КАРТИНКА ТРЕТЬЯ
1. Ветер кручины не развеет
Париж, Российские отделы на площади Трокадеро, начало апреля 1900 г., накануне открытия Всемирной выставки.
Обессилевший ветер медленно стек меж фасонных зубцов по белокаменной стене и в изнеможении улегся во внутреннем дворике кремля. Решительно, ему необходим отдых. Попробуйте-ка всё утро шнырять по огромной стройплощадке, не пропуская ни единой щелочки и тщательно обследуя каждый закуток - ещё не так притомитесь! Ну а как иначе? Ветер на то и ветер, чтобы проникать куда угодно и знать обо всём на свете. Да, нынче он славно потрудился и определённо заслужил передышку. Тем более, что здесь, кажется, тоже есть кое-что интересненькое...
Обретя второе дыхание, ветер воспрял, для пробы сил порывистым дуновением взъерошил волосы двух людей, сидевших с бутылкой белого вина за столиком у оркестровой эстрады, и снова затаился, чтобы как следует изучить этих двух весьма любопытных персон.
Они были различны, словно северный, колючий, зимний день в лучах негреющего, яркого до рези в глазах солнца и ласковая, благоуханная, полная неги и негромких, чарующих звуков гитарного перебора южная ночь. Ночной - жгучий брюнет средних лет, роста и комплекции, сидел, опершись локтями на столик, и, казалось, внимательно изучал этикетку стоявшей перед ним полупустой бутылки. На самом деле его тёмные, задумчивые глаза под чётко очерченными бровями глядели в никуда. Он то рассеянно ерошил короткую, необыкновенно эффектную бородку, то теребил падающую на щеку прядь своей богатой чёрной шевелюры. Несмотря на то, что мелким чертам его лица было далеко до классического совершенства, и на небрежную, заляпанную там и сям краской одежду, благодаря какому-то удивительному, пусть бы и приглушенному сейчас обаянию, сквозившему во всем его облике, он гляделся писаным красавцем.
Товарищ отрешённого брюнета был не менее интересен, но совсем в ином роде. Худой, очень высокий, широкоплечий молодой человек в длинном сюртуке сидел, вольготно развалясь на хлипком стуле, и разглядывал на просвет стакан с вином, искрящимся в ярком солнечном луче. От его атлетической фигуры несло свежестью и силой. Лицом он был, скорее, некрасив, но значителен: непокорный кок желто-русых волос над высоким лбом; глубоко сидящие, небольшие, холодно-голубые глаза в очень светлых ресницах; короткий прямой нос с широко открытыми, вздрагивающими ноздрями, бульбочкой торчащий посреди несколько бабьего, широкого лица... В пронзительном взгляде почти белых глаз было что-то разбойничье, разудалое. Словом, выглядел он так, будто по чьей-то прихоти на малость разомлевшего ушкуйника надели модный костюм и вместо сомнительного кабака у большой дороги, где самое ему и место, отправили за шаткий столик летнего ресторана. В отличие от приятеля, блондин откровенно наслаждался жизнью.
- Константин ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?* - нарушил затянувшееся молчание белобрысый, недовольно морщась и пятернёй убирая с глаз растрепавшиеся волосы. - Что-то нынче тебя не узнаю. Куда твои шуточки подевались? Весельчак - и разнюнился!
Чернявый Константин вздохнул в ответ и подпер кулаком щеку. Ему не было нужды поправлять прическу - её привычный, живописный беспорядок не слишком пострадал от шалостей ветра.
- Я не разнюнился, я - грущу, - меланхолически промолвил он, машинально крутя стакан с вином.
- Ты ещё скажи: «Я не реву, я рыдаю!» Как твой Левитан! - хмыкнул длинный.
- А я тебе и отвечу, как Левитан - ты, Федя, крокодил! - не остался в долгу чернявый. - Кстати, Левитан давным-давно уж не мой. Он свой собственный. Ну, может, и Антон Палыча немножко.
Почудилось ветру, или в голосе красавца-брюнета прозвучали ревнивые нотки?
- Чехова? - оживился белобрысый Федя. - Экие у тебя знакомства... Обширные! А вот мне не довелось...
- Да за чем же дело стало? - вяло удивился Константин.
- За тем, что Чехов нигде не показывается. Нет случая ему представиться, - с неподдельным огорчением в голосе растолковал приятель.
- Помилуй, какой же для этого нужен случай? Будешь в Москве - возьми извозчика да поезжай! Чего уж проще? - рассеянно присоветовал чернявый.
- Боюсь! - с неловким смешком признался белобрысый. - Боюсь показаться ему нахалом. К тому ж, я знаю, что так перед ним оробею, что покажусь ещё и совершеннейшим дураком... Вот если б ты свёз меня как-нибудь к нему... - чуть заискивающе заглянул он товарищу в глаза.
Удивительно, но при этой конфузливой просьбе барственная поза Фёдора потеряла большую часть своей непринуждённости, а вся его лихая удаль точно спряталась куда-то: перед собеседником сидел застенчивый юнец, возмечтавший о встрече с кумиром.
- Вот так новости! Шаляпин - и оробел! Перед писателем! Ты, лучший друг Горького! - а вот теперь отчуждение и неприязнь в голосе Константина прорезались совершенно явственно.
- Горького - не трожь. Вечно ты к нему цепляешься, с подковырками своими, - лениво отозвался Шаляпин. Видимо, сей камень преткновения был привычным в их беседах и порядочно ему надоел.
- А ты - в рот ему смотришь. Преклоняешься, всем его завиральным идеям веришь. Нашел себе светоч разума и образец всех мыслимых и немыслимых добродетелей! - всё же не сумел сдержать раздражения чернявый. Он с сердцем, едва не опрокинув, отпихнул от себя стакан, отворотился в сторону и сердито замолк. Но ссоры с приятелем явно не входили в число его привычек, и потому, смирив досаду, минуту спустя он примирительно произнёс:
- Веришь ли, Федя, сам себя не узнаю. Видно, день сегодня такой, особенный.
- День как день, - проворчал длинный Федя, приняв завуалированное извинение. - Поспокойнее иных будет. Однако, нынче у вас такой же сумасшедший дом, как и всегда, что есть - то есть. Даже скучно становится от всей вашей суеты. Так что стряслось-то?
