Коровин.  -  Шапки, разумеется, сняли. Лица у всех красные, головы причёсаны, прованским маслом густо смазаны. Красавцы! Вошли этак гуртом, потолкались, встали чинно. «А мы к вам,  -  говорят,  -  Христа прославить позвольте!»

  О чём это он? А, верно про то, как плотники в день Рождества после обедни в русской церкви пришли поздравить Бондаренку со светлым праздником.

  -  Смотрю  -  озираются, икону глазами ищут. Не нашли. Пожевали губами недовольно, да как грянут истово: «Рождество твоё, Христе, Боже наш...» Душевно так поют, старательно, громко! Из квартиры , что рядом, соседи прибежали, неслыханное славословие послушать. В дверях консьерж ошивается  -  глаза по пятаку, лопочет что-то по-французски, руками плещет. Видать, не доводилось раньше на парадной лестнице тулупы с валенками лицезреть. 

  Как и любую другую, эту сцену Коровин тоже изображал талантливо, с огоньком, не упуская ни одной комической подробности. Бондаренко с привычной досадой почувствовал, что, вопреки его воле, улыбка неудержимо просится наружу.

  -  Поздравили мужички с праздником, Елизавета Александровна их чаёвничать усадила. Селестина, наша почтенная кухарка, испугалась сперва. Ну, ещё бы: экое диво невиданное для пожилой мадам  -  ватага русских плотников! А те расселись осторожненько, выудили из карманов по лафитничку родимой беленькой, да намахнули. И откуда только взяли? Из России везли да к празднику берегли, не иначе! Сыром и бисквитами закусили и сидят, довольные, разомлевшие.

  Коровин развалился на подоконнике, как в кресле, нимало не смущаясь тем, что в тесноте мнёт и  ломает листья чахлого цветка, не в первый раз претерпевавшего от актёрской игры господина оформителя. До цветов ли, если собственные враки увлекают пуще нежно любимых охоты и рыбалки? 

  Справедливости ради следовало признать, что на сей раз Коровин не слишком отклоняется от истины. Если он и приносил некоторые достоверные детали в жертву вымыслу, то исключительно для красоты словесной картины и большей занимательности.

  Спектакль одного актёра, весьма натурально и метко изображавшего каждого участника Рождественского чаепития, шёл полным ходом:

  -  Селестина видит, что хозяева оригинальным гостям очень рады. Ну и рассудила: стало быть,  и ей надобно их приветить. Побежала за фиалками, которые Елизавета Александровна к празднику заказала, принялась перед плотниками расставлять. «Что это?  -  удивляется десятник Вилков.  -  Мы эфтого не употребляем. Чай, не коровы!» А Селестина смотрит на огромные валенки, что по ковру топчутся, и вздыхает. Надо полагать, за ковер переживает  -  не продавили бы, не запачкали! Поди, отчисти его потом!

  Коровин умело подводил зрителей и слушателей к кульминации:

  -  Стали мужички прощаться. И тут Вилков Селестину в самое сердце поразил. Пятки сдвинул, встал навытяжку и говорит любезно: «Адью!» А вдобавок, стервец этакий, воздушный поцелуй почтенной даме послал!

  Тут Коровин, изображая десятника, для пущей выразительности экспрессивно взмахнул рукой  -  и сшиб цветочный горшок. Окно по случаю хорошей погоды стояло открытым,  и несчастный цветок вывалился наружу.  Об окончании недолгого полёта возвестил тонкий звон разбитого стекла.

   Что за слон в посудной лавке! Умудрился разбить стеклянную крышу внутреннего светового дворика! Вот, не было печали, там же хозяйка дома столовую себе устроила...

  Растерявшийся Коровин тоже это сообразил и побледнел от испуга. Поспешно подбежав к Бондаренке, он зашептал ему на ухо громко и отчётливо:

  -  Вот незадача! Чёрт его знает, а ну как я там башку кому-нибудь расшиб? Илья Евграфыч, уладь как-нибудь, а?

