Перекресток миров

Объявление




Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Первое послание к коринфянам » 24. Глава двадцать четвертая. Нужные слова


24. Глава двадцать четвертая. Нужные слова

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/42673.png
Нужные слова
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/77244.png
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/95664.png
 
В этой части затонского кладбища Штольману не приходилось бывать никогда. Да что там говорить, он и на само кладбище старался без нужды не заглядывать – что тридцать с лишним лет назад, что сейчас. И само по себе место не самое весёлое, и поводы для его посещения обычно случались не из приятных. То сумасшедший Филин, заперший Аню в старом склепе, то шайка сатанистов, а в прошлом году – залётный головорез…
Могильщик привычно взмахнул лопатой. Сухие комья земли посыпались в яму, застучали о крышку соснового гроба. Начальник затонского угро крепче стиснул ручку трости, на которую тяжело опирался.
Лучше бы еще один бандит с наганом. Или дюжина бандитов. Да хоть бы те давние адепты Люцифера, будь они неладны!..

«…– Я всё как вы велели, гражданину Фёдорову передал. А он мне ответил, что Тимофей Панютин ему родственником не является. Поскольку дочь его, бывшая гражданка Панютина, успела оформить развод в соответствующих органах советской власти…»
Молодой милиционер, давеча посланный Евграшиным в Сазоновку, замолчал и сумрачно посмотрел на обоих начальников. Тогда они с Сергеем Степановичем целый день сидели вдвоём в его кабинете – составляли бумаги для Тверского ОВД…
«– Гражданин Фёдоров… Словом, так и сказал: мне что за дело до этого бандитского пособника? Делайте с ним то же, что с остальными. Где тех закопали, там и этого заройте!..»
Лицо бывшего городового при этих словах потемнело.

«– А сама жена Панютина? – спросил он отрывисто. – С ней говорил?»
«– Фёдоров сказал: нет её, и не будет. В Тверь поехала. Вроде как… – парень осёкся и сглотнул. Опустил голову, глядя в пол. – Вроде как… это самое… аборт делать…»
Штольман увидел, как сжались в кулаки руки Евграшина, лежавшие на столе. Молодой милиционер, не поднимая глаз, мотнул головой.
«– Это уже не Фёдоров, – произнёс он поспешно и глухо. – Соседи мне сказали…»
«– Ступай!» – отрывисто велел начальник районной милиции. Парень шустро повернулся и с явным облегчением исчез за дверью. Евграшин молча уставился на лежавшие перед ним бумаги – и вдруг одним движением, яростным и бессильным смахнул их со стола, с грохотом стукнул по опустевшей столешнице обоими кулаками. На виске начальника милиции тяжело пульсировала жила.
Штольман молчал. А что тут можно было сказать? Несколько мгновений Евграшин сидел, сгорбившись, потом вдруг вскинул на него бешеные глаза.
«– Яков Платоныч… Я не как начальника угро… Я как брата тебя прошу – зарой их, а?.. Семейку эту… Чтобы духу их…» – голос его прервался.
Сыщик в свою очередь тяжело вздохнул.
«– Попытаюсь, Сергей Степаныч. Но ты сам видишь – доказательств против Фёдорова никаких. Обыск мы сделали, ничего не нашли. Если он и скупал у банды краденое, то, похоже, тут же сбывал на сторону…»
«– Наверняка скупал, – мрачно заметил Евграшин. – Иначе на кой хрен ему с ними было вожжаться? Какую-то выгоду точно имел. И Тимоху… Уверен – это Фёдоров, сука, его мандат банде отдал! А потом уж они с этим Угловым на пару его доломали…»
«– Может быть», – коротко заметил Штольман.
Евграшин с силой тряхнул головой.
«– Не может быть, а точно, я тебе говорю!.. Ты вот Панютина только год знал. А я с ним с девятнадцатого… Не сам он на это пошёл! Сгубили парня… а теперь, значит, как пса подзаборного?!»
Кулак милицейского начальника заново грохнул по столу. Несколько мгновений он сидел, глядя в сторону и шумно дыша, явно пытаясь успокоиться. Потом снова перевёл взгляд на сыщика.
«– Пусть на меня потом доносы пишут, если кому охота! – сказал он отрывисто. – Всё ж таки четыре года парень хорошим милиционером был… И теперь где-то в яме… вместе с Угловым этим… Сами всё сделаем. Положим рядом с моими ребятами. Они не обидятся!»
   
Сегодня они пришли сюда – на дальний край затонского кладбища, где, похоже, давным-давно уже никого не хоронили. Ближайший ряд могил порос высокой травой, разномастные кресты покосились, а кое-где и попадали… Штольман молча смотрел на два маленьких каменных обелиска с нарисованными на них красными звёздами, уже немного выцветшими от времени. Пониже звезд были написаны и имена, но их Яков Платонович разобрать уже не мог.
Рядом  очередной раз тяжело вздохнул Евграшин.
– Шестерых я за эти годы потерял, – произнёс он негромко. – Остальных родные похоронили, к себе поближе. А тут… Никого у них не осталось. В семнадцатом – Колька Жихарев. Двадцати лет парню не было. А в девятнадцатом – Артём Мищук…
По лицу милицейского начальника пробежала тень.
– Артём Ефремович… Нам с вами ровесник. Ему бы с внуками возиться, а он в милицию пошёл. И на продскладах его… Тогда же, когда и Васю ножом пырнули.
Штольман невольно взглянул на будущего зятя, молча стоявшего рядом. Выглядел Василий всё еще неважно. Да какое там неважно! Краше в гроб кладут. На голове повязка, сам жёлтый, под глазами чернота. И в глазах – смертная тоска.
Рядом с Васей стояла Верочка. Вообще-то, день был будний, и делать ей в городе было нечего, но вчера вечером дочь неожиданно приехала – в обнимку с портфелем, распухшим от бумаг. На все расспросы ответила спокойно, что начальник строительства велел ей срочно заняться какими-то расчётами. И что для этого не обязательно торчать день и ночь на плотине. Бог его знает, чем там на самом деле руководствовался Белкин, отсылая свою помощницу в Затонск, но Штольман был ему в душе благодарен. Потому, что сейчас Вера стояла рядом с Васей, обеими руками держалась за его локоть – и, казалось, это было единственное, что не давало парню самому кинуться головой вниз в разверстую могилу.
«Переживём, батя…» – сказал ему Васька той ночью. Но пережить не получалось, похоже. Что-то очередной раз надломилось в парне после смерти Панютина, и как ему помочь, Штольман не знал. Может, у Веры получится?
Или просто нужно, чтобы время прошло?
Служба бы помогла точно, это Яков по своему опыту знал, да рановато еще зятю на службу. И сюда нынче приходить не стоило. На ногах ведь толком не держится. Но кто бы его остановил?
Строго говоря, сегодня они хоронили уже не своего товарища-милиционера. Хоронили подследственного, который полностью признал свою вину, а потом удавился в камере. И каждый в затонском отделении сам волен был выбирать, как к этому относиться. Штольман снова окинул взглядом стоящих рядом. Редькин был здесь, Самойленко, Пашка Волков… А вот Семена Круглова не было.
В изголовье могилы, опираясь на свой могучий посох, стоял отец Серапион, бормотал что-то негромко, то и дело осеняя себя крёстным знамением. Молился за душу новопреставленного? А ведь Панютин – самоубийца, которого по прежним правилам и на кладбище-то хоронить не полагалось. Впрочем, у этого батюшки всегда был собственный взгляд на жизнь.
Евграшин внезапно вскинул голову и мрачно взглянул на попа.
– Вот не припомню, отче, чтобы я раньше вас тут видел, – промолвил он угрюмо. – С чего бы вдруг?
Начальник затонской милиции резко кивнул в сторону краснозвёздных обелисков:
– Вон – вон там настоящие люди лежат! И что-то я не упомню, чтоб вы за них молились. Что, безбожники были? Так и Панютин, вроде, тоже!
Похоже было, что у Сергея Степаныча не выдержали-таки нервы. Вот только скандала на кладбище им не хватало! Но отец Серапион, против обыкновения, взглянул на начальника затонского ОВД без гнева, даже без насмешки.
– Да нет, Евграшин, – вздохнул он. – Безбожники – не безбожники… Думаешь, Господу до этого дело есть? Ему, который весь этот мир безбрежный создал? Всё едино все мы в ладонях его. И сослуживцы твои… Жили честно, погибли геройски. Вот это важно. И стоят сейчас одесную Господа нашего, и вкруг них – сплошной свет. Что им моя молитва? Пылинка в луче солнечном, не более. А Тимофей ваш… Двойной грех на нём. Вот ты не веришь, так в том твоё счастье, а мне и подумать страшно, где он сейчас есть. Тьма там, Евграшин. Такая тьма, что разуму человеческому непредставимо. Так пусть хоть моя молитва, пылинка ничтожная, будет ему единственный светоч…
Поп опустил косматую голову и продолжил своё бормотание, не обращая больше внимания на милицейского начальника. Евграшин лишь устало махнул рукой. Макар Палыч, стоявший поодаль, украдкой перекрестился.
Штольман молча смотрел на растущий могильный холмик. Он всю жизнь был материалистом, и даже Анины духи и пророческие видения Петра Миронова никогда не мешали ему считать себя таковым. Но ведь была еще и багровая дверь… Аня её видела. И временами её существование Якову представлялось вполне справедливым и правильным. Что для таких, как Углов и Череп всё не заканчивается простой пулей в лоб, что ТАМ, за гранью, их тоже ждёт последний суд, от которого не убежишь уже никуда. Но Тимофей…
Что на него нашло, что он жалеет человека, который едва не погубил их с Анной? Сыщик досадливо мотнул головой и попытался мысленно приказать себе отставить неуместные сантименты. Что сталось бы с ними, если бы не внезапное раскаяние Левко, если бы не Вася, Ванька, Верочка?..
Его собачья работа до сих пор подвергает опасности самых дорогих ему людей. Анечка… Да, пусть им предсказано, что они умрут в один день – но стоит ли его приближать собственными руками? Хватит уже обманывать себя. Клыки, может, еще и не выпали, но он уже не так быстр и ловок, как когда-то. Даже в сравнении с прошлым годом. И последняя история со всей отчётливостью это показала. За одно это следовало озлиться на покойного Панютина по полной мере, но злость так и не появлялась. Что ему еще предъявишь? Парень сделал свой выбор сам, но сам же за него и расплатился. По самой высокой цене…
Штольман недовольно повёл головой. Совсем он размяк... Старость это, не иначе. Или долгая совместная жизнь с Анной так на него повлияла? Аня простила молодого милиционера сразу. И плакала, когда Яков ей рассказал.
   
«– Он не приходил к тебе?» – спросил тогда Штольман осторожно.
Самоубийцы к Анне являлись крайне редко, но в этом случае он, кажется, был бы не против визита бывшего сослуживца. Может, хоть после смерти Тимофей передумает – и даст им какую-то зацепку, что позволит прижать Фёдорова? Но Анна лишь вытерла слёзы и покачала головой.
«– Я могу его позвать, – сказала она не очень уверенно. – Но…» – На миг жена замерла, прислушиваясь к чему-то невидимому, а потом коротко вздохнула: « – Яша, он не придёт. Я его чувствую… кажется. Но ему совестно. Очень…»
   
Совестно… Как же получилось, что в целом хороший парень так плохо кончил?!
Рядом, точно услышав мысли старого сыщика, скрипнул зубами Редькин, досадливым жестом поправил фуражку на голове.
– Ну как же ты так, Тимофей? – вопросил он громко. – Врагам, получается, поверил, а товарищам своим – нет!
– Может, такими товарищами мы оказались? – с горечью произнёс Смирной.
Яков только вздохнул, глядя на помощника. Вот откуда в нём это стремление взвалить на себя ответственность за все грехи мира? Яков и сам страдал подобным недугом, но куда в более лёгкой форме. И то чаще всего, если дело касалось Анны Викторовны. А Василий… Ел себя поедом, что именно из-за него они с Анной попали в ловушку – ну с какого, спрашивается, перепугу? Теперь вот Панютин…
– Вася, не стоит брать на себя то, в чём ты не властен!
Собственный голос прозвучал как-то чересчур громко и резко. На него оглянулись все. Даже отец Серапион на мгновение прервал свой бубнёж, посмотрел на сыщика, прищурившись и, как показалось Штольману, одобрительно. Василий, вскинулся, взглянул ему в глаза – и тут же опустил голову, не сказав больше ни слова.
Могильщики тем временем закончили свою работу и теперь устанавливали над свежей могильной насыпью деревянную, наспех сколоченную пирамидку.
«Потом камень поставим, – хмуро сказал вчера сыщику Евграшин. – Когда всё уляжется…»
Да, затонскому отделению предстояло еще долго отдуваться за историю с поддельным мандатом и прочие Тимохины грехи… За утерю бдительности или что там еще предъявит им с Сергеем Степанычем губернское начальство, а что предъявит – Штольман почти не сомневался.
   