- Я ведь, брат, письмо от Саввы Ивановича получил, - помедлив с минуту, признался чернявый.
Благодушная расслабленность моментально и без следа слетела с белобрысого. Он выпрямился, подобрал длинные ноги, подался к собеседнику и вперился в него цепким, внимательным взглядом беззаконника, почуявшего близкую опасность.
- И что пишет? - настороженно поинтересовался он.
Товарищ только рукой в ответ махнул и отвернулся. Мгновение спустя он все-таки обескураженно проронил:
- Всё, как обычно. Поддерживает, утешает, воодушевляет.
- Савва? Поддерживает и утешает? - поразился белобрысый.
- Представь себе! - остро глянул на приятеля чернявый и снова умолк. Заметно было, что послание, полученное от неизвестного ветру Саввы Ивановича не на шутку его растревожило.
Ветер диву давался: как это у людей всё хитрО устроено? Его утешают, а он - мучается!
А чернявый и впрямь маялся. Ему и хотелось что-то сказать, и не решался он. Наконец, после долгих колебаний, он выдавил:
- А ты, Федя, видался с Саввой Ивановичем перед отъездом?
- Нет, - отвёл глаза Шаляпин. - Да и как бы я мог с ним увидеться? Под арестом он был, о посещениях хлопотать надобно. Когда мне? К тому ж, я не понимаю, в чем дело, отчего арест? - возмущенно вскинулся он, рассерженный необходимостью оправдываться - не перед приятелем, перед самим собой. - А ты? Думаешь, он виноват? - пошёл он в наступление на собеседника.
- Нет, я не думаю, что он виноват. Этого не может быть, - запротестовал Константин, но возражал он как-то неуверенно, словно опасался, что защищая арестованного навлечет неприятности и на себя.
- Должно быть, это Тертий** постарался. Отомстил за то, что Савва меня к нему не отпускал, - авторитетно заявил Шаляпин.
Константин в ответ блеснул насмешливым, лукавым глазом - мол, хоть и высоко ты летаешь, а всё ж не того полёта птица, чтобы из-за тебя людей в тюрьму сажать, - но промолчал.
Одним глотком он осушил свой стакан, налил новую порцию и сообщил:
- Предписание от Теляковского**3 пришло. Предлагает принять на себя ведение художественной части московских императорских театров на постоянной основе. Просит уведомить о времени моего возвращения в Москву.
- О! - оживился Шаляпин. - Испытательный срок окончен? Как кстати! С Саввиным -то театром скорее всего - финита ля комедия! Разорён Мамонтов!
Теперь уже чернявый отвел глаза - вероятно, чтобы скрыть мелькнувший в них стыд.
- А ты, Федя? Каково тебе снова в Императорских театрах выступать? - спросил он приятеля с показным безразличием. Должно быть, надеялся облегчить угрызения совести тем, что не один он такой, расчётливый и прагматический. Верно, разделённое предательство к земле меньше гнёт? - Кажется, приняли тебя обратно с распростёртыми объятиями. Не жалеешь, что воротился?
- Жалею, что контракт подписать поспешил, - досадливо процедил белобрысый и, встретив удивлённый взгляд чернявого, пояснил:
- Продешевил я, Костя. И ведь видел, что надобен им до зарезу! Знают, канальи, что теперь я не тот Шаляпин, коего они в чёрном теле держали, петь не давали! Я им ещё прежнюю неустойку припомню - Савва-то всего половину на себя взял, остальное из моего жалования вычитал! Ну, да ничего. Будет и на моей улице праздник. Коли захотят меня удержать - контрактик подправят, будь благонадёжен! - самодовольно подбоченился Федя.
- Ну-ка, ну-ка! - подзадорил Константин. - Поведай, чем им тебя улещивать придётся?
- Во-первых, - начал загибать пальцы Шаляпин, - никаких жалований. Гонорар за каждый спектакль - и точка! Во-вторых - расценки. Полторы... нет, две тысячи за выступление!
Чернявый лишь изумлённо присвистнул в ответ.
- И нечего тут свистеть! Денег совсем не будет! - прикрикнул на него белобрысый. - В-третьих, - глянул он на приятеля с вызовом, - постоянная годовая ложа для моего друга Горького. Да ты не криви рожу-то, Константин! И еще одна ложа - для других моих друзей.
- Это для кого же? - спросил собеседник, заметно развеселившись.
- Ну, для всяких-разных там... - туманно пояснил собеседник. - Хоть бы и для тебя. А впрочем, на что тебе? Сам кому угодно контрамарки раздобудешь. И потом, ты ж по театрам, как все приличные люди, не ходишь, в зрительном зале сидеть не любишь. И так всё увидишь-услышишь, за кулисами стоя! Так, что ещё? А, вот! В-четвёртых - два вооружённых солдата у моей уборной, с саблями наголо!
- Федя, да зачем тебе это нужно? - чернявый хохотал уже не скрываясь.
- А как же? Кто станет репортёров стращать? - вопрошал Шаляпин на полном серьёзе. - Да чего ты закатился-то? Ну, полно зубы сушить!
- Смешно, Федя! - потешался Константин.
- Вот, нельзя говорить с тобой по-деловому. Одна ерунда в голове, - обиженно пробурчал белобрысый.
- Ну, это не новость! - веселился чернявый. - Мой Василий Харитоныч когда ещё за скудомыслие меня шпынял! А теперь и ты с ним заодно - меня воспитывать да вразумлять!
- Умных людей и послушать не грех, - наставительно изрёк Шаляпин. - Поглядишь: как сказано, так и будет - по-моему!
Внезапная вспышка веселья продолжалась недолго. Отсмеявшись и стряхнув с сорочки расплескавшееся в пылу дурачества вино, Константин вновь призадумался.
- Фёдор, а тебе не кажется, что мы поступили некрасиво? Непорядочно даже? - обратился он к Шаляпину, отвлёкая того от строительства воздушных замков. Кажется, Константин, наконец, выговорил то, что давно его тревожило.