 
  Не замедлила явиться разгневанная хозяйка. К счастью, сразу выяснилось, что ничья башка не пострадала.  Лиза увлекла оскорблённую в лучших чувствах мадам Боссэ в соседнюю комнату и прикрыла дверь. Когда обе дамы снова появились в гостиной, страсти были утихомирены. Успокоенная домохозяйка  величественно удалилась, а Лиза, проходя мимо, шепнула Бондаренке:

  -  Всё уладилось. Но придётся заплатить за ремонт стеклянного перекрытия.

  Бондаренко подавил вздох. Хорошо хоть, что не придётся выкладывать деньги из собственного кармана: квартиру снимал комиссариат, ему и рассчитываться. Господин Коровин уже изрядно увеличил квартирные расходы, перебив за прошедшие месяцы гору посуды и запачкав светлые ковры-обюссоны  везде, где ступала его нога. А у себя в комнате ухитрился чернилами ковёр облить.

  Тем временем нарушитель относительного спокойствия, как ни в чём не бывало пристраивался у рояля в ожидании аккомпаниатора, делая в сторону Лизы приглашающие жесты. Что, инцидент с горшком не отбил охоты к выступлениям?

  Нет, всё ему, как с гуся вода. Коровин и впрямь собрался петь снова. Лиза, пошептавшись с ним, вновь уселась за рояль, и с первых тактов вступления Бондаренко узнал арию Гремина из «Евгения Онегина».

  Помнится, в одном из своих блестящих словесных этюдов Коровин расписал, как его друг Шаляпин объяснился с помощью этой арии со своей будущей женой, Иолой Торнаги, не знавшей ни слова по-русски. На репетиции «Онегина» он вышел при полном параде в генеральском мундире, со шпагой у бедра и спел:

   -  Онегин, я клянусь на шпаге  -
       Безумно я люблю Торнаги.

  Савва Иванович, с благословения которого выступил Шаляпин, поддержал своего любимца и перевёл признание недоумевающей Иоле.

  Неужто неугомонный лицедей Коровин, вдохновлённый примером своего закадычного приятеля, снова затеял очередное завуалированное объяснение в любви к Анне Викторовне, да в присутствии мужа? Неймётся ему дёргать тигра за усы! На что он рассчитывает, этот легкомысленный паршивец? На выдержку и долготерпение господина Штольмана? На месте Константина Алексеича Бондаренко поостерёгся бы полагаться на материи, несомненно, присутствующие, но явно не беспредельные! И не остановишь его никак  -  он уже вовсю выпевает начало арии:

  -  Любви все возрасты покорны,
     Её порывы благотворны.
     И юноше в расцвете лет, едва увидевшему свет,
     И закалённому судьбой бойцу с седою головой.**16

  Воздух в гостиной точно сгущается вокруг троих людей. Противу ожидания, на сей раз Коровин пристально глядит не на Анну Викторовну, а на Якова Платоновича. О, как верно, как точно соотносится с господином Штольманом последняя, только что пропетая строка!  Нет никакого сомнения: Коровин напрямую к нему обращается!

Что движет им в этом дерзком порыве? Зависть к тому, кто обладает недоступным сокровищем? Отчаяние безнадёжно проигравшего?  Желание бросить напоследок отрытый вызов законному владельцу драгоценности перед лицом прекрасной дамы? А с чувствами самой дамы он посчитался?

  Казалось бы, за прошедшие недели давно пора было бы усвоить: Коровин может рассчитывать исключительно на дружеское, без амикошонства, отношение со стороны госпожи Штольман и её деятельную помощь в работе по оформлению выставки. Во всяком случае, для Бондаренки, которому недосуг было пристально следить за перипетиями увлечения Коровина, но пришлось стать невольным свидетелем, это был непреложный, достоверный факт. Ни разу Анна Викторовна не подала виду, что примечает и принимает многочисленные авансы господина Коровина; ни на йоту не отступила от взятого с первой встречи тона. Даже сейчас она может  посостязаться во внешней бесстрастной невозмутимости со своим супругом и смотрит куда угодно  -  на сложенные на коленях руки, на соседку, Марию Васильевну, а чаще всего коротко взглядывает на мужа,  -  но не на певца. 

