В Керчи
Керчь, 19 августа 1980 года
--------------------------------------------------
Платон не только Марте, он и себе самому не мог объяснить, чего ждёт. Что не позволяет ему в один из этих удивительных длинных летних вечеров или ночей, потому что они почти каждый раз засиживались в летней кухне или даже у него во флигеле далеко за полночь, просто сказать Марте: "Не уходи..." Он ведь совершенно не хотел её отпускать, а она хотела остаться. И всё было уже давно между ними решено, а с весны — тем более. Они безусловно любили друг друга и долго к этому шли. Кажется, и на море они приехали в том числе и за этим. И никто, чьё мнение имело хоть какое-то значение, не осудил бы их, вернись они из Крыма уже мужем и женой.
Он не понимал, почему тянет, а аналитически разбираться с тем, что же ему мешает или чего, наоборот, не хватает, казалось неправильным, почти кощунственным. Наверное, лучше всего было бы вообще не думать, а просто отпустить себя, поддаться захлёстывающему их чувственному влечению, но отключить мысли вот так, по желанию, не получалось. Платону даже приходило в голову, что весной, после морока, вышло бы легче и естественней. Он тогда так за неё испугался, что вообще ничего с эмоциями поделать не мог, себя не помнил, когда целовались. Да, Марта была ослаблена после болезни, вот пусть бы и выздоравливала в его руках понемногу, не торопясь, ночь за ночью. Но устроить подобное весной ему и в голову не пришло, да и как бы они по этому поводу объяснялись со старшим поколением? А теперь... Теперь он не мог не спрашивать себя, почему сегодня, а не завтра, почему не после свадьбы, в конце концов, до которой осталось чуть больше трёх недель.
Накануне отъезда в Крым, когда Платон как раз укладывал вещи в рюкзак, к нему пришёл отец с видом сосредоточенным и даже строгим. Спросил: "Есть минутка?" — и по Платонову кивку взял стул и сел напротив. Когда пауза затянулась, Платон напрягся.
— Пап, что-то случилось?
— Нет. Я должен тебя спросить: опыт есть какой-нибудь?
Он понял не сразу, а когда понял...
— Ну па-ап...
— Мне тоже не по себе, поверь. Так есть или нет?
— Очень небольшой, — ответил Платон, понадеявшись, что подробней расспрашивать его не будут, потому что он просто не смог бы рассказать отцу о случившейся с ним на первом курсе института внезапной и безумно неловкой "оказии на картошке".
— Ясно, — кивнул отец. — Спросить ничего не хочешь?
Платон только руками развёл. Последний раз подобный разговор они с отцом вели лет семь назад, в выпускном классе. Речь тогда шла в общем и целом и касалась в основном мужской ответственности. Но сейчас они оба подразумевали Марту, а потому Платон не смог бы задать вопросы, даже если бы они у него были.
— Тогда вот что, — сказал отец. — Всё почти наверняка получится не так, как ты себе представляешь или планируешь, но это не значит, что не надо планировать. Вот сильно нервничать и правда не надо бы, но это вряд ли удастся. Просто думай о ней и вместе с ней, смотри на неё, а всё остальное приложится...
-------------------------------------------------
Платон настолько ушёл в свои мысли, что расслышал шаги Марты за спиной только в самый последний момент. Прохладные и чуть влажные после душа руки скользнули по плечам и сомкнулись на груди, нежная щека прижалась к его щеке.
— Меня пугает твоя молчаливость и задумчивость, — вздохнула Мартуся. — Это ведь из-за меня? Из-за того, что я сказала? Прости меня, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло. Должна была сама понять, что ты решил ждать до свадьбы. Это же ты!
— Марта-а... — Он развернулся к ней, обхватил за талию, прижался лицом к её животу; раньше он так никогда не делал, так что Марта замерла. — Ничего я не решал и не буду один! Мы же хотели... всё, что возможно... решать вместе.
Она медленно-медленно выдохнула, расслабляясь. Положила ладонь ему на затылок, будто не желая отпускать из этого нового для них объятия. Сейчас было бы, кажется, совсем просто никуда её больше не отпускать, но стоял белый день, они обнимались в летней кухне, а с заднего двора доносились голоса хозяев дома. Минуту спустя Марта села к нему на колени и положила голову на плечо.
— Поедем в Керчь?
— Прямо сегодня? Разве ты не хотела сначала поговорить с Оксаной Петровной?
— Я и поговорю, если получится, сразу после завтрака. А потом — поедем?
— Как скажешь.