- Ты говори, да не заговаривайся! - тут же ощетинился белобрысый. - А ежели самому вздумалось дурью маяться, так и на здоровье. Но меня уволь твои благоглупости на себя примерять.
- Ну как же, Федя! Где бы мы с тобой были без Саввы Ивановича?
- Где-где... Там и были бы, где и нынче... - набычился Шаляпин.
- Уверен? А я думаю, что не будь Саввы Ивановича, пожалуй, не сделал бы я того, что я сделал.
- И что же ты сделал, позволь спросить? - запальчиво оборвал Коровина Фёдор. - Декорации без роздыха, без остановки ему писал? Лет пятнадцать уж как горбатишься? И что? Озолотился от трудов своих праведных?
- Ну, знаешь, всё на деньги мерить... - возмутился Константин. - Савва Иванович мне в настоящую, прекрасную жизнь дверь открыл. Он ведь мечту былью делал. Он всё понимал. Он говорил: «Жить стоит только для красоты». Да, его театр много времени отнимал. И в то же время он давал мне возможность писать с натуры так, как мне хотелось. И делать, что хотелось, к чему душа лежала. Не было нужды подчиняться ни направлениям, ни моде, ни заказчикам. Благодаря куску хлеба, что давала работа в Частной опере, я был сам себе меценат.
- Ну прямо фу-ты ну-ты! - вконец раскипятившись, хлопнул себя по ляжкам белобрысый. - Меценат! Ага, до первого приказа хозяина! У тебя, понимаешь, полёт вдохновения, натура вот-вот уйдёт, а тебя - цоп за шкирку и в мастерскую, очередной задник писать! Что, не бывало - скажешь? Чудак ты, братец! Савва же не за красивые глаза жаловал, не гостинчиком-подарком! Я вот ему каждую копейку отработал!
Тон у белобрысого стал точь-в-точь, как у плохой прислуги, вечно обиженной на своих господ:
- Все говорят - Мамонтов меня любит. Ха! Любишь - так раскошеливайся! А то что же выходит? Все только и думают, чтобы меня объегорить. Вот я делаю полные сборы. А спектакли без моего участия проходят чуть ли не при пустом зале. А что я получаю? Это же несправедливо! Прав Горький - Мамонтов меня эксплуатирует! Эксплуатировал, то есть.... Сказал я ему, что хочу получать не помесячно, а за спектакль, как гастролёр - он скис. Молчал-молчал - так до самого конца и отмолчался.
Пожалуй, убеждённость Шаляпина в своей правоте была не настолько прочна, как он выказывал. Почувствовав, что причина его ожесточения - почти задавленная неуверенность в праве на обиду, Константин, как у него, похоже, обычно водилось, не сдался, не отступил под напором Фёдора:
- Но, Федя, Мамонтов и без того театр себе в убыток держал! - увещевал он расходившегося приятеля. - А на тебя новые оперы ставил, репертуар подбирал! И ты в них создал себя, свою славу создал! Кто ты был без его Частной оперы? Савва Иванович тоже имеет право на признательность...
- А каменщикам, плотникам, архитекторам, кои театр строили, я тоже должен с благодарностью в ножки кланяться? - вспыхнул соломой Фёдор. - Может, и приплачивать им прикажешь? Из моего кармана? Благодарю покорно! Да, я хочу жить лучше. Есть ведь богатые люди - отчего же и мне не быть богатым человеком? У меня, знаешь ли, сын!**4 Семейство! Их содержать надобно! И я дом хочу купить. Нет, ты постой, скажи! У всех же есть дома. Отчего и мне не иметь своего дома?
Чернявый всё-таки не выдержал и стушевался от гневной, раздраженной отповеди белобрысого, пусть бы и высказывал тот претензии не собеседнику, а, скорее, мирозданию.
- Будет тебе, Федя, - примирительно промолвил он, пытаясь сгладить неловкость. - И дом мы тебе построим в Охотино,**5 неподалёку от моего! - посулил он приятелю.
- Да и дом - всё не то! - отмёл щедрое предложение белобрысый. - Вот, хотя бы, Морозов или Бахрушин**6. Они деньги в банке не держат из четырёх процентов, они фабрики строят. Не поют, а наживают миллионы! А я всё пой да пой! Что же я, глупее их? Хочу и я, Константин, фабрику построить.
- Тоже в Охотино? - прищурился Константин, и в глазах его промелькнул отблеск озорства.
- А хоть бы и в Охотино! С домом моим рядом! - не распознал подвоха Фёдор.
- Фабрику с трубой? - продолжал задавать провокационные вопросы чернявый.
- Ну, вероятно, с трубой, - пожал плечами Шаляпин.
- Из трубы дым пойдёт. Воздух испортит. Я терпеть не могу труб и фабрик, я тебе её сожгу, если построишь! - с удовлетворением припечатал захлопнувшуюся ловушку слегка оживившийся Константин.
- Тьфу ты! - досадливо сплюнул Шаляпин. - Ты ему о деле, а ему всё хиханьки! Но уж лучше так, чем кукситься да дрянное вино дуть.
Он пренебрежительно отставил полупустой стакан и хлопнул приятеля по плечу:
- Довольно хандрить, поехали к Тенишеву**7 обедать! Ох у него и шампанское! Не чета этой кислятине!
Но Константин на корню зарубил многообещающее начинание:
- Тенишев здесь, на выставке. У нас нынче прогон панорамы Пясецкого на месте, в павильоне. Князь присутствует.
- Вот незадача! Экая докука! - огорчился Фёдор и тут же, не долго думая, предложил:
- Хорошо, тогда в «Бояр»! Там стены из одного стекла, солнечно, светло. И ветра не будет.
Ветер встрепенулся, поднялся и мстительно попытался сыпануть в светлые глаза пыли пополам с мелкими опилками. Ишь ты! Нежный какой! Ветер ему нехорош! Ну, поглядим, как ты от меня спрятаться сумеешь! Жаль, не достал. Слишком высоко подниматься пришлось бы, а лень...
- Всё бы тебе лопать... Кажется, без перерыву трескаешь. И куда в тебя такого тощего влезает? - как-то нехотя, через силу отговорился чернявый, вновь впадая в меланхолию. - Нет, Федя, езжай без меня.