Народ начал понемногу расходиться. Отправились восвояси милиционеры, уехал на пролётке Евграшин, угрюмо бросив Штольману, что ждёт его в управлении. Ушли Вася с Верочкой. Сыщик обеспокоенно глядел им вслед. Василий хоть и старался не подавать виду, но понятно было, что на ногах молодой сыщик держится еще не слишком твёрдо. Хорошо, что этот конец кладбища не так далеко от бывшего мироновского особняка.
Маленькая, крепкая рука Веры не давала парню упасть… дай Бог, никогда не даст. Как не дала в своё время самому Якову сгинуть без следа и смысла драгоценная его Анна Викторовна…
Отец Серапион закончил бормотать, последний раз осенил размашистым крестом могилу Панютина и подошёл к Якову.
– Что в шахматы играть не приходишь, сыщик? – спросил он, прищурившись. – Мне ж реванш надо взять, а тебя всё нет и нет. Вводишь в грех божьего человека. Тут, понимаешь, о духовном мыслить положено, а я всё прикидываю, как бы половчее твою голландскую стенку пробить…
– Да как-то не до шахмат, Орест Илларионович, – устало вздохнул Яков. – И долго еще не до них будет. Так что вы уж как-нибудь… Что там в Писании про терпение и смирение?
Поп громко хмыкнул. Оперся обеими руками на посох, посмотрел на Штольмана внимательно:
– Ну, ты-то всякого повидал, – сказал он внезапно. – Не за себя переживаешь, так? За Василия своего?
Батюшка кинул быстрый взгляд в сторону тропинки, по которой ушли Вера с Васей.
– Как он?
– Плохо, Орест Илларионович, – неожиданно для самого себя признался Штольман. – Вижу, что измаялся, а чем ему помочь – не знаю. Нет у меня таких слов.
– Да, со словами ты не больно ловок, – хмыкнул поп. – Ему бы на службу… Да так, чтобы задумываться некогда было. Погонять ворьё по крышам да подвалам, а еще лучше – пострелять в каких-нибудь лиходеев. Будь уверен – как рукой бы всё сняло.
– Нет, спасибо уж, – буркнул Штольман, очередной раз отметив про себя, что заповедь «Не убий» затонский батюшка понимает весьма своеобразно. – Хватит с нас лиходеев. Да и какая ему служба сейчас? Сами видели, на что похож. Голова кружится, ночами не спит…
– Контузия – такая штука подлая, – понимающе заметил поп. – Вот и мается твой сын. Да ты бы и сам маялся на его месте. Чего не дал вам обоим Господь, так это умения тихо лежать, в стенку глядючи. Ничего, Яков Платонович. И это пройдёт. А что до слов… Я бы поговорил с твоим комсомольцем, да разве он меня послушает? Нет, ушами-то, может, послушает, а вот душой…
– О чём, Орест Илларионович? – Штольман пытливо взглянул на священника.
Тот долго молчал, прежде чем ответить. Потом глубоко вздохнул и крепче оперся на свой посох.
– День тот помнишь? Когда мы на площади сцепились из-за тарантаса заглохшего – Редькин ваш и я грешный? Дочка твоя тогда еще сию Гидру Империализма починила. Редькин распинался, что вот мол, советские инженеры автомобиль спасли, а я ему ответствовал, что для тебя, Ипполит, инженеры, а для меня – Господь ангелов послал…
Тёмные, чуть навыкате глаза батюшки в кои то веки не щурились в усмешке, смотрели непривычно серьёзно.
– Я ведь не для красного словца, – промолвил он негромко. – Смотрел я на них и видел – в каждом свет, аки столп сияющий, аки купина неопалимая. Великую милость даровал Господь. Тело… с телом всякое произойти может. Вот Вениамин там стоял, инженер наш... Как думаешь, почему он в очках? Ведь ему в детстве голову разбили, когда погром был. Стал парень слепнуть. Сохранит ли Господь ему глаза – не знаю. Зато пламя в душе сохранил. Судьба по-всякому может повернуться. И жизнь придавит камнем тяжелым, и смерть близких заберёт... Но свет тот горний – останется. Не погаснет, спасёт. Не даст упасть во тьму. Дар то великий! Не всем дается. У Василия твоего есть, потому ему трудно понять, как это – без него... А вот так! Есть люди, что всю жизнь без него живут и тут уж всё от того зависит, кто рядом окажется. Вот Тимофею вашему не повезло. Своего огня Господь не дал, и рядом хороших людей не оказалось. Искал любви, а нашёл гнездо аспидное. И не смог распознать…
Отец Серапион оглянулся на свежий могильный холмик. Вздохнул тяжело.
– Может, оно по канону и неправильно, но всё одно буду за него молиться. Милостив Всевышний. Простит. Как вы все простили.
Штольман почувствовал, как дёрнулась щека.
– Да в том то и дело, Орест Илларионович, – выдохнул он с досадой. – Ничего я с этим гнездом аспидным поделать не могу! Сгубили парня, сами вышли чистенькими.
Священник лишь кивнул угрюмо, но спокойно.
– Случается несправедливость, да. Тебе ли не знать? И сын твой поймёт. На то и тьма, чтобы свет горел…
Отец Серапион вдруг хищно прищурился, вновь становясь похож на того лихого попа, которого знал весь Затонск.
– Мне оставь, – пророкотал он мрачно. – Я имён называть не буду, но люди и так всё знают. Не будет твоим Фёдоровым спокойной жизни.
Яков молча взглянул на священника. Тот ответил ему столь же пристальным взглядом.
– Помнишь, сыщик, как Писание начинается? «Вначале было Слово…» У тебя у самого со словами не очень, вот и не видишь в нём выхода. А оно силу материальную имеет порой. Сильнее иного дела. Вот и с Василием твоим… Ты дочке своей скажи, она точно слова нужные найдёт. Любовь – она всегда находит. Она и спасёт.
* * *
Совсем плохо Васе было, зря он на похороны пошёл! Кроме боли телесной, доставляемой контузией, болела у него душа. Он об этом молчал, но ведь видно же! Правильно папа ему сказал, что не стоит всё взваливать на себя. Да разве он кого послушает? Героический сыщик!
В поле зрения показалась покосившаяся скамейка. Не минуты не раздумывая, Вера повернула к ней. Вася этого словно бы и не заметил – сел, всё так же, не говоря ни слова, сгорбился, опустив голову…
Вера неслышно присела рядом и некоторое время молчала. Наконец вздохнула глубоко и попросила:
– Вася, расскажи мне.
– Что? – угрюмо спросил Василий.
– Всё. Всё, что тебя мучает. Что на душе.
Вася лишь мотнул головой, не поднимая глаз, и произнёс сипло и решительно.
– Нет там ничего хорошего.
Вера Штольман в который раз прокляла свой язык – такой острый и быстрый, когда дело касалось работы или чего-то подобного и такой неловкий, когда речь заходила о чувствах. Почему, почему она не такая, как мама? Почему не может найти правильных слов, когда они так нужны?
– У моего дедушки был пророческий дар, – сказала она, наконец.
Прозвучало нелепо и неловко, но, должно быть, именно это вывело Васю из прострации. Он повернул голову и посмотрел на неё с недоумением.
– Он мог провидеть будущее, – тихо произнесла Вера. – Иногда по своей воле, иногда видения приходили сами. Но очень дорогой ценой. Они приносили боль… просто отнимали у него жизнь.  А потом он встретил бабушку Сашу. И оказалось, что ей дан свой, особый дар – забирать у него эту боль.
Она осознавала, что объясняет не слишком внятно, но Вася слушал внимательно и напряженно, и похоже, её понимал. Он всегда её понимал…
– Дедушка Петя её очень любил. Но когда он понял, что она переживает видения вместе с ним, берёт на себя его муки… Первым делом он попытался сбежать. Правда, это не помогло, – Вера слабо улыбнулась. – Судьба предназначила их друг другу, так что они всё равно встретились. Поженились. И прожили друг с другом долго… и, наверное, счастливо. Хотя я точно знаю, что дедушка Петя еще долго пытался этого избежать. Не соглашался с тем, что было дано его жене. Не хотел делиться своей болью с любимой женщиной.
Вера посмотрела Василию прямо в глаза.
– Вася, я ведь жена тебе. Неважно, что товарищ Звонч еще не занесла нас в свою амбарную книгу. Тетя Ирен как-то рассказывала мне, что по их вере главное – что мужчина и женщина решили быть вместе. В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии… И в боли тоже. Когда тебе плохо, мне плохо тоже. А еще хуже оттого, что ты переживаешь и молчишь. Только я не бабушка Саша, я не могу просто обнять, чтобы всё прошло. Расскажи. Пожалуйста.
Собственные слова кончились, и Вася по-прежнему молчал, но, по крайней мере, он смотрел на неё. И Вера сделала то, что казалось ей самым правильным: придвинулась и обняла его решительно, прижала к себе, точно кто-то мог его отнять… как три дня назад, в усадьбе Елагиных.
Василий со вздохом уткнулся перевязанной головой ей в плечо. Вера осторожно погладила спутанные волосы, потом поцеловала любимого в макушку – нежно, бережно, едва касаясь губами. Спросила тихо первое, что пришло в голову:
– Тебе его жаль?
Вася снова тяжело и гулко вздохнул.
– Тимоху? Теперь уже и не знаю…
Он внезапно выпрямился, глядя на неё и досадливо дёрнул щекой. Совсем, как папа.
– Там, на кладбище – жалел, да, – произнёс он твёрдо. – А потом… Отец твой правильно сказал – нельзя быть за всё в ответе. Каждый выбирает сам. А я вдруг подумал – если бы по-тимохиному вышло, то я бы не его, я бы ведь сейчас своих родных людей хоронил!
Голос его звучал незнакомо. И лицо было лицом чужака: суровое, хмурое, без тени улыбки, у губ пролегли глубокие складки… На миг Вере стало холодно и неуютно, но она решительно погнала прочь глупую дрожь. Это ЕЁ  героический сыщик… Просто нужно научиться принимать его и таким.
– Он сам выбрал, – мрачно повторил Василий, отворачиваясь и глядя в сторону. – Не мы его в эту яму столкнули! Если даже тогда, в марте, у него мандат обманом вытащили… Он ведь мог прийти! Ко мне, к Евграшину, к Яков Платонычу! Разве бы мы не помогли? А Тимоха… Не знаю. Может, испугался, а может, не смог против Фёдорова пойти. И потом… Сколько раз мог отступиться? Сам не захотел. И сейчас – не стали бы мы его топить. Да, сел бы в тюрьму, надолго… Но была же в нём совесть! Мог бы раскаяться, искупить, начал бы потом всё заново… Людей ведь судьба иной раз так переломает, что и в страшном сне не приснится. А они – живут. И к живым тянутся… Если мне его и жаль, то только из-за Машки. Любил ведь её. По-настоящему. Ребенка ждали. А она вот так. Стерва. И папаша её… Тут не захочешь, а в петлю полезешь.
Говорил он по-прежнему зло и глухо, но Вера видела – боль отпускает. Она снова обняла его за плечи. И Вася не стал противиться, наоборот – обнял её тоже, стиснул изо всех сил, сам этого не осознавая.
Обычно его объятия были такими бережными, точно он и дышать на неё боялся... Но Вера не стала жаловаться. Только шепнула ему на ухо:
– У нас так не будет. Никогда. Слышишь? Веришь? Я люблю тебя.
– И я люблю.
Василий неохотно разомкнул руки, вздохнул и принялся подниматься. Вера поспешно вскочила следом, подхватывая его за локоть.
– Пойдём? Мне отлежаться надо, – любимый сыщик посмотрел на неё уже без тени злости и холода, наоборот – как-то виновато.  – Пока время есть. Завтра на службу.
– На службу? – Вера вопросительно вскинула бровь. – Пять дней еще не прошло, я не ошиблась?
– Смог встать – значит пойду. Иначе Яков Платоныч в одиночку себя в гроб загонит. Вот бы кому пять дней полежать… А то и десять. А то и подольше. Внукам еще дед нужен.
Вера и сама видела, как изменился папа. Даже после прошлогодней истории с бандой Игната он не был таким… не просто усталым даже. Изнурённым. До такой степени, что вчера вечером, когда она его увидела, вернувшись со стройки –  на миг испугалась.
Последнее приключение точно не прошло для него легко. Но папу разве спросишь, как он себя чувствует? На это даже мама редко отваживается.
– Думаешь, ему пора на покой? – вырвалось у неё.
– Думаю. Но не скажу. Не смогу.
Василий посмотрел на Веру и внезапно признался с горькой усмешкой:
– Сам такой. Потому… не скажу. Но одного его не оставлю. Лишь бы ноги носили…
В этом Вера сомневалась. Но вслух не сказала ничего. Так они и шли в молчании до самого школьного флигеля, и она лишь чувствовала, как Вася всё сильнее опирается на её руку.
   