  Отчего Бондаренко вообразил, что Коровин смирился? Оттого, что, вне всякого сомнения, относясь к Анне Викторовне с небывалым для него уважением, тот попридержал свои порывы и не навязывался в открытую? И какая муха его укусила? Но сейчас он поёт:

   -  Онегин, я скрывать не стану  - 
      Безумно я люблю Татьяну...   

  -  и, вскинув голову, смотрит Якову Платоновичу прямо в глаза. И кажется Бондаренке, что Коровин искренен в своем признании. Нет, он не бросает вызов сопернику. Он честно и открыто признаётся в своём чувстве. В этот миг он свято верит, что любит Анну Викторовну с той же страстью и глубиной, с какой любит свою Татьяну седой генерал...

  -   Тоскливо жизнь моя текла,
      Она явилась и зажгла,
      Как солнца луч среди ненастья,
      Мне жизнь и молодость, да, молодость и счастье.

  Он и вправду воображает, что поёт о себе, о своей тоскливой жизни? Но мало ли что не сотворишь под влиянием минуты! Как знать, что будет, когда пройдет она, и упоение звуками волшебной музыки и собственного голоса, хмель очарования вниманием прекрасной женщины схлынут, и действительность заявит свои права? Никто не скажет...

  Нет, решительно, неподходящую арию выбрал Коровин для объяснения. Её слова воистину пристали совсем не певцу, а господину Штольману. Он с полным правом мог бы их произнести, кабы был способен вслух, без утайки, поведать о чувствах к своей жене. Бондаренко ощущает это всеми фибрами души. Но вообразить Якова Платоновича, разливающегося нежными речами, Илья не в состоянии.

Но пока Коровин поёт, вкладывая в арию всю душу:

  -  Среди лукавых, малодушных,
     Шальных, балованных детей,
     Злодеев и смешных, и скучных,
     Тупых привязчивых судей.
     Среди кокеток богомольных,
     Среди холопов добровольных,
     Среди вседневных модных сцен,
     Учтивых ласковых измен.
     Среди холодных приговоров,
     Жестокосердной суеты,
     Среди досадной пустоты,
     Расчётов дум и разговоров,
     Она блистает, как звезда,
     Во мраке ночи в небе чистом
     И мне является всегда
     В сияньи ангела, в сияньи ангела лучистом.

  Коровин не отводит взгляда от горящих глаз Якова Платоновича. А тот слушает его с непроницаемым лицом, но во встречном, неотрывном взоре его нет ни ревности, ни гнева... Там одна лишь боль, бесконечная боль...  И от странной, невозможной этой дуэли у Бондаренки идет мороз по коже...

  -  Она явилась и зажгла,
     Как солнца луч среди ненастья,
     Мне жизнь, и молодость, да молодость и счастье.
     И жизнь, и молодость, и счастье...

  Звучат заключительные слова арии. Замирает звук последнего аккорда. И в наступившей тишине до Бондаренки доносится еле слышный короткий резкий выдох Якова Платоновича.



  Примечания:

  *   Pro et contra (лат.)  -  за и против

  ** Савва Иванович Мамонтов (1841–1918) — русский предприниматель и меценат, представитель купеческой династии Мамонтовых. Его деятельность охватывала железнодорожное строительство, промышленность, поддержку искусства и культуры.  В Абрамцевском художественном кружке, созданном в принадлежавшем Мамонтову подмосковном имении Абрамцево, сумели раскрыть себя такие живописцы, как Валентин Серов, Константин Коровин, Виктор Васнецов и другие. Мамонтов основал Московскую частную русскую оперу. При его активной поддержке широкая зрительская аудитория смогла познакомиться с исполнительским мастерством Фёдора Шаляпина, который был солистом этого театра во второй половине 1890-х годов. С 1899 года Мамонтов совместно с княгиней Марией Тенишевой финансировал журнал «Мир искусства».