- Ну, не кобенься, душенька! - покровительственно пророкотал-промурлыкал Шаляпин низким, барственным голосом, явно подражая какому-то общему знакомцу. - Не серьёзничай! Не идёт тебе!
Но товарищ шутки не принял:
- Нет, - наотрез отказался он. - Панораму установили, теперь - надобно посмотреть, всё ли в порядке. И господа Штольманы быть обещались, - добавил он вполголоса, чуть отворотившись.
- Так вон оно что... - насмешливо рассматривая друга, протянул Шаляпин, прекрасно его расслышавший. - Полно, да ты ли это? Костя Коровин, сердцеед, Демон из Докучаева переулка? Ты ж всегда влюблён разом во всех хорошеньких женщин в округе, но аппетита тебе это никогда не отшибало!
Коровин невесело ухмыльнулся и откинулся на спинку опасно покачнувшегося стула, скрестив вытянутые ноги в лодыжках.
- Ну, в молодости - да, бывало... - мечтательно промолвил он, закладывая руки за голову. - Кажется, действительно всегда был влюблён. Все нравились - и хористки, и солистки, и актриски, и двоюродные сёстры... Бывало, смотришь - какие у них глаза, как хороши, какая в них душа! У этой - большие, открытые. У той - долу опущены, ресницами длинными занавешены... Другая щурится, и это ей страшно идёт, и она об этом знает. Кокетничают, каждая по-своему... Голосом - то небрежно-ласково, как в истоме, а то - трепетно, нервно, возвышенно... Как тут выбрать? Порой уверишься - Маша Чижова лучше всех! У неё светлые локоны и очи, как озёра... А потом глянешь, как нежно смеются карие глазки Анюты Добрушиной, как тёмный завиток растекается у ней по щеке - и дыхание замрет...
- Не влюбляйся в чёрный глаз!
Чёрный глаз - опасный!
Ты влюбляйся в голубой,
Голубой - прекрасный...
- ёрничая, пропел Шаляпин, откровенно потешаясь над приятелем.
- Вот и Левитан надо мной трунил без конца, - незлобиво отозвался тот. Едва не сверзившись с ненадёжного сиденья, он принял более устойчивую позу и оперся о стол. - Я ему: «Прямо не знаю, какая лучше - Хрусталёва, Гюбнер, или Ван-Зандт!» А он мне: «Хрусталёва и вправду очень красива. Но говорит - стихи читать скучно! Я её спросил: «А Пушкин?» Отвечает: «И Пушкин - скучно!» Остальные, может, и не скажут этакого, оттого что знают - не годится вслух откровенничать. Ты им - Пушкин, Шекспир, Гюго, а они непременно подумают: «А сколько они получают?» Спрашиваешь - при чём тут Пушкин? Вот смотри, возьмём мой этюд: эти синие тени, эта вечерняя печаль, эта тоска в просвете за лесом - это во мне, это ведь я, мой дух. А если она это не видит, не чувствует - кто же мы? Чужие люди! О чём же с ней говорить? Лучше уйти сразу. Вот Антоша Чехов это понимает. И оттого не влюблён, как ты всегда. Погоди, - говорит, - Цапка, после поймешь».
- И как, понял? - скептически осведомился Фёдор.
- Понял, да жаль, поздно, - ответил помрачневший Константин. - Напророчил мне Исаак.
Он вновь уселся основательнее и нахохлился.
- То-то тебя хлебом не корми - дай с дамами о поэзии побеседовать, - хохотнул Шаляпин не без ехидства, но тут же принялся утешать насупленного приятеля. - Брось, всё пустяки. Да, твоя Анна Яковлевна - женщина практическая. Пушкин ей без надобности. Но всем бы так устраиваться, как тебе: семейство твоё где-то там, в стороне. А ты живешь, как хочешь. Ничего у тебя не переменилось противу молодых, вольных годов. Как был до Анны Яковлевны ловеласом и кутилой, таким и остался. Разве что в толк не возьму, чем она тебя держала добрый десяток лет, покуда Алексей**8 не родился? Вы ж до сих пор не венчаны? Могли бы и разойтись...
- Первым сыном держала, - еле слышно ответил Коровин. Внезапная бледность, редкая и неуместная гостья на этом пышущем радостью жизни лице, залила его, а тоска пригасила яркие, выразительные глаза. - Двадцать семь мне было, все твердили о моей беспечной жизни юного бога, когда в нужде и горе нес я нашего первенца на кладбище... Дорого и трудно давался мне хлеб мой, и сын умер от недосмотра и скудости средств...
- М-да... То-то я гляжу, как ты над Лёшкой трясёшься... Вот тебе и стихи... - пробормотал Шаляпин.
- Да не в стихах же дело, Федя! Ничего ты не понял! - запальчиво подался к Шаляпину Коровин, уперевшись в стол обоими кулаками.
- А и понимать тут нечего! - категорично припечатал в ответ белобрысый, пристукнув по столу широкой ладонью. Стол жалобно скрипнул. - Бабы есть бабы. И подход к ним соответственный. Тебя ли мне учить?
- Есть, Федя, бабы. А Анна Викторовна - Женщина, - торжественно, благоговейно, с большой буквы выговорил Коровин. - Этакая не скажет: «Пушкин - это скучно...»
- Дался тебе этот Пушкин... Вот и читал бы ей его стихи. А ещё лучше - спел, - буркнул Шаляпин, остывая. Видно, и сам понял, что перешёл некую запретную черту, кою переступать не дОлжно...
- Я и пел... - понурился чернявый и замолк.
- Ну? - поощрил его приятель к дальнейшим излияниям.
- Ёлки гну! - с необычайной для него резкостью огрызнулся Коровин. Малость опешивший от неожиданно жесткого отпора Шаляпин опасливо от него отодвинулся, но вопрошающего взора не отвёл.
Коровин сердито посопел, остывая, и снова сгорбился, тяжело опёршись на несчастный утлый стол.
«А ну как раздавит? - испугался ветер. - Грохоту-то будет! А уж криков и ругани - ох!» Но нет, обошлось.