Дома он, по-прежнему не проронив ни слова, упал на кровать и отвернулся к стене. И на осторожный вопрос Веры, побыть ли с ним, лишь мотнул отрицательно головой. Внутри резко кольнуло, но что она могла поделать? Вася знает, что она с ним – всегда и во всём. Просто он решил с чем-то справиться сам. И ей тоже надо справиться самой…
Слышно было, как мама возится на кухне. А в гостиной за столом, уткнувшись в учебник математики, сидел недовольный Ванька. Сейчас он поднимет голову, заметит её и непременно ведь о чём-нибудь спросит… Вера торопливо прошла мимо младшего брата и выскочила за дверь. В горле стоял горький комок. Девушка покосилась на скамейку у крыльца, но останавливаться не стала. Скамейку слишком хорошо видно из окон флигеля. А родные не должны заметить её слёз. Им и так нелегко.
Она шла, не особенно замечая, куда, собственно, идёт. Все силы уходили на то, чтобы не зарыдать прямо посреди людной Октябрьской. Как же это нелепо! Да думала ли она когда-нибудь, что настанет такой день? Что она, Вера Штольман, всегда считавшая себя образцом спокойствия и рассудительности, будет метаться по городу в поисках угла, где можно сесть и попросту выплакаться?
Что это с ней? Откуда эти слёзы, которые невозможно удержать? Может… может, она беременна?
Мысль была настолько неожиданной, что Вера едва не споткнулась на ровном месте. Она слышала, что при беременности даже самые трезвомыслящие женщины становятся плаксивыми. А… насколько быстро? Недели достаточно?
В другое время одна эта мысль заставила бы её смеяться, но сейчас смеяться не хотелось. Вспомнился вдруг Тимофей Панютин. И его жена.
Которая мало того, что предала мужа – но, как говорили, поспешила убить их еще не рождённого ребенка…
В носу защипало еще сильнее. Вася… Господи, если бы с Васей… Она не верит в Бога, но она бы на коленях молила, чтобы та ночь, единственная их ночь, проведённая среди сена и ландышей, оставила в ней свой след…
Вера прикусила губу. Глупости, всё это глупости, зачем они только лезут в голову!.. Это из-за Васи. Из-за его переживаний, из-за боли, что она взяла на себя. Ему плохо – и ей плохо тоже, вот и весь секрет. Всё просто. И теперь ей нужно только место – её собственное место, где никто не увидит, как она плачет. Вот только у неё его нет. «Детская» во флигеле, которую она делит с Ванькой, да комната, что она снимает в Зареченске… Вася еще только собирался выстроить для них дом.
Хотя дом – он ведь уже есть. Вася даже водил её туда. Четыре стены и крыша – а больше ей ничего и не надо…
Что-то внутри немедленно проснулось и принялось нашептывать, что это не самая хорошая идея. Что в Затонске полно мест гораздо ближе, где никого нет, где её никто не увидит, где можно просто сесть на скамейку – и хоть смеяться, хоть плакать… Зачем для этого идти куда-то через весь город? В какие-то непонятные развалины, насчёт которых они ничего не решили…
Вот, кстати, заодно и решит. Вера прошла еще несколько шагов и без колебаний свернула с Октябрьской в переулок, ведущий к Слободке.
   
Слободку Вера так и не успела узнать, как следует, и ей пришлось немного поплутать, прежде чем она нашла нужную улицу и старый дом с покосившимся забором. Вера поколебалась мгновение, затем повернула щеколду на калитке и осторожно вошла во двор.
Всё тут оставалось таким же, как и неделю назад. Только бурьян, заполонивший двор, словно бы сделался выше и гуще. Как и прежде, гнилыми зубьями торчали обгорелые стены сарая, засохший костлявый чертополох вздымался выше крыши… Вере вдруг сделалось окончательно зябко и неуютно. Хуже, чем сегодня утром на кладбище.
Их будущий дом? Несколько дней назад она и вовсе не замечала этого запустения, этой мертвечины. Потому что рядом был Вася. Её губы до сих пор помнили, как целовались они в разорённой комнате заброшенного дома. Они были вместе – и Веру не пугало ничего, всё было по плечу. А сейчас… Вера взглянула на мертвый дом, что недобро таращился на неё выбитой глазницей пустого оконного проёма, и безжалостная память внезапно перенесла её к Елагинской усадьбе. Те же слепые, заколоченные окна, тот же поросший дикой травою двор, посреди которого она стояла на коленях, держа в объятиях неподвижное, страшно тяжелое тело…
Внутри окончательно что-то надломилось, и слёзы сами хлынули из глаз. Вера даже не пыталась их унять. Стояла, прислонившись спиной к забору, бессильно опустив руки, а слёзы всё текли и текли…
«Поплачь, Верочка, – говаривала ей в детстве бабушка Маша. – Поплачь, легче станет!..» Но прошло без малого двадцать лет, прежде чем бабушкина мудрость ей пригодилась. Кажется, за последний год она пролила больше слёз, чем за всю прожитую жизнь. На плотине, потом в Елагинской усадьбе… но сейчас-то зачем? Ведь всё закончилось хорошо! Папа с мамой живы, Вася жив. А боль, которую принёс сегодняшний день – она пройдёт. Они будут счастливы – в этом доме или в каком-то другом. И она непременно подарит Васе сына. Или даже двух, трёх сыновей…
Правильно она сделала, что пришла сюда. Нужно просто поскорее выплакаться; зайти в сам дом не хватило сил, но даже тут, во дворе, её никто не увидит… 
– Милая моя! Да что случилось-то?
Вера вздрогнула и повернула голову. Подле неё стояла пожилая женщина в тёмном платке – чуть полноватая, небольшого роста, просто и аккуратно одетая.
– Что стряслось, милая? – повторила она негромко и сочувственно. – Никак, муж обидел?
– Муж? Почему муж?
Вера поспешно оттёрла слёзы ладонью, но на глаза тут же навернулись новые. Она сердито сморгнула. Женщина смотрела на неё, чуть склонив голову набок.
– А с чего бы еще молодухе плакать?
Надо было срочно перевести всё в шутку. Не хотелось расстраивать эту добрую, незнакомую женщину… да и причин для этого не было, ну совершенно никаких! Вера резким движением смахнула с глаз очередные непрошеные слёзы.
– Спасибо, но… всё в порядке. Да и я не молодуха.
– А кто ж? – подняла брови женщина. – Кольцо венчальное – вон оно, у тебя на пальце. А к месту еще не приросло, стало быть, молодуха. Я, милая, много лет на свете прожила. И коль вижу, как женка молодая в дальнем углу рыдает, то причина тому одна. Выходила замуж за ясна сокола, а оказался драный гусак.
– Нет, – Вера попыталась улыбнуться непослушными губами. – Он – точно сокол. Даже орёл…
Вася… Её Вася… Всю жизнь будет летать высоко, смотреть зорко, бросаться на врага без страха. А враг – он на то и враг, чтобы огрызаться в ответ. Только не как в сказке – калёной стрелой. Куда чаще – пулей из нагана… Слёзы брызнули снова.
– Нет, милая, не пойдёт так!
Маленькая, натруженная рука крепко взяла её за предплечье.
– Давай-ка со мной. А ну как учудишь что? Мы тут, недалеко, через два дома живём. Травки тебе заварю, что от бабьих слёз…
     
Дом нежданной благодетельницы, к которому они подошли по тропке меж заборов, оказался небольшим, но поразительно нарядным – легкая, воздушная резьба покрывала его от конька до завалинки, точно изысканное брабантское кружево. Вера даже на миг остановилась, стремясь получше разглядеть сквозь непросохшие толком слёзы, но женщина ласково и непреклонно подтолкнула её к крыльцу.
– Потом полюбуешься, милая. Успокоиться тебе нужно.
В самом доме тоже оказалось на удивление красиво. Вышитые занавески на окнах, ажурные накидки на комоде и сундучках. Даже на кухне, куда Веру проводила хозяйка, стол оказался накрыт тонкой льняной скатертью – тоже с затейливой вышивкой. Хозяйка решительно усадила Веру на табурет и захлопотала у плиты.
– Сейчас травки тебе налью, вот, только нынче заваривала. Сразу дышать легче станет… Ты чьих хоть будешь-то, милая?
– Да вроде своя собственная, – Вера невольно улыбнулась и представилась. – Вера Штольман. Вера Яковлевна. А вы?
– Я то? Агриппиной Мефодьевной зовут…
Женщина повернулась, держа в руках большую глиняную кружку. Некоторое она время смотрела на Веру молча и пытливо, потом подошла и протянула кружку девушке.
– На вот, выпей, – твердо сказала она, усаживаясь на табурет напротив. – Поможет.
Не споря, Вера сделала большой глоток. Чуть тёплое питьё было горьковато и пахло сеном.
Хозяйка продолжала смотреть на неё испытующе.
– Ошиблась я насчёт молодухи-то, – сказала она, наконец. – Вот только сейчас поняла, кто ты есть. Инженерша с плотины, начальнику милицейскому дочка. Анфисы-покойницы сынку младшему, стало быть, невеста – если люди правду болтают… Так что ты там, под забором, рыдала-то?
По лицу женщины пробежала тень.
– Или с Васей что? Говорят, ранили его на днях…
– С Васей всё в порядке, он поправляется.
Вера медленно сделала очередной глоток, раздумывая, что сказать. Так просто ведь не объяснишь, что она специально пришла в разорённый дом, чтобы поплакать подальше от чужих – а в особенности, от родных глаз.
– С Васей всё хорошо, – повторила она. – Но… Мы сегодня одного милиционера хоронили. Вася расстроился. И я тоже.
Агриппина Мефодьевна закивала головой сочувственно. Вере на миг сделалось неловко. Вроде и не соврала, но… рассказывать подробности случайному, пускай и хорошему человеку тоже не хотелось. Она торопливо допила то, что оставалось в кружке, и поставила её на стол. Провела рукой по затейливому красно-чёрному узору скатерти и сказала совершенно искренне:
– Красиво тут у вас, Агриппина Мефодьевна.
– Да что там, – хозяйка улыбнулась. – Ты, поди, и не в таких домах бывала. Вы ж из благородного сословия!
– Бывала, – не стала спорить Вера. – Но там тоже везде по-разному. Иногда красиво, богато, но… словно в могиле. Так, что сбежать хочется. А у вас тепло.
Круглое доброе лицо точно осветилось изнутри. Слова Веры явно оказались женщине приятны
– А как же иначе, Верочка? Всё ведь сама, – Агриппина Мефодьевна с затаённой гордостью окинула взглядом кухню. – Своими руками, своей душой. С детства меня к этому тянет. Как времечко выдаётся, так я за иглу, за коклюшки, за спицы… Да вот еще девчоночки соседские иной раз прибегут, их тоже учу. Тем и спасаюсь, – она вдруг вздохнула.
За спицы? Вера вдруг ощутила чисто практический интерес. Ведь похожая мысль к ней уже приходила...
Хозяйка сказала, что учит соседских девочек… Конечно, она уже не девочка, но почему бы не попытаться?
– Агриппина Мефодьевна, а вы носки вязать умеете?
– Конечно, – хозяйка взглянула на неё с удивлением. – А нешто ты нет?
     