---------------------------------------------------
На Сенной рынок в Керчи они добрались к обеду. Повезло, что к двум часам небо затянуло облаками, спасавшими от изнуряющей жары. В задней части рынка они обнаружили целых два "травяных ряда". Тут стоял невероятно густой и пряный дух, ещё и потому, что кроме лекарственных растений, сборов, семян и кореньев здесь продавали южные специи во всём их ароматном многообразии. Но Мартусю интересовали не приправы, а травы — разложенные живописными горушками на широких прилавках и развешанные аккуратно увязанными веничками над ними. Поначалу она радовалась всему, что узнавала, объясняла Платону, что тут от чего и зачем, и делала это с таким увлечением, что у неё нашлись и другие благодарные слушатели. Но минут через двадцать что-то изменилось, сначало неуловимо, потом — заметней. Марта разволновалась, хотя вроде бы не было для этого видимых причин, участилось дыхание, румянец на щеках и губы стали чуть ярче обычного. Она немного невпопад закончила свой рассказ, постояла пару минут, глядя прямо перед собой — Платон хотел было спросить, всё ли в порядке, но не решился — а потом медленно пошла вдоль прилавка, ведя ладонью правой руки над его краем. Жест был странный, незнакомый, и Платону почему-то захотелось заслонить её от любопытных глаз. Но, словно почувствовав его беспокойство, Марта обернулась с сияющей улыбкой, только для него предназначенной. Несколько мгновений глаза в глаза — и Платона отпустило. Мартуся же вновь повернулась к прилавку, наклонилась, что-то спросила у пожилой полнотелой продавщицы, так что та тут же одобрительно закивала. Через минуту на дно прихваченной для этих целей корзинки лёг пучок чабреца с душицей, затем листья ежевики, смородины, кизила, плоды шиповника, корневища сабельника, которым Марта обрадовалась, как дорогому подарку, увесистый клубень адамова корня... Вскоре Платон потерялся в названиях. С полчаса она священнодействовала, иначе не скажешь, а корзинка постепенно наполнялась. Потом прилавок закончился, Марта остановилась. Платон и сам не понял, что его снова насторожило.
— Что, солнышко?
— Всё.
— Купила всё, что хотела?
— Да. То есть нет. Там ещё специи были — для плова, для шашлыка. Надо Риммочке взять, дяде Володе, твоей маме...
Что-то было не так.
— В другой раз, — сказал Платон решительно, поставил корзинку на землю и подхватил Марту на руки.
Она глубоко и прерывисто вздохнула, а потом припала щекой к его плечу.
— Наверное, я перегрелась, — пробормотала она.
— Наверное, — не стал спорить Платон, хотя был почти уверен, что дело не в этом.
— Эй, парень, — окликнули его, — давай с ней сюда, за прилавок...
Он обернулся и увидел ту самую немолодую продавщицу, у которой Марта сделала большую часть покупок. Сейчас она махала им рукой. Их и правда пропустили за прилавок, где была довольно густая тень и даже нашлась табуреточка, чтобы усадить Мартусю. Кто-то сунул Платону в руки бутылку минеральной воды. Марта отпила несколько глотков, но потом покачала головой. И тогда продавщица извлекла откуда-то из-под прилавка пару небольших ажурных зелёных листьев, растёрла их в пальцах и дала Марте понюхать. Резкий, пряный, похожий на мяту, но куда более интенсивный запах почувствовал и Платон.
— Что это? — спросила явно ожившая Мартуся.
— Ведьмина трава, ещё сороконедужницей кличут. Не знаешь?
Марта покачала головой.
— А можно её купить?
— Может, кому и можно, а тебе лучше не стоит. Один раз вдохнула, и ладно.
— Почему?
— Вредно беременным...
В этот момент женщину кто-то позвал, и она отошла к покупателям, так что Платон не успел поинтересоваться у неё, с чего она это взяла. И хорошо, что не успел, а то могло выйти слишком резко. Он присел на корточки у Мартусиных колен.
— Ну как ты?
— В обморок больше не собираюсь... — улыбнулась она.
— Это хорошо, — ответил он серьёзно. — Хочешь, такси возьмём?
— В Героевку? — удивилась Мартуся. — Ну что ты, мы и так потратились...
— Деньги есть, — возразил он.
— Тогда покорми меня.
— Конечно, — обрадовался он, потому что появление аппетита было очень хорошим признаком независимо от причины недомогания. — Чего тебе хочется? Можем винограда купить. В нём много глюкозы, а Римме Михайловне очень хорошо глюкоза помогает.