- Поверишь ли, Федя, - с неохотой признался Коровин, - не встречал я раньше дам, столь к моему пению безразличных. Больше тебе скажу: окажись на моём месте ты - ты, великий Шаляпин! - сомнительно, чтобы и ты Анну Викторовну впечатлил.
- Так, может, она того... к музыке равнодушна? - оскорблённо предположил белобрысый Фёдор. Он категорически отказывался верить в подобное вероятие: да где это видано, чтобы кто-то устоял противу сокрушительного обаяния его таланта?
- Да если бы... Мало кто так чуток к прекрасному, как она. Да вот только отчего-то нет ей сейчас дела до всяких там певунов... Эх, Федя... Смотрю я на неё - и у меня бьётся сердце, - взволнованный, смущённый от опасения впасть в сентиментальность, принялся изливать другу душу Коровин. - Как ясно вспоминаю я себя в детстве! Лет шести был я смертельно влюблён в красивую тётю Аню, сестру матери. Как любил я гулять с ней в Кусково!**9 Как замечательно играла она на арфе и читала мне стихи! Мнилось мне - она являлась к нам из какой-то неведомой страны, где жизнь настоящая, стройная, гармоничная. Не такая, как кругом - страшная, нелепая и смешная. И сейчас я жду Анну Викторовну, как ждал тогда в беседке у нас, на Рогожской - когда же снова придёт мечта моя?
Бархатные глаза Коровина подёрнулись элегической дымкой, засияли мягким блеском глубочайшего восхищения:
- Ах, Федя, какая она! Всё в ней русское - от родного, знакомого изгиба бровей и до открытой, приветливой улыбки... Трудно отделаться от мысли, что она - какое-то особое существо... Печать высшей милости её отметила. Не потому, что красива - красивых много. Но вот эта невидимая атмосфера очарования... И ни тени вульгарности, ни капли кокетства! «Всё тихо, просто было в ней....»**10 Но за этой тишиной и ясностью - тайна. Тайна в её бездонных очах, тайна в ней, тайна вокруг неё. Та самая тайна, кою чуешь, когда глядишь в высокое небо и силишься разгадать... Хотя знаешь наверно, что нет на этом свете отгадки, что не узнаем, не поймём её никогда...
- Так может, лучше просто любоваться, чем понимать? - понизив голос, спросил Шаляпин.
- Ах, Федя! - просиял Коровин. - Как хорошо, как верно ты сказал! И впрямь - лучше любоваться - любоваться поразительной тайной прекрасного ощущения...
- Чёрт знает, что ты такое, Константин, - недоумённо покрутил головой Шаляпин. - Откуда что берётся? Порой смотришь на тебя - бабник, как бабник. А порой остаётся руками развести - ну и причудливо у тебя выходит! С приподвывертом! Как это у тебя получается?
- А кто не бабник? - философически вопросил чернявый. - Уж не ты ли, Фёдор Иваныч?
Приятели переглянулись, и разразились дружным хохотом. Но, в отличие от поименованного Фёдора Ивановича, тому, кого называли Константином, было совсем не весело. Смеялся он через силу.
- Да, брат, вот тебе и крендель... - отсмеявшись, посерьёзнел Шаляпин.
- Отчего же крендель? - поднял красивые, будто вышитые брови Коровин.
- От того, что переплет! Ну, Константин... Знаю я вас, москвичей: все вы - тут он прищелкнул пальцами, - с понятием, все себе на уме. У вас всякому овощу - своё место. То, коего заслуживает. Оттого и в обращении с дамами вы учтивы и приятны. Коли кто увлёкся, влюбился сильно - задумывается, вежливо вздыхает. Но чтобы совсем голову от любви потерять? Предпочитают оставаться при своих! А тебя куда понесло? Ты же, брат, и впрямь в переплёт попал. Верно говоришь - особенная. За этакой не приволокнёшься, с нею всё всерьез и по-честному.
- Велика Федура, да дура! - фыркнул Коровин.
- Ты что? Не про меня ли? - насупился Шаляпин.
- А про кого? Эка сказанул - волочиться за Анной Викторовной! - вскинулся Константин, гневно сверкая глазами. - Совсем ополоуметь надобно. Она же со всеми особами мужеска пола исключительно как с добрыми приятелями обращается! Оттого, что нет для неё иных мужчин на свете, кроме мужа. - Тут он снова сник, согнулся в три погибели и запустил руки в волосы, уперевшись локтями в стол. - Что же остаётся? Дружить с молодой, очаровательной, прелестной женщиной? - прекратив терзать шевелюру, спросил он сам себя с несколько комическим недоумением и невесело рассмеялся. - Нет, ты только вообрази, каков кандибобёр! А иначе - никак нельзя...
- Ну, пошёл, пошёл резонёрствовать! - замахал руками Шаляпин. - Чем крутить, так и скажи, что спасовал. А то развел турусы на колёсах... Романтик! Мужа, поди, испугался?
- А ты б такого не испугался? - прищурился Коровин.
- Да нашто мне с этаким связываться? - открестился Фёдор Иваныч.
- То-то и оно... - испустил долгий вздох Коровин. - С этаким.
Помолчали.
- Господин Штольман, - осторожно нарушил молчание Шаляпин, - прямо скажем, статья особая. Не нам чета. Пожалуй, из нашей артистической братии разве что твой Врубель одного с ним поля ягода.
- Милый Миша Врубель? - дался диву Коровин. - С господином Штольманом?
Шаляпин зыркнул на него, помялся, и выложил не без некоторого колебания:
- Был однажды случай: твой Врубель едва мне по рукам не треснул, когда я после рыбы красного вина себе плеснул. Самолично бокал отнял, взял чистый, налил белого. «С вами, - говорит, - рядом сидеть неприятно. В Англии, - говорит, - вас бы никогда не сделали лордом. Надо уметь есть и пить, а не быть коровой!»