Полчаса спустя Верочка уже сидела в большой комнате нарядного дома Агриппины Мефодьевны, вооруженная пятью спицами и большим клубком серой шерсти и сосредоточенно пыталась правильно построить алгоритм. Лицевая – это вперёд. А изнаночная, получается, то же самое, но назад. В зеркальном отображении. Так, значит, две лицевых… две изнаночных… снова две лицевых…
– А хорошо получается, – заметила сидящая рядом хозяйка. – Ловкая ты.
– Да не особенно пока, – пробормотала Вера, старательно отлавливая норовящую сбежать петлю. Агриппина Мефодьевна покачала головой.
– Не скажи. Я ведь всяких повидала. Сразу вижу, когда у девки всё в руках горит, даже если она допрежь тех спиц и в глаза не видала, вот как ты. Хотя про руки – это только говорят так. От головы оно всё зависит. И от желания. Когда головка хорошая, то и разобраться в любом деле просто. Хоть носок вязать, хоть плотину, вон, строить, как ты… А понадобится корову бодучую доить, так и с коровой управишься, это я тебе точно говорю.
Хозяйка вдруг улыбнулась лукаво.
– Что тебе корова, когда у тебя полтыщи мужиков под началом по струнке ходят? Всё по плечу. Хорошая жена у Васеньки будет. Да он и сам такой…
Взгляд  женщины переместился куда-то в сторону. Вера невольно проследила за ним – Агриппина Мефодьевна печально и ласково смотрела на фотокарточку, стоявшую на комоде.
Веру точно молнией пронзило. Она медленно опустила спицы, поколебалась мгновение и тихо спросила:
– Это Гриша?
– Гришенька, – кивнула хозяйка и повернулась к ней удивлённо. – А ты как?.. Или Васятка показал?
– Вася мне про него рассказывал, – честно призналась Вера. – Мы как-то раз вашего мужа повстречали. Но я не знала, где вы живёте. Как-то догадалась...
Агриппина Мефодьевна кивнула. Глаза у неё сделались печальными.
– Повстречали, значит… – она вздохнула. – Опять к Васе цеплялся, небось? Ты не сердись на Семёна, девонька. Который год мается…
– Я не сержусь, что вы, – торопливо сказала Вера. Хозяйка снова вздохнула.
– Мне-то полегче. Хоть я и мать – а… вот легче. Может оттого, что в церковь хожу? С батюшкой когда поговорю – вроде и отпускает. Девчоночки соседские опять же… Иной раз думаю, неужто я меньше сына любила? Да нет... С Васенькой твоим они дружили крепко, это верно. Иной раз такое натворят – ох!
Агриппина Мефодьевна покачала головой, грустно улыбаясь каким-то своим мыслям.
– Так и тянулась рука за хворостиной, – призналась она. – А потом как подумаю – сын, кровиночка, один-разъединственный – так рукой махну и прощу. Вася только за все ихние проказы отдувался. Анфиса – она суровая была… А ты, Верочка, тоже у родителей одна будешь? – спросила она внезапно.
– Нет. У меня брат старший. Даже двое. Максим – он Митин молочный брат, они вместе росли. И нам он как родной. Они сейчас в Туркестане, в Красной Армии оба. Ну и Ваня с нами живёт, – Вера невольно улыбнулась. – Его мама в прошлом году Твери подобрала. Он тоже уже родной. Только нахальный.
Она поколебалась и, повинуясь какому-то наитию, добавила:
– В это воскресенье он маму с папой спас. Залез в подвал, где их бандиты держали, оружие отцу передал.
Внимательно слушавшая Агриппина Мефодьевна кивнула без тени удивления, очень серьёзно.
– Так правильно всё. Верно говорят: брось добро в воду, оно к тебе и вернётся. Подобрали твои родители мальчонку безродного – а стал сын, истинный. Я ведь и Семёну тоже говорила: давай хоть какого сироту пригреем, чтобы дом пустой не стоял! Молчит, сопит… Ну раз так, то и я против не пойду. Кому с того хорошо будет?
Никому, конечно. Вера вдруг представила: вот привезла мама Ваньку – а папа отказался его принять. Или она сама. И как тогда?
Но такого просто не могло быть! Ну как это? Особенно у её родителей. Одна жизнь на двоих, одна любовь, одна душа. И у них с Васей будет так же, обязательно! Как папа сказал: «просто и хорошо». Вот это главное, а не то, какой высоты окна в доме, и какой там паркет! Вера посмотрела на хозяйку и произнесла решительно:
– Агриппина Мефодьевна, позвольте, я поговорю с мамой? Может, она сможет помочь Семёну Егоровичу? Она многим за свою жизнь помогала. Она… – Вера на миг замялась, но женщина кивнула понимающе.
– С мёртвыми говорит? Знаю, Верочка. Если бы в том дело было, так он бы давно к Фомину сходил. Егор-то Рыжий хоть свой дар ведьмачий и не любит, а всё одно никому еще не отказывал. Только не захочет, Семён-то. И, думается мне, знаю, почему…
Взгляд её вдруг стал горьким и даже чуть насмешливым.
– Гришенька – он задорный был. Наверняка и ныне таким остался. И как пить дать скажет: «Хватит, батя, друзьям моим жизнь заедать! Много тебе радости будет, если Федька в какую молотилку попадёт или Ваську бандиты застрелят…» Ох! – женщина спохватилась и прикрыла рот рукой. Посмотрела на Веру почти с ужасом:
– Верочка! Миленькая! Ты уж прости меня, дуру!
– Ничего страшного, Агриппина Мефодьевна. Ведь так оно и есть…
В горле встал комок, который Вера поспешно сглотнула. Но глаза, слава Богу, оставались сухими. Должно быть, всё она уже выплакала за сегодня… Вера решительно тряхнула головой и взяла в руки спицы. Две лицевых… две изнаночных…
– Ох, девонька. Тебе-то всю жизнь с этим жить придётся… – донёсся до неё тихий голос хозяйки.
Вера кивнула, не отрывая взгляд от вязания.
– Ничего, Агриппина Мефодьевна. Мама же справляется. И я справлюсь.
Она старательно провязала еще несколько петель, вздохнула и подняла глаза на Кудрявцеву.
– Я люблю Васю. Очень люблю. И за этот год я его дважды едва не потеряла. Последний раз – три дня назад. Ему пуля прямо в лоб летела, это какое-то чудо, что… Я потому и плакала там, в старом дворе, что вспомнила вдруг. Но если придётся – я справлюсь. У меня есть родные, есть дело… любимое. А может, и дети еще будут…
Собственная откровенность её вчуже удивляла. Мать покойного Гриши Кудрявцева – добрый человек, светлый… но ведь они почти незнакомы. А может, именно поэтому оказалось легче рассказать это вот, самое потаённое, что хранилось на самом дне души? Не маме же это рассказывать. Она и так все знает. Мама тридцать лет рядом с папой, она столько раз это сама пережила… Зачем добавлять ей боли? Митя бы понял, но Митя далеко… а в письмах такое не опишешь.
В голове вдруг всплыло услышанное накануне. Вася уже спал. Папа задержался на службе допоздна. Они с мамой в ожидании вот так же сидели в комнате, и мама рассказывала ей историю, случившуюся в далёком восемнадцатом году. Ту самую, что так решительно и кроваво завершилась в нынешнее воскресенье. Про семью Кривошеиных, про юного провидца Николеньку, про погибшего лейтенанта Ловича… Про свою тёзку – Анну Михайловну Лович…
И лежал перед ними на столе старый золотой портсигар…
– Иногда людям только кажется, что они всё потеряли, – услышала Вера собственный голос. Вот только слова были какие-то не свои. Точно она прожила на свете сто лет и всё перевидала. – Они отворачиваются от живых, от тех, кто рядом. Они просто не видят, не понимают – кого они еще могут потерять…
Вера вздохнула и решительно тряхнула головой. Хватит уже этой меланхолии. Поплакала – и достаточно. Домой вернётся обычная неунывающая Вера Штольман. Там и так слишком много боли сейчас.
Да и здесь она для другого… Вера споро довязала ряд и протянула своё рукоделие хозяйке.
– Агриппина Мефодьевна, посмотрите, всё я правильно делаю?
Женщина взяла спицы из её рук, но ответить не успела. Негромко скрипнули половицы в сенях – Вера подняла голову и встретилась глазами с хозяином дома.
– Здравствуйте, Вера… Яковлевна, – произнёс он негромко. Перевёл взгляд на жену. – И ты здравствуй, Грунюшка.
Сейчас Семён Егорович был совсем не похож на того ехидного старика, что они с Васей встретили неделю назад в заброшенном доме. Взгляд Кудрявцева был не злым, не больным – растерянным. И кепку свою он мял в руках, точно не зная, куда её деть.
– Ох! – хозяйка всплеснула руками. – Семён, ты уже… А у меня еще и обед не согрет. Да я быстро…
Она подхватилась было встать, но муж лишь замотал головой и даже рукой махнул, останавливая её решительно.
– Да не торопись, Груня. Гостья жеж у тебя… – произнёс он серьёзно, без малейшей насмешки. Сев на стул у двери, устремил взгляд на Веру и внезапно спросил тихо:
– Василий-то как? Что доктор говорит?
– Всё хорошо, Семён Егорович, – ответила Вера, гадая, чем вызваны такие перемены в поведении хозяина. Не Васиным же ранением, в самом деле? Вряд ли бы это произвело такое впечатление на Кудрявцева, который Васю откровенно недолюбливает…
– Всё хорошо, – повторила она твёрдо. – Несколько дней нужно полежать. Контузия.
– Контузия – то не беда, – как-то рассеянно произнёс Кудрявцев. – То пройдёт. Лишь бы память по себе не оставила…
– Не знаем пока, Семён Егорович, – твёрдо ответила Вера. – Будем надеяться.  Сейчас всё нормально.
Если не считать страшного, багрового шрама на виске. И всего прочего: кровоподтёков под глазами, дурноты, головных болей… В глазах опять неожиданно защипало. Да что же такое! Она сердито шмыгнула носом.
– Будем, – вдруг твёрдо сказал Семён Егорович и решительно поднялся. – Грунюшка, ты с обедом не торопись! Дело вон у вас, – он кивнул на вязание в руках жены. – А я пока дров наколю.
Он развернулся спиной, собираясь выйти, и, глядя в эту спину, Вера внезапно поняла – Кудрявцев всё слышал!
Похоже, давно уже пришёл и стоял в сенях, слушая их беседу. И... как долго? Ей вдруг стало неловко. Хотя ничего неуважительного о хозяине дома они не говорили. Почему же он какой-то… не такой?
Агриппина Мефодьевна только головой покачала, глядя вслед мужу. Видно было, что поведение супруга добрую женщину тоже озадачило.
– Что это с ним? – проворчала она. – А! По нему не знаешь, с какой ноги он нынче встал…
Похоже, в отличие от Веры хозяйка вовсе не догадалась, что муж слышал их разговор. Должно быть, привыкла ко всяким странностям в его исполнении. Махнув рукой, она перевела взгляд на Верино рукоделие, осмотрела его быстро и внимательно и одобрительно кивнула.
– Всё верно. Вот так и дальше вяжи. Носки-то Василию? Ну, значит еще две пяди. А там будем пятку вывязывать.
– Спасибо, Агриппина Мефодьевна, – Вера поймала убегающий клубок. – Можно… можно я с собой возьму? И вернусь, когда до пятки дойду. Мне пора уже, – она улыбнулась, извиняясь. – Мама будет волноваться.
– Отчего ж нельзя? Бери. Давай в какое лукошко только положу, не в руках же тебе через город тащить.
Хозяйка, споро пошуршав где-то в углу, достала маленькую корзинку и сложила в неё клубок и начатое вязание. Протянула Вере, глядя на неё внимательно.
– Как довяжешь – приходи, – сказал она тихо. – Обязательно приходи. Хорошо мы с тобой поговорили. Светлый ты человек, милая. Повезло Васеньке.
   
Выйдя на крыльцо, Вера глубоко вздохнула и принялась медленно спускаться по высоким ступенькам, прижимая к себе корзину. Поговорили хорошо, это Агриппина Мефодьевна верно сказала. От утренней подавленности не осталось и следа. И вернётся она обязательно. У Васи к свадьбе будут новые носки, это она твёрдо решила.
Вот только как быть с Семёном Кудрявцевым, который, похоже, слышал их разговор? Не хотелось лишний раз обижать. Что бы он там ни думал о Васе…
Вера услышала лёгкое покашливание и оглянулась. Хозяин дома стоял в двух шагах от неё и смотрел по-прежнему непонятно. Казалось, он хотел что-то сказать. Вера решительно повернулась к нему навстречу.
– Семён Егорович?
– Я это… – хозяин вдруг замялся и отвёл глаза. – Спросить я хотел. С тем домом-то вы что надумали, Вера Яковлевна?
– Пока ничего, Семён Егорович, – спокойно ответила Вера. – Откажемся, наверное. Не под силу это нам, вы тогда верно сказали.
Перед глазами снова встало мертвое подворье, заросшее бурьяном. Что же, значит не судьба им его оживить. Может, кто другой найдётся? Народу в Затонске много…
А она пока поищет комнаты на съём.
Старый плотник вдруг прищурился, становясь похожим на того Семёна Кудрявцева, с которым она познакомилась на прошлой неделе. И даже в голосе зазвучало прежнее ехидство.
– Так вот прям взяли – и бросили?
– Да мы еще и не начинали, – весело откликнулась Вера. Семён Егорович покачал головой.
– Я ведь прежних хозяев знал, – произнёс он неожиданно. – Чудные старики были. Двоих сыновей схоронили, а всё одно к людям тянулись. В одну седьмицу и ушли, один за другим… Вот так. Оборвалась семья, а теперь и дом развалится, так и вовсе памяти не будет…
Каким-то сердитым жестом он поправил картуз на голове и шагнул внезапно вперёд, беря девушку под локоть.
– Не дело это, Вера Яковлевна. Не те у вас с Василием характеры, чтоб даже не попытаться. А пойдём-ка, товарищ инженер. Взглянем еще раз на те хоромы.

+13

2

* * *
Без службы Васька вытерпел ровно три дня. После Тимохиных похорон пришёл он совсем больным, упал на койку лицом к стене и не шевелился до самого ужина. Но наутро заставил себя встать, превозмогая дурноту, побриться и выйти к завтраку. А потом непреклонно заявил, что сегодня идёт в отделение. Просто не мог больше видеть, как Штольман уходит один каждое утро. Не отдохнув после всего пережитого ни дня. В его годы – легко ли! А главное, что не скажешь ему: «Яков Платоныч, отдохнуть вам надо!» Васька уж был наслышан, как сыщик убежал из Парижа, когда подобное стал ему предлагать лучший друг. Сказать такое Смирной учителю не мог. Мог только взять часть работы на себя. Удивительно, что спорить с ним Штольман не стал. Поглядел хмуро и только вздохнул.
Посмотрев на них, Вера тоже собрала свои бумаги и непреклонно заявила, что поедет на стройку. У Васьки от этих слов поначалу так и сжалось нутро. Не обидел ли он её вчера ненароком? Но Вера, точно услышав его мысли, ясно улыбнулась, а потом подошла и ласково погладила его по щеке. И поцеловала в губы, не стесняясь ни родителей, ни ехидного младшего братца. Василий с облегчением вздохнул. Не сердится… Жаль, конечно, но дело есть дело. Его Верочка сама знает, где она нужнее.
Да и ему давно пора возвращаться домой. И Ваньке комнату с кроватью вернуть. Загостился уже до неприличия.
     