— Значит, ты тоже думаешь..?
— Уверен.
Марта задумчиво кивнула, потом погладила его по щеке, сказала лукаво:
— Риммочке лучше всего дядя Володя помогает...
— Да я бы с огромным удовольствием, — ответил Платон и поцеловал по очереди обе её руки. — Давай, я тебя отнесу?
— На автовокзал?
— Куда захочешь.
— Я в сосисочную хочу. Мы мимо проходили, помнишь?
Платон действительно помнил старое здание с большими окнами и синей вывеской "Сосисочная". Он заозирался в поисках почти забытой корзинки и обнаружил её прямо на прилавке поодаль.
— Я возьму корзинку, а ты возьмёшь меня? — спросила Марта, когда он вернулся к ней.
Но нести себя она всё-таки не дала, утверждая, что ей лучше. Платон и видел, что лучше, но до хорошего было далеко. Приветливо распрощавшись с продавщицей, напоследок просто подарившей Мартусе небольшой пожухлый кустик той самой ведьминой травы, они потихоньку выбрались с рынка, по дороге купив и ощипав большую кисть тёмного винограда. Пятьсот метров до сосисочной они преодолели, никуда не торопясь, минут за двадцать.
Вход в заведение был со двора, внутри за толстыми стенами оказалось прохладно и довольно малолюдно, поскольку время обеденных перерывов уже миновало. Вот только сидячих мест здесь не было вовсе: два десятка круглых высоких столов для еды стоя - и всё. Недолго думая, Платон усадил Марту на широкий подоконник в просторной оконной нише. Выглядела она уставшей.
— Да всё нормально, Тошенька, — улыбнулась она в ответ на его встревоженный взгляд. — Только есть очень хочется...
— Потерпи, я быстро. — Уже от стойки раздачи он увидел, что Мартуся прислонилась к стене, обняв корзинку и полусогнув колени, и прикрыла глаза.
У стойки было всего человек десять, и дело шло быстро. Когда Платон продвинулся в очереди, столики отчасти заслонили от него Марту, а потом мимо прошаркала очень пожилая уборщица в синем рабочем халате и с ведром. При этом швабру с мокрой тряпкой она почему-то лениво волочила за собой, оставляя на полу влажный, но не слишком чистый след.
Вместо обещанного в меню на стене зелёного горошка к сосискам полагалась квашеная капуста, квадратный кусок чёрного хлеба и горчица по вкусу. Пахло всё это довольно аппетитно, так что Платон понял, что голоден и сам. Взяв запить два стакана томатного сока, он загрузил поднос и уже рассчитался у кассы, когда за спиной каркнули:
— Пошла вон, шалава!
Он обернулся, как и все в зале, и на мгновение лишился дара речи. Уборщица стояла в шаге от Марты со шваброй наперевес, со свисавшей тряпки на кафельный пол обильно текла грязная вода. Прежде чем он успел предпринять хоть что-то, хриплое оскорбительное карканье повторилось, швабра дёрнулась и мокрая ткань звучно шлёпнулась на Мартусины колени и подол белого сарафана. Марта вздрогнула, просыпаясь.
— Не сметь! — взвыл Платон во всю силу лёгких, брякнул поднос на ближайшей столик, сбил плечом соседний и в мгновение ока оказался рядом со старухой. Вырванная у той швабра улетела куда-то в угол. — Прибью! — прорычал он, надвигаясь на неё; уборщица попятилась, злоба на морщинистом лице быстро сменилась испугом.
— Не надо, Тоша! — тонко крикнула за его спиной Марта, но остановило его не это, а то, что старуха вдруг присела, прикрыв голову руками, и заголосила:
— Не тронь меня, не тронь, припадочный! Я не знала, что это твоя ведьма. На ней не написано!
— Ведьма тут только одна! — выплюнул Платон.
— Пожалуйста, не трогайте её, молодой человек!
К ним уже спешила кассирша в белом халате. Подойдя и едва переведя дух, она тут же напустилась на уборщицу:
— Жучкова, ты зачем к девушке полезла? Сколько можно тебя предупреждать? Уволят же к чёртовой матери!
— А чего эта курва тут разлеглась, как в бардаке? — ощерилась та.
— Молчать! — рыкнул Платон.
— Марш в подсобку, — скомандовала кассирша, и Жучкова действительно убралась, бормоча под нос что-то злобное.
Платон присел на подоконник рядом с Мартусей, растерянно поправлявшей перепачканный сарафан. Обнял её, прижал к себе, поцеловал несколько раз в макушку и в висок.