- Ну, это же Миша! - незамедлительно встал на защиту друга Коровин. - Он и меня с этой рыбой гонял, когда я опростоволосился - рюмку зубровки к ней выпил. Ох, он и рассердился! - засмеялся он с удовольствием, вспоминая чудачества Врубеля без малейшей обиды. - Снова со мной на «вы» перешёл! Я тоже, помнится, тогда подумал: «Вот так барин! Настоящий барин!» Но, Федя! В одних ли манерах дело? Кажется, более образованного человека трудно и сыскать. Гимназию закончил с золотой медалью, два факультета Петербургский университета, Академию художеств... Он восемь иностранных языков знает. А как глубоко он изучил европейскую культуру! Как он понимает русскую иконопись!
- Странный он человек, - прервал славословия приятеля Шаляпин.
- Ну, не без странностей, - согласился Коровин. - А у кого их нет? Он, например, приходит в совершеннейшее расстройство, когда манжеты его рубашки испачкаются или помнутся. И если нет свежей под рукой, бросит работу и пойдет покупать рубашку. Это барство? Тогда ведь ты и сам сейчас, Федя, чем не барин стал? Вино вон дорогое полюбил, щёголем заделался...
- Не-е-е-е-т, какой же я барин? - острыми глазами строго посмотрел белобрысый. - У меня и в паспорте записано: «Крестьянин». Податное сословие. Меня на конюшне могут выпороть.
- Ну, это ты загнул! После реформ Александра II никого больше не порют, - воспротивился Коровин.
- Да? Ну, пускай. Всё одно... - неохотно уступил Шаляпин. - Так к чему я? А к тому, друг мой ситный, что перед этим господином Штольманом я - как школяр перед экзаменатором. Этому то вино и отнимать не понадобилось бы. Глянул бы молча своими ледяными глазюками - так оно в глотке и застряло б. Врубель барин, и этот господин из себя барина разделывает - только держись!
- ЧуднО, Федя... - задумчиво вымолвил Константин. - Такие разные люди на первый взгляд... Как их на одну доску ставить?
- Да вот... - в некотором затруднении Шаляпин принялся водить рукой по столешнице, стряхивая невидимые крошки. - Помнишь, прихожу я как-то к тебе в мастерскую, а на мольберте портрет стоит? Врубель написал. Я сказать тебе должен: я его самого не понимаю, его картин не понимаю... Но до сих пор вижу, как въяве: большая странная голова с горящими глазами, с полуоткрытым, сухим ртом, начало волос к самому верху холста уходит. Лицо белое, а в нём - страдание безграничное...
Он поднял голову, уставившись в пространство, будто сквозь время и расстояние вглядывался в поразивший его когда-то портрет:
- Крепко написано, страшно, жутко, неотвратимо... Не живопись даже, а... Да чёрт знает что такое! Не встречал я этаких людей в жизни... Я, помнится, Врубеля спрашиваю:
« - Кто это?
- Неизвестный, - отвечает.
- Что за «Неизвестный»? В чём тут дело? Невозможный портрет. Наглядишься, отведёшь взгляд - а он всё в глазах стоит...
- А оттого так, что это друг ваш, которого вы обманули...»
А? Каково? А объясниться - не соизволил. Не жалует он меня. Не нравлюсь. И вот скажу я тебе, Костя: когда этот господин Штольман на меня смотрит, то отчего-то не по себе мне становится в точности так же. Встаёт опять перед глазами тот проклятущий портрет, и принимаюсь я соображать: «Кто же этот друг, кого я предал?» Смекаю этак, а заодно прегрешения свои перебираю. Потому как ничегошеньки от сыщика этого не утаить, и весь я перед ним, как облупленный. Всё мне чудится, что вот сейчас за провинности свои ответ держать придётся. Прибить - не прибьют, а на конюшню вполне угодить можешь.
Коровин слушал друга внимательно и напряженно, сверяя и разбирая собственные ощущения и выводы.
- Как это господин Штольман так устрашить тебя сумел? И с чего бы? Он, кажется, и рот-то открывает раз в неделю по обещанию, - натянуто усмехнулся он, выслушав откровения приятеля.
- Чую, Костя, - мрачно глянул на друга Шаляпин. - Дедовской памятью о поротой заднице чую. Не та это личность, чтобы шутки с ним шутить.
- Вроде ты с ним не заедался? - обеспокоенно осведомился Коровин.
- Боже сохрани... - выставил перед собой лопатообразные ладони Шаляпин. - С этакими молчунами держи ухо востро... Молчит-молчит, а потом как сказанёт - с той же каменной физиономией... Вежливо, без крика, без ругани осадит так, что гонор да форс враз позабудешь. Видно, голубая кровь - не водица, себя кажет...
- Да, брат, мы с тобой супротив него - утюги... - с кривой усмешкой признал Коровин.
Фёдор Иваныч только уязвлённо засопел в ответ, потому как возразить было нечего. Потом поглядел на совсем загрустившего друга и нерешительно попросил:
- А ты, Костя, всё же поаккуратнее... Не буди лиха. Не приведи, Господи, женщину его обидишь, не то что по умыслу - ненароком! - без удавки придушит. Или загрызёт.
- А то я не вижу! - тихо отозвался Коровин. - Да только не боюсь я его.
- Не боишься? - изумился Шаляпин. - Храбрец-удалец сделался?
Коровин смотрел на него, не мигая, с глубокой печалью во взоре, не обращая внимания на подначку.
- Ты вот Мишу Врубеля вспоминал. А я о брате думаю.
- О Сергее Алексеиче? - не поверил своим ушам Шаляпин. - А при чём тут он, суровый, пылкий романтик, рыцарь от искусства без страха и упрёка, и нрав его горький? - он подпустил торжественности, но не стал слишком пережимать. Видно, знал, что иронии по поводу любимого брата приятель не приемлет, и подковырки тут неуместны. - Ну, ты и брякнул - сравнивать художника и сыщика! Хотя... И впрямь, что-то есть у них общее... Молчат они одинаково, что ли? Как очень умные люди молчат.
- А ведь Серёжа умён, - подтвердил с готовностью Коровин. - И талантливей меня. Но как печальна его муза! Он смолоду убеждён: искусство призвано бороться с тёмными сторонами жизни, с насилием и злом. И твёрдо держится своих убеждений. Трудно, невесело он живет. Взор его вечно обращён на то гадкое и нелепое, чего вокруг всегда в достатке. «Всё не так, всё бесчестно...»