Если в субботу все в отделении  казались Василию вздрюченными, то нынче – пришибленными. Другого слова не подберёшь. Даже Пашка Волков, сидевший за столом дежурного, в кои-то веки утратил свой вечно жизнерадостный вид. Василий только вздохнул про себя. Если уж дурака Волкова проняло, то что чувствуют остальные?
Евграшина в участке не было: с утра дёрнули в Тверь. Значит, все вопросы, что возникнут – на Штольмане. Оно и прежде случалось, но почему-то именно сегодня такое положение дел показалось Ваське особенно несправедливым. Как будто у начальника угро своих забот мало?
Пашка Волков, точно подслушав мысли молодого сыщика, вскочил из-за стола дежурного, судорожно собирая в кучу какие-то бумажки.
– Яков Платоныч, тут это… – промямлил он не слишком уверенно. – Заявления от граждан, вот! Одно утром принесли, а одно еще со вчерашнего дня дожидается.
Штольман, уже сделавший шаг по направлению к кабинету сыщиков, обернулся к Волкову. Вздохнул коротко:
– Давайте сюда.
Василий молча остановился рядом. Яков Платонович быстро просмотрел листки, покачал головой.
– Всё в Слободке? Макар Павлович, – Штольман нашел глазами пожилого милиционера. – Распорядитесь, чтобы пролётку заложили. Отвезёте меня.
– Нас, Яков Платоныч? – хмуро спросил Василий.
Штольман снова мотнул головой.
– Не нужно. Да можете сами посмотреть, Василий Степанович, – он протянул ему листки с заявлениями.
Василий перебрал бумажки. В одном конце Слободки взломали курятник, в другом – украли козу… Вот уж действительно, не те дела, где требуются оба затонских сыщика. Разве только для того, чтобы пострадавшим гражданам было, на кого лишний раз поругаться… Смирной почувствовал, как захлёстывает его непонятная досада. Сколько еще придётся Штольману искать пропавших кур и самовары, выслушивая визгливые претензии потерпевших?
– Яков Платоныч, давайте я, – произнёс он решительно. Наставник взглянул на него непонятно.
– Не стоит, Василий Степанович, – произнёс он мягко, с еле заметной иронией. – Заверяю вас, с подобным я уж как-нибудь сам справлюсь. Не будем лишний раз пугать мирных граждан вашими боевыми ранами. Вы, кажется, пообещали Николаю Евсеевичу, что будете лежать всю неделю? Ну, раз лежать вам не под силу, то хотя бы сидите. В кабинете.
Васька хотел было возразить, что он-то как раз Зуеву ничего не обещал, но Штольман уже отвернулся, окидывая взглядом милиционеров, толпящихся в дежурке. По лицу его пробежала едва заметная тень. «Тимоха, – внезапно понял Василий. – Он его обычно с собой брал…» Но Панютина нет… и больше не будет…
Яков Платонович остановил взгляд на одном из парней.
– Веретенников, давайте со мной. Василий Степанович, вы пока за старшего, – Штольман криво ухмыльнулся. – Кабинет в вашем распоряжении.
Веретенников засиял, как медный грош, и торопливо натянул фуражку. Кажется, в первый раз начальник угро берёт на вызов… А почему не Круглова? Только сейчас Смирной заметил, что Семёна среди прочих нет. В патрулирование послали?
Штольман с молодым милиционером направились к выходу. Василий повернулся и молча потащился к кабинету угро, спиной чувствуя взгляды сослуживцев. Подумалось вдруг, что наверняка все в отделении уже знают про Панютина. Что это он его вычислил и взял. И притащил тогда в отделение – через весь город, со связанными за спиной руками. Что они думают теперь о Василии Смирном? Вчера на кладбище никто, кроме Редькина, так и не решился подойти.
А дальше-то как? Ведь с этими людьми ему еще служить и служить… Или оно само потихоньку затянется, как шрам на Васькином виске?
Василий сердито тряхнул головой, забыв, что делать этого ему не стоит. Спросят – расскажет. А нет… Никому ничего он не должен объяснять. На его стороне истина. Этого достаточно.
   
Войдя в кабинет, Смирной угнездился на своём привычном месте – и только сейчас сообразил, что за прошедшую неделю он несколько выпал из жизни отделения. А стало быть, помочь Штольману с текущими делами не сможет. Потому как понятия не имеет, что это за дела. Но не сидеть же, действительно, просто так, изображая из себя начальство…
Вот прошедшей неделей и нужно заняться. Контузия там или нет, а рапорт о своих похождениях всё одно придётся писать. Раньше или позже… Голова, и до того гудевшая колоколом, заныла сильнее. Васька с отвращением посмотрел на чернильницу, потом перевел взгляд на дверь. Мелькнула слабая надежда – а ну, как где-нибудь украдут еще одну козу?
Но за дверью было тихо. Молодой сыщик вздохнул и неохотно вытащил из ящика стопку писчей бумаги.
Впрочем, поездку в соседний уезд можно было особо и не расписывать. Вчера Яков Платоныч сходил в Совдеп, оттуда связался с Бежецком – в их отделении, в отличие от затонского, телефон был уже давно. Видать, только недобитой контре такой роскоши не полагается… Из Бежецка клятвенно пообещали прислать кого-нибудь вместе с микшинским участковым – опознать бандитов, убивших отца Николая. Надо думать, и впрямь поторопятся. Мертвые бандиты долго не пролежат. А им там тоже дело закрывать надо. Заодно обязались сделать копии всех протоколов, что составили их сыскари в Микшино. Если и впрямь привезут, то их можно будет подшить к делу. А собственные приключения описать покороче.
Про сарай точно не стоит упоминать. Наверняка Порфирьичу ещё влетит за то, что позволил тогда бандитам уйти на глазах у всех. Хотя, что с него возьмёшь? Растерялся мужик, только недавно пришедший в милицию, не уяснил еще для себя, что никому нельзя расстреливать людей без суда и следствия, хоть с затонским мандатом, хоть с каким. Не стоит добавлять к этому еще Васькино взятие под негласный арест. Сам Смирной зла на участкового не держал, а вот губернское начальство – кто предскажет, с какой ноги оно встало?..
Так и написать: «В связи с невозможностью провести следственные мероприятия из-за позднего времени суток, было решено дождаться приезда сыскной бригады из Бежецка, чтобы вести оперативную работу совместно…» Смирной криво ухмыльнулся собственной неведомо откуда взявшейся изворотливости, потянулся к чернильнице – и в этот момент в дверь постучали.
Ну вот! Только придумал красивые слова для бумажки… Васька со вздохом поднял глаза на распахнувшуюся дверь и увидел Семёна Круглова.
Выглядел молодой милиционер как-то не так. Сначала Васька не сообразил, в чём странность и только мгновение спустя понял – на Круглове не было формы. Косоворотка с пиджаком, на голове – картуз. И лицо – напряжённое, застывшее…
– Привет, Семён, – поздоровался Васька, гадая, что бы это значило. Тот переступил порог, обежал хмурым взглядом кабинет сыщиков. Потом посмотрел на Василия.
– Что Сергей Степаныча нет, мне уже сказали, – произнёс он хрипловато. – И Штольмана тоже. Ты возьмёшь?
– Что?
– Мой рапорт.
Василий на миг застыл, соображая. Вот оно что…
О том, что Круглов хотел подать рапорт после неудавшейся охоты на «крота», Яков Платонович Ваське рассказывал. Но Евграшин его вроде отговорил? И тогда, в воскресенье, Круглов примчался выручать их со Штольманом вместе с остальными милиционерами.
Но какая-то заноза, значит, осталась. И вчера на кладбище Семёна не было…
Васька посмотрел на закаменевшее лицо парня, отчего-то чувствуя себя невероятно старым и беспомощным. Раз уж у Сергея Степаныча не получилось, то что он, Смирной, сможет теперь сказать? Никогда он не был силён в разговорах. А учитывая его собственную роль во всей этой истории… Василий коротко вздохнул.
– Можешь мне оставить. Я передам Евграшину, – сказал он тихо. – Положи вон там.
Молодой сыщик мотнул головой в сторону штольмановского стола. И тут свет внезапно померк…
     