  **3  Ваш деверь  -  Сестра Марии Васильевны, Наталья Васильевна Якунчикова, была замужем за Василием Дмитриевичем Поленовым (1844-1927), замечательным пейзажистом, жанристом, историческим живописцем, декоратором и педагогом. Они познакомились в Абрамцево, куда Н. В. и М. В. были вхожи, как двоюродные сёстры Елизаветы Григорьевны Мамонтовой, в девичестве Сапожниковой, супруги Саввы Ивановича Мамонтова. Мамонтов и Поленов дружили смолоду, и В. Д. всегда привечали в Абрамцево. Поленов, преподавая в Художественном московском училище, познакомил своих талантливых учеников братьев Коровиных, И. И. Левитана, Н. П. Чехова, Симова, Янова  -  тех, кого он особенно выделял,  -  с Мамонтовым и ввёл их в абрамцевский круг. 

  **4  Открытие Всероссийской Нижегородской выставки-ярмарки 1896 г. входило в программу коронационных торжеств при вступлении на престол Николая II. Павильон Крайнего Севера, организованный С.И. Мамонтовым, задумывался, как небывалая реклама Северной железной дороги Мамонтова и всему Северному краю. Оформление павильона С. И. Мамонтов поручил К. А. Коровину, отправив его предварительно вместе с В. А. Серовым в путешествие на Север. Коровин при оформлении старался вызвать у посетителей те же чувства, что сам испытал на Севере. В павильоне было представлено 10 северных панно К. Коровина. В создании Северного цикла художнику помогали В. А. Серов, С. В. Малютин, Н. В. Досекин.

  **5  По заказу Мамонтова М. А. Врубель написал два огромных панно «Микула Селянинович» и «Принцесса Грёза» для украшения центрального павильона выставки. Эскизы панно были показаны царю, и горячо им одобрены. Когда панно заняли свои места на фасадах, жюри Петербургской Академии Искусств сочло их слишком претенциозными и не отвечающими декоративным задачам, и постановило их снять. Министр финансов Витте, по совету Мамонтова, выхлопотал высочайшее повеление Императора на новое жюри, но заправилы Академии граф И. Толстой и В.К. Владимир настояли на отмене этого повеления. Мамонтов не отступился от своего протеже и до конца его поддерживал. Он заплатил Врубелю пять тысяч рублей (Врубель никогда не получал так много за свои произведения), арендовал площадку у ворот на выставку и с необычайной скоростью построил специально для них простой, дощатый, но прекрасно освещённый павильон. Над входом  красовалась дерзкая надпись: «Выставка декоративных панно художника М. А. Врубеля, забракованных жюри императорской Академии художеств». Ко всему прочему, все желающие могли лицезреть панно бесплатно. Стоит ли уточнять, каков был наплыв посетителей?  Руководство выставки ничего не могло с этим поделать, поскольку строение, выросшее, как по щучьему веленью, находилось не на их территории. В результате у самого порога выставки посетителей встречали настоящие шедевры.

Позднее по эскизам с этих картин в гончарной мастерской Мамонтова были сделаны майоликовые панно, которые украсили аттики гостиницы «Метрополь» в Москве.

  **6 Действительно, за Врубеля панно «Принцесса Грёза» и «Встреча Вольги с Микулой Селяниновичем», предназначенные для Нижегородской выставки, по эскизам художника как простой исполнитель писал В. Д. Поленов. Сам Врубель в это время из последних сил заканчивал заказ для дома Морозова  -  панно «Маргарита и Мефистофель».

  **7  В данный момент в гостиной находятся художники К. А. Коровин, А. Я. Головин, Н. А. Клодт. Себя скромный Бондаренко в расчёт не берёт, как и Марию Васильевну, хотя они тоже имели непосредственное отношение к мамонтовскому содружеству.

  **8  в марте 1898 г. Савва Мамонтов, увидев афишу, нарисованную И. Е. Бондаренко к  12-му концерту «Кружка любителей русской музыки», впечатлился и попросил представить ему художника. Мамонтов пригласил его в свой дом на Садово-Спасской на обед и поручил заняться восстановлением сгоревшего театра Солодовникова.