- Ну, не всем же порхать от радости к удовольствию, - с некоторой долей прорвавшейся на волю зависти высказал Шаляпин неожиданные претензии приятелю. - Это у тебя не жизнь, а сплошной праздник: всё легко да ладно. Все радости жизни - твои; любой медвежий угол за рай земной почитаешь; в каждой развалюхе - Прекрасный Образ разглядишь. Ей-Богу, Константин, я не знаю никого, кто бы так хорошо жил! Радость, счастье - во что бы то ни стало! «Знать не знаю, а всё весело!» А Сергей Алексеевич - человек глубокий, серьёзный. Право слово, вы будто и не братья вовсе - настолько у вас характеры противоположны!
Константин взглянул на друга с изумлением и затаённой обидой, но прекословить не стал. Видно, не впервой приходилось ему выслушивать подобные упрёки в удачливости и легкомыслии. Он лишь горько усмехнулся этакой прямолинейной откровенности.
- Порой мне кажется, что какой-то рок Серёжу преследует. Что ни делает он возвышенного, прекрасного - всё, всё обращается ему во вред. А он всё тот же серьёзный, сосредоточенный жрец искусства, которое для него - служение, цель жизни...
- Ну, и каким боком тут этот вулкан замороженный под личиной парижского педанта, позволь спросить? - с коротким желчным смешком прервал друга Шаляпин. - Опять мудришь, Константин! - укорил он его недовольно.
- Чего ж тут мудрёного? Он, сдаётся, тоже некоторым образом рыцарь. Без страха и упрёка, как ты выразился, - горячо возразил Коровин. - И жизнь его так же сурова и нелегка. А ОНА безропотно делит с ним все беды и невзгоды, на которые он её обрекает...
Он помедлил, испытующе глянул на приятеля - поймёт ли? Шаляпин смотрел скептически. Досада на его лице мешалась с тревогой за непутёвого друга. И неприятностей ему явно не хотелось. Он шевельнул губами, как будто собирался сказать нечто вроде: «Ну, понёс, понёс, с Дону, с моря!», но вслух произнёс не без отрезвляющей насмешки:
- А ты, стало быть, в спасители Прекрасной Дамы ладишься? От суровых будней?
- Еще чего не хватало... Какой из меня спаситель да утешитель? Нет уж, уволь... - открестился Коровин от обременительной чести. Выпрямился, поёрзал на стуле, а потом поспешно, чтобы не успеть передумать и пожалеть о своей откровенности, заговорил:
- И вот в чём ты, Федя, прав насчёт господина Штольмана: обидь кто его женщину - порвёт в клочья. Голыми руками порвёт. Но если - если! - она бы сама другого предпочла - он бы отпустил беспрепятственно. Отпустил бы, да и умер от тоски. Но не случится этакого никогда. Она его выбрала, раз и навсегда. Чем он её держит? Тоже тайна великая. Да только чую, разорвать эту связь никому не под силу. Третий тут не просто лишний - невозможен он вовсе. К ним соваться да вламываться - разве что глупец или законченный мерзавец способен. Я, Федя, не святой, конечно. Но ведь не подлец же? Как считаешь?
Шаляпин в ответ лишь неопределённо плечами пожал.
«И понимай, как хочешь, - фыркнул про себя ветер. - То ли: «Что за чушь тебе в голову взбрела?» То ли: «А кто его знает?»»
- А потому - и просто неподалёку от Анны Викторовны побыть за счастье почту, - заключил Коровин.
- Эк тебя прихватило-то... - участливо покачал головой Шаляпин. - Ничего, брат, не падай духом. Какая бы ни была твоя Дама Сердца распрекрасная, свет клином на ней не сошёлся. Нам ли с тобой горевать? А то, глядишь, вдруг и потрафит тебе, коль отступиться невмочь. Где наша не пропадала!
- Потрафит? - с сомнением в голосе промолвил Коровин. - Полагаешь, этакое возможно?
- Бывает, - ухмыльнулся Фёдор Иваныч, - что и медведь летает.
- Угу, - мрачно подтвердил Константин, - Только не в гору, а под гору.
- Ну, тут уж не узнаешь, как оно обернётся, коли отчаешься, в сторону отойдешь, да в мерихлюндии потонешь, - подытожил Шаляпин.
Он ободряюще сжал плечо приятеля своей богатырской ручищей и принялся тихонько, под сурдинку напевать:
- Уймитесь, волнения страсти!
Уймись, безнадежное сердце!
Я плачу, я стражду,
Душа истомилась в разлуке.
Я плачу, я стражду!
Не выплакать горя в слезах...
Едва прозвучали первые слова, неслышно возившийся ветер совсем притих и замер. Негромкий, казалось бы, голос заполнял собою весь немаленький дворик и свободно возносился ввысь к открытому небу. Он изливался, ширился, креп, набирал мощи - увлёкшийся певец уже стоял во весь высоченный рост, а его приятель, мгновенно околдованный, смотрел на друга, и его глаза сияли от восторга.
- Напрасно надежда
Мне счастье гадает -
Не верю, не верю
Обетам коварным:
Разлука уносит любовь...
Звук летел с силой и уверенностью, побеждая красотой тембра, и ветер поднимался вслед за ним, купаясь в волшебном голосе. Величавая, стройная фигура высилась посреди двора, придавая ему законченность театральной сцены. С непостижимо подвижным лицом певца происходили какие-то удивительные метаморфозы: добродушно и мягко очерченная физиономия мужика-хитрована исчезала, её сменял облик глубоко страдающего человека... Певец не притворялся, не играл - он стал этим человеком, тоскующим о своей потерянной, отнятой любви...
- Как сон, неотступный и грозный,
Мне снится соперник счастливый,
И тайно и злобно
Кипящая ревность пылает...
И тайно и злобно
Оружия ищет рука...
Потрясённый ветер отпрянул в испуге: самый воздух стал резким и колючим, как битое стекло, обещая страшную, неминуемую кару разлучнику...
- Напрасно измену
Мне ревность гадает,-
Не верю, не верю
Коварным наветам!
Я знаю, ты будешь со мной!