Он даже не понял, что случилось. Свет вспыхнул снова, но что-то вокруг изменилось до неузнаваемости. Васька моргнул растерянно и с каким-то детским удивлением понял, что лежит на полу рядом со своим столом, упираясь головой в тумбу. Как он здесь оказался?
Прямо над ним маячило ошарашенное лицо Семёна Круглова. Василий снова моргнул. Спросил сипло:
– Что тут было?
– Ничего, –  испуганно произнёс Круглов. – Ты упал. Говорил со мной – и вдруг свалился. Позвать кого?
– Нет! – выпалил Василий. Медленно сел, опершись спиной о стол. Странно, но голова почти не болела. Только холодно было почему-то…
– Нет, – повторил он. – Не говори никому. Я хоть в падучей не колотился?
Семён неуверенно покачал головой.
– Просто упал…  – взгляд его скользнул по Васькиной всё еще перевязанной голове. – Это из-за раны?
– Доктор сказал – пройдёт, – хмуро ответил Смирной, глядя прямо перед собой.
Если быть честным, то Зуев ничего такого не говорил. Васька сам слышал, что при контузиях бывают всякие… странности. Но проходят. И у него пройдёт. Должно пройти! Он перевёл взгляд на Круглова и снова попросил:
– Не говори никому.
– Не скажу.
На юном лице парня – а Семён, кажется, еще и бриться не начал, – застыло странное выражение, одновременно растерянное и серьёзное. Он потоптался рядом – а потом вдруг сел на пол рядом с Васькой. Взглянул на него пытливо.
– А если не пройдёт?
Смирной тяжело вздохнул.
– Тогда комиссуют, – ответил он мрачно. – Начисто.
– И что тогда?
«А тебе-то что за дело?» – чуть было не огрызнулся Василий, но вовремя поймал себя за язык. Вспомнилось вдруг, с каким лицом Семён перешагнул нынче порог кабинета сыщиков. И сейчас он смотрел на Смирного так, словно ждал чего-то очень для себя важного… Так почему не сказать парню правду?
Круглов – не болтун, дальше него не пойдёт. И жаловаться он, Васька, не собирается, упаси боже… Просто сказать. То, что никогда не скажешь никому из своих: ни родному брату, ни любимой девушке… ни названному отцу.
Смирной снова вздохнул и посмотрел молодому сослуживцу прямо в глаза.
– Был бы один на свете – застрелился бы. Только родным от этого легче не станет. Значит, буду себе дело искать. Что-нибудь да смогу…
Собственные слова отдались болью в груди. Васька не выдержал и стиснул зубы. Один раз свалился в обморок – и уже раскис? Но прогнать скверные мысли так просто не получалось. Что, если жизнь и впрямь решила над ним посмеяться. Думал об уходе Штольмана, слова подбирал – а уходить придётся ему, здоровенному лбу!.. Со службы, без которой он себя не видит?!..
Где, как ему тогда искать себя? В глазах вдруг защипало и Васька, часто смаргивая, торопливо отвёл взгляд от Круглова. Чёртова контузия, будь она неладна…
– Может, и правильно, что ты сейчас решился, – глухо проговорил он. – Служил недолго. Не успел прикипеть – так, что с кожей бы отдирать пришлось. Парень ты хороший, Семен Архипович. И дело себе быстро найдёшь… Другое. Хорошее. Молодой ведь совсем.
– Будто ты старый, – неуверенно заметил Круглов. Васька пожал плечами.
– По годам – вроде и нет, – заметил он. – Только у нас иной раз день за год идёт. А то и за десять. А бывает, что и за всю жизнь. Но не в этом дело. У меня по-другому было.
Он снова посмотрел на Семёна, благо непрошеные слёзы на глазах успели высохнуть.
– Я себе иной жизни не видел. Никогда. Только сыщиком. Но я ведь училище еще до революции закончил… и не в полицию же идти? Мог бы каким-нибудь писарчуком стать или дальше выучиться, хоть на телеграфиста. А я – на лесопилку, брёвна кидать. А потом на пристань, мешки ворочать. Лишь бы деньги платили. Не сидеть же у матери на шее? Но я не жил тогда. Три года как во сне. Дал Бог дураку мечту, а сунуться с ней было некуда…
Васька громко фыркнул и начал подниматься, цепляясь за столешницу. Круглов попытался было поддержать, но Смирной встал сам. Ноги не дрожали, и противный холод внутри понемногу уходил… Очень хотелось верить, что идиотский этот обморок и впрямь был последним приветом от пули покойного Черепа.
Семён молча поднялся вслед за ним. Василий поколебался мгновение, но потом всё же решился. Хуже всё одно не будет.
– Нам с Яков Платонычем недели две назад предписание из губернии пришло, – произнёс он медленно, усаживаясь на стул. – Чтобы мы тут у себя нормальный отдел угро организовали. Не хватали бы на вызов первого, кто в дежурке подвернётся, а набрали оперативников, оформили, как положено. Послали бы на курсы в Тверь. Я тогда про тебя подумал. Только потом завертелось вот это всё…
– Про меня? – непонимающе переспросил Круглов.
– Да. Мне вот виделось, что на своём ты месте, Семён. И опер бы из тебя хороший вышел. Но может и к лучшему, что жизнь сама всё успела по местам расставить. Не по тебе это.
Круглов от этих слов точно ожил. Вскинулся молодым петухом, взглянул на Смирного сердито:
– Это почему? Думаешь, – голос его дрогнул. – Думаешь, я струсил?
И почему всё парни молодые первым делом об этом думают? Василий мысленно вздохнул. В восемнадцать лет он и сам считал, что главное в милицейской работе – не дрогнуть, когда у тебя под носом топором машут. Да что там в восемнадцать – в прошлом еще году на ровном месте обиделся на Штольмана, решил, что Яков Платоныч его за труса держит…
Дурак был. Полный.
– Разве я это сказал, Семён? Ты не трус, нет, и голова у тебя хорошая. Но ты от грязи хочешь уйти. И вины тут твоей нет. Полно людей живёт, этого дерьма не касаясь. Но вот сыскарь грязи бояться не должен. Пусть даже думать мерзко – а ты думай. И разгребай…
Глаза у Семёна вдруг стали как две плошки – так, что Василий на миг почувствовал себя неловко. Наставник молодого поколения, етить!.. А сам-то?
– Ладно тебе, Круглов, – поморщился он. – Экое откровение… Я и сам только три дня назад понял. До последнего не хотел в это лезть. А всё одно пришлось... Хорошо, что не слишком поздно оказалось.
Круглов вдруг отвёл взгляд и некоторое время молчал, глядя в стену.
– Я ведь тоже думал. Что нравится мне тут, в милиции… нравилось, – произнёс он сипло. – Знаешь, почему я? До меня не сразу дошло – тогда, на Амбарной… Ведь Штольман всех нас ловил. И Пашку, и Тимоху… и меня. Я сначала и не понял. А когда понял… Вот верно ты сказал. Меня точно в грязь макнули. Так противно стало…
Про историю на Амбарной Василий кое-что успел решить для себя. Но стоит ли говорить это Круглову? А почему, собственно, нет? Парень имеет право знать всё до конца.
– Неправильно он вас ловил, – произнёс Смирной мрачно. – Ведь банда пришла за кладом, так? И ежу понятно было, что это кто-то из вас троих настучал. Так что нужно было не только Пашку, нужно было вас всех под арест. И дальше крутить. За день бы раскрутили. А так – Тимоха успел к бандитам сбегать, доложиться. А Углов – он умный был, падла…
– И… Ты бы смог?.. – Семён посмотрел на него потрясённо.
– Сейчас – смог бы, – хмуро ответил Васька. – А три дня назад – нет.
Неожиданно для себя он ухмыльнулся – криво, совершенно по-штольмановски. Наверное, на его роже это смотрелось дико.
– Сам видишь – три дня назад даже Яков Платоныч не смог. Хотя он столько лет в этой грязи копается. Только жизнь всё время что-то новенькое подсунуть норовит, с подвывертом. Так что мы еще нахлебаемся. Ты вот больше не хочешь… Не мне тебя судить. Но кто-то должен это дерьмо убирать. Штольман, вон, всю жизнь убирает, а он железный, что ли?
– А сейчас он где? – Круглов зачем-то покосился на пустующий стол начальника угро.
– В Слободке. Там очередную козу украли.
– Козу?
Семён вылупился на него изумлённо. Васька пожал плечами.
– Ну да. Сегодня коза. Или, бывает, еще бельё с веревки упрут, так это вообще за счастье. А вчера -предатель среди своих же. И бандиты с поддельным милицейским мандатом. Вот такой он – уголовный розыск. Чтобы миру чистым быть, кому-то приходится работать в грязи по колено. А то и в крови по локоть. Мы наш, мы новый, про который в песне поют,  ещё не скоро построим – я это совсем недавно понял. Если бы ты только этого Углова слышал… И ведь уверен был, сволочь, что вывернется!
Забывшись, Василий зло тряхнул головой. Виски немедленно прошило огнём, заставив Смирного поморщиться. Он стиснул зубы, пережидая приступ боли, потом вздохнул и протянул руку:
– Хорошо, если внуки увидят. Вот ради того, чтобы им руки и совесть не пачкать, мы сегодня живём. И служим. Знаешь, мне однажды Штольман сказал: «Нас не любят, потому что нам дана власть карать и миловать. А ещё мы стоим на страже закона и порядка. И если порядок был нарушен, значит, это мы со своим делом не справились»… Если чувствуешь, что совесть чиста – иди. Где там твой рапорт? Давай, я сам Евграшину отдам.
Но Семён не торопился отдавать ему бумагу. Стоял, набычившись, и о чём-то сосредоточенно думал. Потом вытащил откуда-то из-за пазухи лист, молча сложил его вчетверо – и разорвал на мелкие кусочки. Бросил их в корзину возле стола Яков Платоныча и только после этого спокойно развернулся к Василию. Решительно вытянулся по стойке смирно:
– Чем помочь, товарищ Смирной?
Несколько мгновений Василий молчал, потом спросил хмуро:
– А не передумаешь? Я тебе серьёзно говорю – мы еще нахлебаемся. И жизнь будет разные пакости подсовывать, да такие, что вся эта история детской вознёй покажется. Так и будешь каждую неделю с рапортами бегать?
Семён лишь мотнул головой упрямо.
– Ты это честно сказал – про оперативников? – спросил он в свою очередь. – Так как мне это… заявление написать?
– Яков Платоныч вернётся, с ним и обговорим, – сурово ответствовал Васька. – А ты иди домой, форму надень. Ты пока еще не в угро, чтобы в картузе на службу  ходить. Сергей Степаныч увидит – взгреет. Хотя погоди…
Смирной покосился на листы бумаги на своем столе. Ни слова ведь не написал… а проклятая голова разламывается.
– Садись на моё место, – бросил он коротко, вставая из-за стола. – Диктовать тебе буду. Раз я тут один за все начальство, мне секретарь положен.
Круглов взглянул на него неуверенно, словно соображая, можно ли смеяться или нет. Но видно Васькина физиономия к шуткам не располагала – парень кивнул серьёзно, занял место за столом и потянулся за пером.
– Что писать-то, Василий Степаныч?
– Да про разное. У меня из-за этой контузии еще и конь не валялся. Нужно же в бумажки вносить, где я неделю шлялся и командировочные проедал… – не выдержав, Смирной покривился. – У вас-то тут хоть было что-то кроме банды этой чертовой?
– Да нет, – неуверенно ответил Круглов. – Один Шульц до сих пор в камере сидит. Да еще тот хмырь.
Васька нахмурился непонимающе:
– Это какой?
– А тот, – Семён нехорошо прищурился. – Ты ему зубы обещал сосчитать, помнишь? Которого на Амбарной поймали, а он потом Пашку заложил.
– Ну, Пашка сам виноват. Нечего по кабакам языком чесать, – решительно заявил Василий. – Сам видел, Семён, к чему его трепотня привела. Мотай на ус, товарищ будущий опер.
С этими словами Васька полез в несгораемый шкаф. Если гражданин в капитанской фуражке до сих пор сидит у них, значит где-то тут должно быть его дело. Но верхней папкой в стопке было всё то же старое дело Шульца. Поколебавшись, Васька заглянул в стол Штольмана, но и там лежали лишь какие-то давешние черновики.
Даже протокола о задержании нет. Ну да, если парень в апельсиновых штиблетах попал к ним в отделение в то самое утро – немудрено, что про него просто забыли. Смирной подумал пару минут, а потом повернулся к Круглову.
– А этого сидельца давай сюда. Вытурю его к чёртовой матери, нечего ему казённый харч жрать.
– Без Якова Платоныча? – усомнился молодой милиционер.
– Без. Якову Платонычу и так есть, чем заняться. А этот ферт наглый Штольману непременно претензии предъявлять начнёт, что его тут пятый день держат без суда и следствия. – Василий посмотрел на Круглова и зловеще ухмыльнулся: – А от меня он рад будет живым уйти.
Круглов внезапно ухмыльнулся тоже, торопливо встал из-за стола и направился в дежурку.
«Хмырь в апельсиновых штиблетах», назвавшийся Остапом Бендером, за прошедшие дни изрядно поскучнел, но наглости себе не поубавил. Начал он, разумеется, с претензий:
– Прошу занести в протокол, господа присяжные заседатели! В наше время, когда всё слышнее поступь мировой революции, утверждающей законы исторического материализма, в этом участке служат старорежимные держиморды, которые торопятся хватать всех без разбора.
Спорить с ним у Васьки не было ни сил, ни желания. Яков Платоныч обмолвился накануне, что типа этого задержал для его же безопасности – чтобы на банду не нарвался в своём кладоискательском раже.
– Хватать торопятся, это вы, гражданин, верно заметили, – негромко, но веско проговорил Смирной. – Я б на месте Якова Платоныча дал бандитам вас прирезать, а потом бы уж взял их с поличным.
«Василий Степаныч, по вам никогда не поймёшь, шутите вы или всерьёз!» Сколько раз он это слышал от Штольмана… Вот  и парень в капитанской фуражке поперхнулся и уставился на Василия, потеряв дар речи. Молодой сыщик мрачно и внимательно оглядел его с головы до ног и произнёс с сожалением:
– А так чего ж? Придётся вам искать другую подворотню, где вас, такого умного, за очередной клад по горлу полоснут. Желательно подалее от Затонска. Не портите нам отчётность. И не смею более задерживать! Круглов, проводи!
Когда за гражданином Бендером захлопнулась дверь. Васька с облегчением выдохнул. Вот откуда они берутся – такие типы? Сколь уж лет исторический материализм на дворе, а не переводятся. И вроде, с головой парень, уж точно поумнее самого Смирного, вон, язык как подвешен – а занят чёрт знает чем.
А вот Штольману такие охламоны почему-то нравятся. В чём соль, Василий так и не уяснил. По его мнению, от подобных субчиков у любого нормального сотрудника милиции голова должна кругом идти.
Впрочем, пусть уж лучше гражданин Бендер, чем Жикин с Угловым…
Семён вошёл обратно в кабинет. Оглянулся зачем-то на дверь, хмыкнул задумчиво и повернулся к Смирному:
– Так писать-то будем, Василий Степанович?
– Будем, – Василий на миг зажмурился, пытаясь привести мысли в порядок. Устроился на штольмановском стуле поудобнее. – Начинай. «По причине отсутствия подходящего попутного транспорта в село Микшино Бежецкого уезда я прибыл уже после захода солнца…»
– Угу.
Семён обмакнул перо в чернильницу, подвинул к себе лист бумаги, снова взглянул на Ваську и вдруг сказал серьёзно и уважительно:
– Хорошо ты там смотришься, Василий Степанович.
* * *
Со службы Яков вернулся один, без Васи. На её немой вопрос только двинул плечами и ответил:
– Вырвался из-под домашнего ареста и пошёл успокаивать родных. Вера-то всё равно уехала.
Непривычно для Штольмана, что прозвучало  даже не иронично. Кажется, на иронию у Якова уже просто не было сил.
Анна подумала, что это и к лучшему, что Вася ушёл. Им с мужем надо серьёзно поговорить, а это невозможно, пока мальчик гостит в их доме. Разговор давно назрел, и откладывать его больше  нельзя. И без того она слишком долго тянула, зная, что причинит любимому боль. Но и наблюдать безучастно… Увольте, Яков Платонович!
Целый день, пока его не было, она распаляла себя мысленно, готовясь к предстоящему, хоть и не знала, когда у неё появится такая возможность. Появилась? Ну и прекрасно!
У неё самой до сих пор всё тело ныло и жаловалось после всего, что довелось пережить в заброшенном доме Елагиных. Страшно даже подумать, каково приходится Якову, не отдохнувшему после этого ни дня! Каждое утро она с болью наблюдала, как медленно он встаёт, сосредоточенно бреется, словно собирает силы. Как уходит, опираясь на трость. Прежде она нужна была столичному щёголю скорее для красы. Ну, или как орудие самообороны.
Да сколько же можно! Пора принять, в конце концов, что он постарел, что это случается со всеми. Но жизнь на этом не закончилась, есть и другие занятия. И она не станет его меньше любить, если он выйдет в отставку и перестанет с упорством Дон Кихота бросаться на любое встречное зло.
Но как поговорить с ним об этом? Кажется, Антон Андреич уже пытался – и чем это закончилось?
За всё тогдашнее Анна корила себя до сих пор. Слишком много всего навалилось тогда, прежде всего – тяжёлое Митино ранение. Не успели прийти в себя, как разразилась ещё одна катастрофа… В феврале семнадцатого года немецкая подлодка пустила на дно пассажирский лайнер «Калифорния». Дядя и Александра Андревна возвращались на нём из Америки. Когда опубликовали списки живых, фамилии Мироновых там не было… К Анне не пришёл ни один из них. Она обиделась даже. Будто бы от этого милосердия потеря стала сколько-нибудь легче!  Если бы знать тогда, что это не она оглохла от боли, что причина совсем в другом…
Яков тоже жалел её тогда, до последнего скрывал, что происходит с ним самим. Антон Андреич покаялся ей уже перед самым отъездом: в этих обстоятельствах решил оградить друга от лишних хлопот с агентством. Штольман вспылил, конечно. Их разговора она не слышала, и ни один не захотел посвящать её в подробности. Итогом стало решение Якова навсегда покинуть Францию. И она не стала ему противиться. Слишком много боли и потерь. В России жилось не легче, но здесь думать о потерях стало некогда.
…А когда окончилась война, уже в двадцать первом, пришло письмо от Антона Андреича. Дядя и Фея-крёстная благополучно вернулись домой в девятнадцатом году. Они отказались от поездки в последний момент. Но телеграмма в суматохе войны затерялась. Так и разминулись с родными… навсегда…
     