  **9  Премьера оперы Модеста Мусоргского  «Борис Годунов» в Частной опере состоялась 7 декабря 1898 года.
  В Императорских театрах премьера прошла 27 января (8 февраля) 1874 года на сцене Мариинского театра. Несмотря на восторженный приём публики, критика встретила оперу резко отрицательно. В 1882 году она была снята с репертуара  Мариинки.

  **10  Дело С. И. Мамонтова имело огромный общественный резонанс. В 1890-х гг. Мамонтов решил создать объединение промышленных и транспортных предприятий, для чего были куплены и арендованы несколько заводов. В августе 1898 г. Мамонтов продал 1650 акций Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги Международному банку и получил специальную ссуду под залог акций и векселей, принадлежащих ему и его родственникам. Деньги требовались для реконструкции заводов. Нарушая правила, он переводил деньги для объединения и реконструкции заводов со счетов других своих предприятий, намереваясь покрыть расходы путём получения государственной концессии на постройку магистрали Петербург  -  Вятка. В июне 1899 г. Мамонтов не смог расплатиться с Международным банком и другими кредиторами. Министерство финансов назначило ревизию, дело довели до суда, и 11 сентября Мамонтов был арестован.

  Немалую роль в деле сыграл министр финансов С. Ю. Витте, который выступил за то, чтобы отобрать у Мамонтова концессию. Делу придавало мерзкий душок и то, что Мамонтов был человеком Витте, а тот его продвигал, поощрял и всегда отстаивал его начинания. Разногласия Мамонтова с Витте начались из-за интриг по поводу железнодорожных концессий, когда конкуренты Мамонтова, видя в нём крупную величину, почувствовали в нем опасного соперника, отстаивавшего русские интересы и не допускавшего банковских хищников международного капитала к русскому делу.

  Несколько месяцев Мамонтов провёл в Таганской тюрьме. Имущество его было описано и распродано. Международный коммерческий банк Ротштейна ликвидировал все паи Невского завода, продал их чиновникам Государственного банка. Паи были оценены в тридцать процентов их подлинной стоимости. Кроме того, на Мамонтова записали убытки чиновников банка, у которых погибли все корабли, груженные хлебом, отправленные за счет Северного общества в Англию. Очень темную махинацию провернули таким образом, что ответчиком оказался Мамонтов. Земли, железные дороги, дома, леса, заводы — все ушло по бросовым ценам. Заключение лишило Мамонтова возможности распорядиться своей недвижимостью, иначе он бы с лихвой покрыл все долги и остался бы при некоторых средствах.

  Следствие установило, что Савва Иванович не присваивал денег, и вся его вина лишь  в том, что он предпринял рискованную операцию и не справился с задуманным. Суд присяжных, состоявшийся в июле 1900 года, единогласно его оправдал. В ходе процесса Мамонтов был полностью разорён и был вынужден отойти от предпринимательской деятельности. В настоящий момент (повести) С. И. Мамонтов уже выпущен из тюрьмы и находится под домашним арестом в доме сына Всеволода на Басманной в ожидании суда.

  **11

+2

2

**11     В. А. Теляковский (1861-1924)  -  полковник, управляющий московской конторой Императорских театров в 1898-1901 годах, затем по 1917 год  -  директор Императорских театров. В дневниках, которые Теляковский аккуратно, изо дня в день вел в течение 20 лет, имеется множество свидетельств любви и уважения автора к Шаляпину и Коровину. Он их ценил необычайно высоко и не раз заявлял об этом публично. Гурли Логиновна, супруга Теляковского, имевшая большое влияние на мужа, принимала активное участие в театральных делах, за что её в театральных кругах прозвали «Серым кардиналом».

  **12  Теляковский рассчитывал привлечь К. А. Коровина к работе в Императорских театрах и без условий Шаляпина. Существуют разные версии того, кто первым порекомендовал Коровина Теляковскому. Скорее всего, он получил рекомендации от нескольких персон сразу.