Ревность, разбудившая неистовую жажду мести, отступала, утихала - пробуждающаяся надежда врачевала измученную душу. Певец проник в самые сокровенные глубины этой души, сроднился с ней, узнал её до последних потаённых закоулков, и теперь она открывалась в звуках мощного, глубокого голоса, являя миру свои до сей поры крепко запертые тайники.
Дружба небесная с землёй - его пение... Покорённый ветер, позабыв про давешние капризы и ужимки белобрысого, про его презрительно оттопыренные губы, про холодные, расчётливые глаза замер, впитывая иную стихию, оказавшуюся столь ему близкой. Он улёгся невидимым ковром у ног певца Божьей милостью и, зачарованный, не вдруг заметил, что в тени арки входных ворот стоит женщина и слушает завершающую строфу романса.
- Минует печальное время,
Мы снова обнимем друг друга.
И страстно и жарко
Забьется воскресшее сердце,
И страстно и жарко
С устами сольются уста.**11
Ни Коровин, сидевший спиной ко входу, ни стоявший напротив него Шаляпин не заметили появившейся слушательницы - их далеко увело в царство завладевших ими музыкальных звуков. Один - творил его, другой - внимал, упиваясь своей сопричастностью к рождению чуда.
Она замерла совсем не от того, что подпала под задушевное обаяние исключительной красоты голоса. Невидящий взор потемневших, ставших огромными глаз был устремлён куда-то туда, где витали её мысли. Волшебное пение разбудило в ней отнюдь не радостный восторг и поклонение, а... отчаяние? Да-да, отчаяние, страх потери и безнадёжность окутывали женщину почти ощутимой горестной пеленой.
Люди... Отчего они порой не способны свободно отдаться самому величайшему наслаждению, которое может подарить искусство - благостной магии забвения самого себя? Как успокоить эту женщину, как утешить, как помочь ей освободиться от тяжкого бремени испуга, развеять его терзающий покров? Ветер скользнул к ней, мягко коснулся побледневшей щеки, тронул непослушный пушистый локон на виске и утешающе обнял за плечи. Какая, право, малость... Но лучше, чем ничего, верно?
Примечания:
* Парафраз из сказки в стихах А. С. Пушкина «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди».
** Тертий Иванович Филиппов (1826-1899) - товарищ государственного контролёра с 1878 года и государственный контролёр в 1889-1899 г.г., член государственного совета, собиратель русских народных песен. Имел большой вес в Петербурге не только как сановник, но и как серьезный ценитель пения. «Тертий - мой кнут, государственный контролёр», - говорил о нём С. И. Мамонтов. Выступление Шаляпина на музыкальном вечере 4 января 1895 года у Филиппова произвело на столичную публику большое впечатление, а слухи о молодом певце дошли до императорских театров. Дирекция предложила Шаляпину закрытый дебют, после которого с Шаляпиным подписали контракт. Но с первого раза у Фёдора Ивановича не сложилось - ни с взаимоотношениями в труппе, ни с репертуаром. «Петь не дают», жаловался Шаляпин. С. И. Мамонтов заплатил за Шаляпина неустойку по контракту и пригласил в свою Частную оперу, где «на Шаляпина» были поставлены оперы «Жизнь за царя» Глинки, «Псковитянка» и «Садко» Римского-Корсакова, «Русалка», «Хованщина» и «Борис Годунов» Мусоргского, «Юдифь» Серова и др. Именно в Частной опере Мамонтова раскрылось и окрепло дарование Шаляпина, началась его слава.
Незадолго до ареста Мамонтова Филиппов пригласил Шаляпина выступать в своём хоре, от чего, разумеется, Мамонтов в восторг не пришёл. Когда Мамонтова постигла катастрофа - тюремное заключение, суд и разорение, - Коровин и Шаляпин получили приглашение от В.А. Теляковского и перешли в Императорские театры. По словам В. С. Мамонтова, сына Саввы Ивановича, отец не мог до конца жизни простить своих бывших любимцев. «Не один раз повторял он моей сестре Шуре свою просьбу, чтобы ни Коровин, ни Шаляпин не были у него на похоронах и не подходили к гробу» - вспоминал он.
**3 Владимир Аркадьевич Теляковский (1861-1924) - полковник; управляющий московской конторой императорских театров в 1898-1901 годах, затем по 1917 год - директор императорских театров.
**4 Игорь, первый сын Шаляпина (1899 - 1903 г.г.)
**5 В 1897 году К. А. Коровин приобрел у С. И. Мамонтова земельный участок в деревне Охотино Ярославской области. К 1903-му году Коровин построил там дом-дачу, который очень любил. В Охотино часто гостили Фёдор Шаляпин, Валентин Серов, Сергей Рахманинов, Сергей Виноградов, Максим Горький и другие представители творческой интеллигенции.
**6 Морозов, Бахрушин - богатейшие московские купцы-промышленники.
**7 Вячеслав Николаевич Тенишев (1843-1903) - инженер путей сообщения, составивший крупное состояние на железнодорожных и финансовых операциях; основатель Тенишевского реального училища в Петербурге в 1895 году; этнограф. Видимо, последнее обстоятельство обусловило его назначение на пост генерального комиссара Русского отдела Всемирной выставки в Париже в 1900 году.
**8 Алексей Константинович Коровин (1897-1953) - второй сын А. Я. Фидлер и К.А. Коровина. Первый их сын умер во младенчестве.
**9 Усадьба Кусково - уникальный архитектурно-парковый ансамбль XVIII века, бывшее имение графов Шереметевых, расположенное на востоке Москвы в районе Вешняки. После реставрации усадьбы 1870-х годах (она была разграблена во время наполеоновского нашествия 1812 года) она стала популярным местом отдыха москвичей. В начале 1880-х годов в западной части английского парка на месте бывшего соснового леса устроили отдельный увеселительный сад. Он стал особой достопримечательностью Кускова и просуществовал вплоть до революции.
**10 «Всё тихо, просто было в ней....» - цитата из XIV строфы романа в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»:
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора, наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей...
Все тихо, просто было в ней.
Она, казалось, верный снимок
Du comme il faut...
(Шишков, прости: не знаю, как перевести.)
**11 Романс на слова Нестора Кукольника, музыка Михаила Глинки.


-->