Приезд на Родину подарил Штольману шесть невероятно насыщенных лет, когда молодость, казалось, вернулась к нему. Но всякой выносливости есть предел. И сейчас Яков достиг этого предела. А она вынуждена на это смотреть…
Ужинали в тишине. Яков был угрюм и смотрел куда-то внутрь себя. Анна не решалась отвлечь его от  размышлений. Разговор и без того предстоял нелёгкий. Молчал даже всегда неунывающий Ванька, только семафорил ей взглядом, косясь на катающего желваки отца. Замечательный у них мальчик, умный, чуткий. Хотя бы в этом он на Штольмана не похож. Нет в нём вот этого несносного свойства, доставляющего ей столько хлопот с того самого момента, как она с Яковом познакомилась…

Когда-то, в самом начале их долгого пути, зимой 1890 года у неё внезапно вырвалось:
«– Я же совсем ничего о тебе не знаю!»
Яков напряжённо уставился на неё, силясь уразуметь, что она имеет в виду. А потом виновато захлопал ресницами. У него это всегда выходило невероятно трогательно, так что сердиться она совершенно не могла.
«– Знаю только то, что ты мой», – торопливо произнесла Анна и удивилась, когда он вздрогнул от этих слов.
Потом подсел ближе и заглянул в глаза:
«– Тебе, в самом деле, это нужно?»
«– Расскажи мне хоть что-нибудь, – попросила она, беря его за руку. – Я же не требую от тебя каких-то тайн, просто…» – ей не удалось даже выговорить толком, чего она хочет от него.
К счастью, он, видимо, сам это понял. Ей нужно было, чтобы он – такой сдержанный и неуязвимый – хоть немного раскрылся перед ней. Перед женщиной, с которой решил быть вместе.
Яков неуверенно пожал плечами:
«– Только это совсем не интересно».
«– Мне интересно!» – горячо возразила она.
Он помолчал, потом сказал:
«– Отца я не помню. Мне было три года, когда он погиб в Севастополе, в последние дни обороны. На батарее взорвался порох… Мы остались вдвоём с мамой, больше никого у нас не было. Она сама занималась моим воспитанием. Сколько я помню, мы были вдвоём … Потом она заболела. Сгорела за считанные недели. Мне тогда едва исполнилось восемь. Видимо, какие-то друзья у нас всё-таки были, потому что кто-то похлопотал, и меня зачислили в кадетский корпус на полный пансион, – Яков тяжело вздохнул, а потом озвучил секрет, который многое ей объяснил в нём – раз и навсегда. – Я совершенно не был приспособлен к такой жизни. Застенчивый домашний мальчик. Пришлось выучиться драться…»
     
Когда они повстречались, взрослый Яков Платонович драться  умел и любил. А вот застенчивым быть не перестал, всё так же убегая и прячась в минуты слабости. Вот и сегодня, пока она мыла посуду, он снова исчез, не сказав ни слова. Выдал его Ванька, обративший внимание, что она ищет Якова глазами.
– На скамейке сидит, – сообщил названный сын. Потом добавил после паузы. – Кулаки грызёт.
Господи, ну и как с ним говорить теперь? У него опять какие-то заботы, которыми он не хочет делиться. Ну, уж нет, Яков Платоныч! Когда-то вы обещали быть всегда и во всём со мной. Держите своё слово!
Она решительно вытерла руки, сняла передник и вышла во двор.
Штольман сидел боком, подогнув под себя ногу и закусив по привычке кулак. Услышав её шаги, поднял глаза и посмотрел виновато.
– Яша, что? – тихо спросила Анна, садясь рядом.
Штольман тяжело вздохнул и развернулся к ней. Многострадальный кулак он оставил и, кажется, ждал, что она, как обычно, проедется по его привычке тянуть в рот немытые руки. Разумеется, она не стала.
Ну, скажи уже, не молчи, горе моё!
– Уходить надо, – произнёс Яков со вздохом.
Это было настолько неожиданно, что она не сразу поняла, что он сам заговорил о том, что она намеревалась ему сказать.
– Уходить надо, – повторил он, видя её недоумение. – Только не представляю, как Ваське об этом сказать. Ему и так трудно сейчас.
– А тебе? – вырвалось у неё. – Тебе легко?
Яков только досадливо мотнул головой, но так ничего и не ответил. Вместо этого сказал:
– Он уже давно готов. Последние события это только подтвердили. Хороший сыщик, хороший начальник угро получится…
В том, как он замолчал, слышалось отчётливое «но».
– Но что?
– Да ты же видела его. Мается. История с Панютиным ему нелегко далась. Если ещё и я после всего заявлю, что выхожу в отставку… Бог знает, что в эту голову контуженную взбредёт, – с досадой закончил Яков.
– И как быть? – осторожно спросила она.
– Не знаю. Может, хотя бы отпуск попросить для начала? – муж посмотрел на неё совсем неуверенно.
Отпуск Штольмана давно уже стал поводом для семейных шуток. Он и устраивал себе его крайне редко. Для этого обычно требовалось его подстрелить и уложить на койку недели на две. Если же Штольман решал уехать куда-нибудь на море, можно было не сомневаться, что на них разом свалятся шпионы, призраки и таинственные клады. Или неистовая залётная банда, как в прошлом году. Всякий раз после такого активного «отдыха» Яков клялся никогда больше отпуск не брать. На службе, дескать, спокойнее.
– И чем ты займёшься в отпуске? – пряча улыбку, просила Анна. Это был самый сложный вопрос. Отоспавшись и начитавшись вдоволь, обычно Яков сам начинал искать приключений.
– На рыбалку с Ванькой схожу! – бодро доложил Штольман.
Анна улыбнулась, почувствовав, что вышло иронически.
– А потом?
Дальнейшее, кажется, виделось её героическому сыщику уже не так отчётливо.
– Может, на велосипеде выучусь кататься. Вы с Иваном меня научите?
– А у нас есть велосипед? – весело отозвалась она.
– Вообще-то я рассчитывал поискать тот, на котором меня сбили тридцать пять лет назад, – наконец улыбнулся Штольман.
– Я тебя не сбила, – возразила Анна. – Я затормозила, а ты отскочить успел.
– Сбили, Анна Викторовна! – насмешливо возразил Яков. – Повергли ниц и воздвиглись надо мной, как… Как мимолётное виденье, как гений чистой красоты!
Анна со смехом махнула на него рукой:
– Оставьте, Яков Платонович! Поэзия и вы – две вещи несовместные. Из ваших уст уместно прозвучит разве что «Бородино».
Яков рассмеялся тоже, потом задорно блеснул глазами:
– А велосипед мы снова выиграем на время у Борьки Кулькова. Ему всё равно к переэкзаменовке по математике готовиться, если я не ошибаюсь.
– Не ошибаетесь, Яков Платонович. Но велосипед пока отменяется. Нам к свадьбе готовиться надо. Васю вон приодеть.
– Jawohl, Анна Викторовна, – произнёс Штольман с неподражаемыми интонациями «герра Гофмана».
Ну, что, миновало? Живём дальше?
     
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/29476.png
     
Следующая глава          Содержание


 
Скачать fb2 (Облако Mail.ru)       Скачать fb2 (Облако Google)

Отредактировано Atenae & SOlga (05.04.2020 16:11)

+17

3

Живем дальше, дорогие авторы!
Пишу со слезами и с улыбкой. Спасибо  8-)

+5

4

«В начале было Слово». Только это и бьётся в голове. И здесь были слова. Нужные. Необходимые. Сказанные разными людьми. В невероятно непростых ситуациях. Слово лечит. Слово спасает. Слово помогает жить. Слово вытаскивает со дна отчаяния и безвыходности. Спасибо Вам за все эти Слова. Очень сильные. Очень глубокие. Нужно снова и снова читать и всё обдумывать. А пока  -  только благодарность Вам, и слёзы, и улыбка, и полное погружение в такую настоящую, сложную и трудную, но замечательную жизнь!

+11

5

Живем, милые авторы, живем, волшебники!!! Дум много и у ГГ и у меня.  Штольман не знает как сказать Ваське, что Василий уже готов  , дозрел и ему сидеть на месте Штольмана.  Васька, не знает как сказать Штольману, что все дела не охватишь, что время пришло уступить другому место, Анна, не знает, как сказать Штольману...  Все думают , что сказать надо, а как сказать ?...  Я тоже думаю, как сказать, что бесконечно рада новой главе, рада известиям о наших любимых героях .Случай с Панютиным очень тяжел, загадка еще та, для всех. И для Василия, и для Штольмана, и для Семена и для Евграшина.  Что произошло с Тимофеем? Ка его скрутили? Чем взяли? И отношение между Панютиным и федоровской семьей какие-то таинственные.  Ну с самим Федоровым, ладно, с ним понятно, Тимофея он выбрал, чтоб прицепиться к милиции и даже дочь подсунул.  Ну а Марья-то что? Неужто только по отцовскому приказу окрутила Тимофея? А теперь отбросила, как стоптанный лапоть? Даже ребенка готова убить, что б устраниться? О ублюдки.  Но чувствую, отец Серапион их ,Федоровых, в покое не оставит.  Слово пастыря многое сделать может.  Здорово описан разговор Василия и Семена, мне кажется, что случай помог и Василий с Семеном сработаются, хорошего помощника подобрал себе Василий.  Чудесно вписалась весточка о Дядюшке и Александре Андреевне. Так легко и просто связались "Первое послание к коринфянам" и "Чисто французская история".  И раньше чувствовалась связь, а сейчас  они вообще переплелись.  Замечательно.  Спасибо девочки!!!!  Все-все! Я не ошиблась назвав вас волшебниками , у вас есть чудодейственная сила и она нас держит и не отпускает. Хотя, честно признаюсь, лично я и не стремлюсь от нее освободиться.  Всеми возрастами правит,окрыляет наши чувства Волшебная Сила Искусства!!!

+10

6

марина259 написал(а):

И отношение между Панютиным и федоровской семьей какие-то таинственные.  Ну с самим Федоровым, ладно, с ним понятно, Тимофея он выбрал, чтоб прицепиться к милиции и даже дочь подсунул.  Ну а Марья-то что? Неужто только по отцовскому приказу окрутила Тимофея? А теперь отбросила, как стоптанный лапоть? Даже ребенка готова убить, что б устраниться? О ублюдки.

С Федоровым, скорее всего, именно так и было. Когда Панютин начал ухаживать за Марией, отец прикинул и решил, что зять в милиции - вещь полезная.
А сама Мария, похоже, бесхарактерная. Или просто воспитаная в традициях Домостроя. Самое начало двадцатого века ведь только. Слово отца - для дочери закон. Вряд ли она "специально окрутила", наверняка Тимофей ей тоже нравился. Обычная девица, не слишком сообразительная. И была бы обычная семья... не заявись в Затонск Углов с компанией. А после того, что случилось с Тимофеем... скорее всего, сама не сообразила, что делать, кинулась к отцу. А он уж распорядился(((
Но лучше это её не делает.

+4

7

Наталья_О написал(а):

«В начале было Слово». Только это и бьётся в голове. И здесь были слова. Нужные. Необходимые. Сказанные разными людьми.

Да, сказать нужно было всем и многое. Но суть у всех этих "разговоров по душам" одна, потому разделить главу оказалось невозможно. Оттого такие гигантские размеры))

+5

8

Спасибо за главу, так и читала со слезами на глазах. Вот как хорошо, ЯП сам пришел к тому о чем думали его близкие. И вовсе жизнь не кончается «после работы», найдётся достойное занятие. Все будет керемет, тем более у Васи на свадьбу будут новые носки))). Что касается Панютина, то кмк была в нем самом некоторая червоточинка, иначе никому бы не удалось подбить его на такие дела.  По сути он ведь обрёк АВ и Я П на смерть и я не нахожу ему оправдания.

0

9

В этой главе столько всего, чтобы осмыслить нужно перечитать ещё пару раз. Единственное, я не представляю ЯП без дела. Такой человек не способен просто жить. Единственное, ему, конечно, нужно сбавить темп, и отдохнуть, и отпуск здесь будет кстати.

Отредактировано АленаК (06.04.2020 07:24)

+4

10

Очень хорошая глава. Много диалогов и размышлений о собственном месте в жизни, - такое очередное перерождение героев, время пришло: был ловким сыщиком, не страшащимся любых перипетий - становишься просто мужем, отцом, способным без излишних приключений сходить на рыбалку и вообще принять простую жизнь; был рьяным комсомольцем, бесстрашным "давителем гадов" и учеником - становишься мудрым наставником и мужем, когда думать нужно не только за себя одного, и размышления должны предшествовать любому действию; была самостоятельной и самодостаточной строительницей плотин - через боль и слезы впускаешь в свою жизнь другого человека, которого готова оберегать и спасать ценой собственной жертвы, потому что нужна ему, а он тебе больше жизни.
А еще у меня за время, проведенное с героями в Советской России, появились два новых любимых персонажа: начальник Веры Белкин и отец Серапион. Жаль, что Белкина в последней повести мало. А вот в отце Серапионе будто весь дух лесковских "Соборян" воскрес - и ребячество, и ирония, и мудрость.
Спасибо, дорогие авторы!