  **13 По свидетельству Всеволода Мамонтова, С. И. Мамонтов до конца жизни не смог простить своим бывшим любимцам измены Частной опере. По словам В. С. : Не один раз повторял он (С. И.) моей сестре Шуре свою просьбу, чтобы ни Коровин, ни Шаляпин не были у него на похоронах и не подходили к его гробу».   

  **14  В письме от лица 13-ти художников, отправленном Мамонтову последняя подпись  -  К. А. Коровина. Письмо было организовано В. Д. Поленовым и написано им же вместе с В. М. Васнецовым. В письме были такие строчки: «Твоя чуткая творческая душа всегда отзывалась на наши творческие порывы. Мы понимали друг друга без слов и работали дружно. Каждый по-своему. Ты был нам другом и товарищем. Семья твоя была нам тёплым пристанищем на нашем пути: там мы отдыхали и набирались сил. Эти художественные отдыхи около тебя, в семье твоей, были нашими праздниками. Сколько намечено и выполнено в нашем кружке художественных задач. Мы художники, для которых без высокого искусства нет жизни, провозглашаем тебе честь и славу за всё хорошее, внесённое тобой в родное искусство, и крепко жмём тебе руку. Желаем тебе сил перенести дни скорби и испытаний и вернуться скорей к новой жизни, новой деятельности добра и блага». Письмо было подписано следующим образом: «Твои друзья: Виктор Васнецов, Василий Поленов, И. Репин, М. Антокольский, Н. Неврев, В. Суриков, Ап. Васнецов, Илья Остроухов, Валентин Серов, Н. Кузнецов, М. Врубель, Ал. Киселев, К. Коровин».

В черновиках стоят еще две фамилии: Левитан, к тому времени очень тяжело болевший, и Римский-Корсаков.
С. И. Мамонтов получил письмо 9 апреля 1900 года на Пасху, когда находился под домашним арестом, благодаря доброте и сердечности приставов, охранявших его. Распоряжением прокуратуры официально письмо не допустили до адресата.

  **15 «Ожерелье» -  опера, либретто которой написал С. И. Мамонтов. Автор музыки  -  Николай Сергеевич Кротков, пианист и композитор, ближайший соратник Мамонтова, стоявший вместе с ним у истоков Частной оперы.

  **16  Авторы либретто к опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин» Модест Чайковский и Константин Шиловский  от пушкинской строфы оставили фактически две строчки, первую и третью:
 
Любви все возрасты покорны...

Её порывы благотворны...

+2

3

Дорогая Наталья! Не зря я так ждала продолжение вашей истории о вечере строителей Русского павильона на Парижской выставке, я получила огромное удовольствие: наслаждаюсь вашим тщательно отобранным литературным языком 19 века и просто морем интересной и познавательной информации.
      Особая благодарность вам за добрые слова о Савве Ивановиче Мамонтове! Не знаю, почему так получилось, но в пору моей молодости мы знали только два имени любителей искусства конца 19 века и начала 20 века - Морозовы и Третьяковы, а о Савве Ивановиче было очень мало информации, и только в последнее  время ему стали уделять заслуженное внимание. Человек - глыбище, таких , как он, ярких, талантливых и одержимых искусством меценатов  вряд ли можно еще найти!
      Вы выбрали очень удачную форму - форму некоего спора между двумя его почитателями - чтобы представить многие грани его человеческой натуры, и получилось замечательно! Это не лекция о Мамонтове, а чуткий, очень искренний рассказ о многогранной личности... Я получила просто удовольствие, читая ваши "За и Против", в каждом человеке много всего намешано, а уж в талантливой личности - чего только нет, но в истории и памяти людей остается всегда главное - То, что сделано для других, для Родины, для ее Славы, а в этом у Саввы Ивановича соперников просто нет!
     И еще... Спасибо за то, что подняли на примере моего любимого художника Коровина очень сложную тему - Таланту позволено всё! Тут просто океан разных суждений и мнений, я думаю, что каждый ищет и находит свой ответ на такой сложный вопрос. Для меня важно, что он был замечательным художником, а быть судьей его личной жизни я не берусь, для меня это не столь важно.
      Еще раз спасибо за эту главу  - прекрасная работа, большой и серьезный труд, выполненный так интересно и познавательно!   С уважением Нора

Отредактировано Nora Brawn (Вчера 22:33)

+1

4

Nora Brawn написал(а):

Не знаю, почему так получилось, но в пору моей молодости мы знали только два имени любителей искусства конца 19 века и начала 20 века были - Морозовы и Третьяковы, а о Савве Ивановиче было очень мало информации, и только в последнее  время ему стали уделять заслуженное внимание.