— Извините, пожалуйста, — развела руками кассирша. — Жучкова на учёте в ПНД состоит. Летом она безобидная обычно, но точно предсказать, когда на неё найдёт, невозможно.
— Почему она... такая? — спросила неожиданно сочувственно Марта.
— Муж на зоне умер, старшего сына в начале семидесятых расстреляли за убийство и разбой, а младшего — хороший парень был, на судостроительном заводе работал — три года назад убили, когда пьяную драку пытался разнять. После этого у Авдотьи крыша уже на место не встала. Если хотите, можете жалобу написать и её уволят, но...
— Мы не будем жаловаться, — сказала Мартуся решительно, и Платон нехотя кивнул. — Мы поедим и пойдём. Очень сосисок хочется... — пожаловалась она.
— Я вам сейчас горячие положу, — сказала повеселевшая кассирша. — Чтоб вкуснее...
Платон обнимал Марту всё время, пока ели, просто не мог отпустить. В голове было пусто и гулко, на душе — муторно, смотреть на грязные разводы на её сарафане — больно. Он не предвидел, опоздал, не защитил, хотя был совсем рядом. Немного легче стало, лишь когда Мартуся, отставив тарелку, взяла его за руку, перевернула её ладонью вверх и взялась рисовать кончиками пальцев вдоль линий. Только после этого смог снова посмотреть ей в глаза.
На воздух вышли уже около пяти часов и во дворе внезапно оказались лицом к лицу с Жучковой, стоявшей здесь с папиросой. При виде их она отступила на пару шагов, а Платон одним движением задвинул Марту себе за спину. С минуту играли в гляделки, потом она не выдержала, отвела глаза, протянула:
— У-у-у, силища... Ни охнуть, ни вздохнуть под твоим взглядом.
— Почему вы назвали меня ведьмой? — спросила Мартуся глухо.
Жучкова скривилась, потом глубоко затянулась и выдохнула в их сторону облако зловонного дыма.
— Значит, почему другими словами обозвала, не интересно?
Платон шагнул к ней, сжимая кулаки. Она подалась назад, закашлялась, выронила себе под ноги папиросу, грязно выругалась, потом почему-то всхлипнула.
— Ну давай, удави, сделай одолжение, — прохрипела она, а потом продолжила, обращаясь к Марте: — А кто ты есть ещё? Рудая, зенки зелёные, ещё и волшбой недавней от тебя разит за километр...
— Ведьма тут только одна, — повторил Платон гневно.
— Я, что ли? — проговорила Жучкова с лютой горечью. — Да если б я хоть что-то могла, хоть что-нибудь, мои бы все сейчас в земле не лежали! А так я только на одно и способна — видеть таких, как вы. Видеть и ненавидеть... Проваливайте отсюда! — Она отчаянно взмахнула руками. — Невмочь мне с вами, аж корчит!
Марта вдруг шагнула в сторону и вперёд, встала рядом с Платоном.
— Чем я могу вам помочь? — спросила она старуху.
Платон даже не удивился, потому что это была Марта, а вот Жучкова воззрилась на неё, как на полоумную.
— Ты — мне?! Ты что, не слышала? Я ненавижу вас всех! За то, что можете защитить своих, собой укрыть от беды и ненависти, вырвать у смерти, предупредить, заслонить, как этот тебя заслоняет!
— Чем я могу вам помочь? — повторила Марта. — Я думаю, что мы встретились не случайно. Есть что-то, что я могу сделать для вас. Скажите мне что.
— Ты что, больная? Юродивая?! — выдавила Жучкова и тут же вдруг изменилась в лице, прижала руки к груди; взгляд её затравленно заметался по двору, но потом всё равно вернулся к Марте. — Я слышала, что среди вас есть такие, что с мёртвыми говорят. Ты умеешь?
— Я — нет, — ответила Марта, — но я знаю, кто умеет.
— Правда? — Морщинистое лицо осветилось какой-то безумной надеждой. — Тогда... может быть... Мне бы с Антошенькой поговорить, с младшеньким моим. Он три года приходит ко мне во сне, смотрит, будто что-то хочет сказать, но я не слышу. Ты може-ешь? — Последние слова она почти прорыдала.
— Я — нет, — повторила Марта, — но я дам вам адрес.
— Где?
— В Ленинграде. Только сейчас нельзя ни в коем случае, приезжайте месяца через три, не раньше. Вам обязательно помогут.
Отредактировано Isur (17.11.2026 00:48)


-->