Кмк, ситуация с Саввой Ивановичем, что в нынешнем, что в прошлых веках, целиком и полностью подпадает под одно горькое определение: "что имеем  -  не храним, потерявши  -  плачем". Причем, "плачем"  -  еще не худший вариант(((... Бывает, что и "забываем"... Даже о таких огромных фигурах, о личностях, сыгравших огромную же роль в жизни нашей страны.

Nora Brawn написал(а):

Вы выбрали очень удачную форму - форму некоего спора между двумя его почитателями - чтобы представить многие грани его человеческой натуры

Да, Вы правы, задумка была именно такая. Причём, точка зрения Ильи Евграфовича (смею надеяться)  не слишком расходится с действительным положением вещей, разве что, возможно, кое-в-чём несколько подчёркнута. А вот мнение Марии Васильевны о Мамонтове пришлось домысливать, или, скорее, попросить госпожу Якунчикову-Вебер выступить в роли альтер эго автора.

Nora Brawn написал(а):

Спасибо за то, что подняли на примере моего любимого художника Коровина очень сложную тему - Таланту позволено всё! Тут просто океан разных суждений и мнений, я думаю, что каждый ищет и находит свой ответ на такой сложный вопрос.

Кмк, Вы, Нора, очень мудро рассудили. Ответы у каждого свои. Больше того  -  у одного и того же человека разные ответы для разных творцов.

Nora Brawn написал(а):

Для меня важно, что он был замечательным художником, а быть судьей его личной жизни я не берусь, для меня это не столь важно.

И мне меньше всего хотелось судить что Савву Ивановича, что Константина Алексеевича. В точности, как Мария Васильевна, полагаю, что "В своих бы прегрешениях разобраться..."

Нора, спасибо Вам за отзыв, за приятие такого не чрезмерно восхищенного взгляда на личность Вашего любимого художника. По мере сил, пытаюсь быть более-менее объективной...

+2

5

Господина Мамонтова герои ещё вспомнят, и не раз. А сейчас  -  несколько портретов Саввы Ивановича, написанные художниками мамонтовского содружества. Его писали:

И. Е. Репин
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t412955.jpg
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t342109.jpg

М. А. Врубель
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t887538.jpg

В. А. Серов
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t281875.jpg
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t547729.jpg

К. А. Коровин
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t996108.jpg
Вот он, Савва Великолепный, на родине Великолепного Лоренцо Медичи!

В доме Мамонтовых в Москве на Садово-Спасской, 1889 год. На стене  -  картина Васнецова "Ковёр-самолёт". По-моему, в торце стола стоит К. А. Коровин.
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t181075.jpg

Отредактировано Наталья_О (Вчера 18:51)

+2

6

Многие исследователи сходятся на том, что К. А. Коровин избегал упоминаний о своей жене. Во всяком случае, в его очерках её имя не встретишь. Но тем не менее, мне кажется, что её образ присутствует в творчестве художника.

А. Я. Фидлер, 1890-е
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t986436.jpg

И картины К. А. Коровина:
Продавщица танагр, 1893 г.
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t509573.jpg

Бумажные фонари. 1896 год
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t873098.jpg

В мастерской художника, 1892 год
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t300489.jpg

Летом. Сирень.
https://upforme.ru/uploads/0012/57/91/188/t195804.jpg

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » Картинки с выставки, или 10 лет спустя » ИНТЕРМЕДИЯ ВТОРАЯ 2. Pro et contra