+5

11

Alya написал(а):

Что касается Панютина, то кмк была в нем самом некоторая червоточинка, иначе никому бы не удалось подбить его на такие дела.  По сути он ведь обрёк АВ и Я П на смерть и я не нахожу ему оправдания.

"Огня не было", как выражается отец Серапион, внутреннего стержня. Думаем, началось с малого, а потом пошло по принципу "коготок увяз - всей птичке пропасть". К моменту своего окончательного падения единственное, что испытывал Тимофей - был страх. Перед Угловым, и перед ЯП. Перед Штольманом больше.
История Панютина перекликается и с историей Рождественского, и с еще более давней историей, которую в главе "Арбатская весна" Наталья Дмитриевна вспоминает - про Волженина. Ни один не был законченным подлецом. Каждый мог отступиться. Но никто не захотел отвечать за свои грехи, предпочел прикрывать их новыми подлостями... ну и все  пришли к одному, закономерному итогу.

+5

12

StJulia написал(а):

был ловким сыщиком, не страшащимся любых перипетий - становишься просто мужем, отцом, способным без излишних приключений сходить на рыбалку и вообще принять простую жизнь;

АленаК написал(а):

Единственное, я не представляю ЯП без дела. Такой человек не способен просто жить. Единственное, ему, конечно, нужно сбавить темп, и отдохнуть, и отпуск здесь будет кстати.

Мы тоже не представляем. Потому оставляем вопрос открытым. Яков Платонович и впрямь дошёл (злобные авторы довели :D ) до пределов своей выносливости и отдых ему нужен как никогда, и он сам это понимает. Но что будет после того, как он отоспиться, начитается, накупается в Волге с Затонью и поймает еще одного угря - мы не знаем. Может, и впрямь решит, что пришло его время "кормить голубей в парке Тюильри". А может, снова ринется в какое-нибудь дело. Хотя бы на четверть ставки.
Но эпоха стрельбы и мордобоя пожалуй что и впрямь закончена. Есть Василий, есть Семен Круглов, да и вообще пришло же предписание от губернии набрать полноценный штат угро))) Словом, будет кому гонять затонское ворье по крышам и подвалам. А старшим Штольманам еще предстоит жить "долго и счастливо".

StJulia написал(а):

А еще у меня за время, проведенное с героями в Советской России, появились два новых любимых персонажа: начальник Веры Белкин и отец Серапион. Жаль, что Белкина в последней повести мало. А вот в отце Серапионе будто весь дух лесковских "Соборян" воскрес - и ребячество, и ирония, и мудрость.

Мы вас понимаем. У нас множество интересных авторских и канонных героев, которым в этот раз просто "не хватило ролей". Самим жалко, но что поделать))

Спасибо всем за отзывы! Это так радует, когда читатели с нами.

+6

13

SOlga написал(а):

"Огня не было", как выражается отец Серапион, внутреннего стержня. Думаем, началось с малого, а потом пошло по принципу "коготок увяз - всей птичке пропасть". К моменту своего окончательного падения единственное, что испытывал Тимофей - был страх. Перед Угловым, и перед ЯП. Перед Штольманом больше.

История Панютина перекликается и с историей Рождественского, и с еще более давней историей, которую в главе "Арбатская весна" Наталья Дмитриевна вспоминает - про Волженина. Ни один не был законченным подлецом. Каждый мог отступиться. Но никто не захотел отвечать за свои грехи, предпочел прикрывать их новыми подлостями... ну и все  пришли к одному, закономерному итогу.

Нужно иметь очень большую внутреннюю силу, и тот самый внутренний стержень, чтобы предав один раз, не взирая на последствия для себя, отказаться предать второй. Это очень трудно. Я только в одном сериале видела такого героя. Хотя, как можно предать товарищей, с которыми столько трудного и всякого прошел, и которые, даже после его предательства, не могут не помнить о том, что он был их другом и соратником. Вот кому тяжело по-настоящему.

Отредактировано АленаК (06.04.2020 09:25)

+4

14

АленаК написал(а):

Нужно иметь очень большую внутреннюю силу, чтобы предав один раз, не взирая на последствия для себя, отказаться предать второй. Это очень трудно. Я только в одном сериале видела такого героя.

Собственную силу или совесть, да. Или чтобы рядом оказался кто-нибудь, кто смог бы поддержать. Как Вася сказал: "Он ведь мог прийти! Ко мне, к Евграшину, к Яков Платонычу! Разве бы мы не помогли?" Не пришёл...
А о каком сериале вы говорите?

+2

15

Кстати, я грешу тем, что люблю редактировать свои посты. Я вспомнила о сериале "Зверобой". Там главного героя играет Дмитрий Ульянов. И у него тоже есть какие-то сверхестественные способности.

Отредактировано АленаК (06.04.2020 13:04)

0

16

АленаК написал(а):

Хотя, как можно предать товарищей, с которыми столько трудного и всякого прошел, и которые, даже после его предательства, не могут не помнить о том, что он был их другом и соратником. Вот кому тяжело по-настоящему.

Ему казалось, что он обрёл нечто более ценное, чем друзья и соратники. Что новая, любящая, принявшая его семья - это то, ради чего можно пойти на какие-то уступки чести и долгу.
Но любовь семьи оказалась фальшивой.
Думаем, что Тимофей даже испытывал облегчение, когда все закончилось. Всё-таки остатки совести у него были. И если бы Федоров с Марией его не предали, то скорее всего всё пошло бы по этому сценарию: "сел бы в тюрьму, надолго… Мог бы раскаяться, искупить, начал бы потом всё заново…". Предательство людей, которых он считал родными, оказалось последней каплей.
Мы с Ирой думаем, что всё началось с малого. Скорее всего в самый первый раз мандат у него и впрямь забрали без спроса. А Фёдоров уговорил его, что "никто ничего не узнает". И даже когда оказалось, что с удостоверения сняты копии, Тимофей предпочёл закрывать на это глаза. Вот когда кусок поддельного мандата нашелся в руках убитого отца Ионы... С перепугу Панютин предупредил бандитов, но вряд ли у него мелькала мысль о том, что они попытаются отбить улику. Скорее он надеялся, что после этого известия они кинуться в бега. А они устроили засаду на Василия - и Тимофей уже было некуда деваться. Если бы за историю с мандатом его просто вышибли из милиции, то за нападение на инспектора угро пришлось бы отвечать уже по всей строгости.

+3

17

Спасибо, авторы! Очень сильная и нужная глава, особенно та часть, которая касается мыслей и чувств Веры. Но с Василием надо что-то делать. Стремление взять на себя ответственность за все грехи мира здоровья точно не прибавит. А ведь не только внукам дед нужен, но и сыновьям отец необходим. Живой и здоровый, а не портрет в траурной рамке на почетном месте.
Что касается нашего Героического сыщика, то пора на «тренерскую работу». Ведь молодую поросль можно и нужно учить и без беготни по подворотням. Так много им еще надо передать: как работать со свидетелями, как вербовать себе агентуру из местного уголовного элемента и т. д. А кроме того у Якова Платоновича кажется хорошо выходило свои мысли на бумаге выражать? Может за мемуары приняться? Или за учебник по криминалистике? Одним словом, как говорил почтальон Печкин: «Я, может, только жить начинаю — на пенсию перехожу...».
Да, кстати, что это за история с кладом и отпуском? Я что-то упустила или все еще впереди?

+6

18

PolinA написал(а):

Да, кстати, что это за история с кладом и отпуском? Я что-то упустила или все еще впереди?

Это из числа тех, что болтаются на периферии сознания, но покуда не реализованы. Может быть...

+3

19

StJulia написал(а):

А еще у меня за время, проведенное с героями в Советской России, появились два новых любимых персонажа: начальник Веры Белкин и отец Серапион. Жаль, что Белкина в последней повести мало. А вот в отце Серапионе будто весь дух лесковских "Соборян" воскрес - и ребячество, и ирония, и мудрость.

Спасибо, дорогие авторы!

Очень люблю отца Серапиона. Отец Серапион, с одной стороны, необычайно ярок и колоритен. Один пастырский посох-дубина чего стоит! Так и хочется его назвать  -  неистовый батюшка! А с другой стороны  -  истинный слуга Божий, представитель тех самых священнослужителей, что несут в себе Его прикосновение, передаваемое через таинство посвящения. Потому что в нём  -  истинное человеколюбие, кмк, истинное понимание того, что человеку Бог необходим, и что он не только грозный судия, но и Отец. Очень глубокий герой получился, и, действительно, жаль, что в повестях он появляется не часто. В этой главе сцена с ним необычайно ёмкая, множество размышлений вызывает и просто таки бурю эмоций.

+6

20

АленаК написал(а):

Нужно иметь очень большую внутреннюю силу, и тот самый внутренний стержень, чтобы предав один раз, не взирая на последствия для себя, отказаться предать второй. Это очень трудно. Я только в одном сериале видела такого героя. Хотя, как можно предать товарищей, с которыми столько трудного и всякого прошел, и которые, даже после его предательства, не могут не помнить о том, что он был их другом и соратником. Вот кому тяжело по-настоящему.

Отредактировано АленаК (Сегодня 11:25)

С Панютиным, кмк, всё произошло очень последовательно и логично. Люди, не имеющие крепкого внутреннего стержня, зачастую подчиняются обстоятельствам. Да, то самое: «коготок увяз  -  всей птичке пропасть». Попал в колею, а силы характера выбраться из неё не хватило. Тот самый случай, когда сказав "А", ВЫНУЖДЕН говорить"Б", а одно неверное решение становится камнем, породившем лавину, в конце его же и погубившую. Да, негодяем он не был. Был тем самым "тёплым", про которых Иисус говорил: "изблюю из уст своих". Но молитва отца Серапиона, кмк, и ему оставляет надежду на прощение, потому как Панютин, кмк раскаялся. Да простят меня наши тыж-богословы, если что не так написала...

+5

21

Спасибо за очередную прекрасную главу!
Сцена на кладбище до слёз пронзительная. Согласна, вроде и не за что Панютина жалеть... а все-таки жаль. И как мне тут понравился Евграшин! Надеюсь, что у него не будет неприятностей из-за того, что он не отвернулся от Тимофея, дал ему возможность хотя бы упокоится с достоинством, а не как "псу подзаборному". И эти его слова, когда он забывает про бывшую субординацию и говорит ЯП "как брата тебя прошу"... Вся глубина переживаний - в этом.
И остальная глава. Вроде бы почти никакого действия, но не оторваться. Несколько раз перечитала, смакуя каждый диалог. Действительно - "нужные слова".

0

22

Это что же, можно «слово молвить» и без регистрации? Нет меня в сети, ускользнула и больше не хочу в неё попадаться. Но Вселённую сканирую, особенно РЗВ. Благодарю вас всех за ваши труды. Каждый из Вас «состоявшийся человек на своём месте, занимающийся непростым делом, которому служит и которому предназначен» (с).

Согласитесь, главное дело, которым занимается каждый человек, сам того не ведая - это самосовершенствование - внутренняя работа, чтобы обрести истинный СМЫСЛ, ЦЕЛЬНОСТЬ и вернуться ДО-МОЙ.

Ну а уж когда вышел сериал, чьё название для меня звучит, как «Анна и детектив Яков», где вместилось ВСЁ: от А до Я, стало тем более «жить, как раньше, невозможно». Привычная, устоявшаяся жизнь для МНОГИХ закончилась. Для Якова ссылка в Затонск «дала ему возможность остановиться на какое-то время, взглянуть на себя со стороны и оценить свои былые привязанности и обязательства», а для нас таким со-бытием стал сериал. И все В-МЕСТЕ учимся жить иначе, когда в основе лежит не ЗА-КОН, а СПРАВЕДЛИВОСТЬ.

Неважно, что Виктор Иванович учил дочь: «Справедливость у каждого своя, а закон един». ВИ служил соци-уму и ВЫСШАЯ справедливость была не про него.  «Холодный рыбий глаз» возможен внутри океана, а дар исполнения желаний обретают рыбки, ставшие золотыми, когда Отец не-бес-ный своим не-вод-ом извлекает их из лона матери-Земли на Свет Божий.

Люблю вас всех, вы «аки пламя», кто горит золотом на Его солнечном свету и вижу аватарку РЗВ на перекрёстке Миров на Звёздном Мосту как: Земной шар и Золотые рыбки, взлетевшие над океанами план-еты.

Вы занимаетесь не только «внутренней работой», но и делитесь её открытиями в сети. Это дорогого стоит. Я же ушла в свою внутреннюю работу с головой. «Святая наука - расслышать друг друга» - редкая штука. В результате решила использовать такой ресурс, как время, с наибольшим КПД, его и так мало осталось. Но Душой с Вами, и когда душа с душою говорит – этого  я пропустить не могу.

«- Учиться жить иначе.
- И в чём сложность?
- Вам всё придётся делать самому» (с).

Познавая себя через материальный опыт, мы усмиряем своё эго осознанностью.
О-СОЗНАНИЕ гармонизирует разум, душу и тело, что прекращает ВНУТРЕННЮЮ войну и пробуждает Любовь вместо подчинения и желания «стращать, чтобы держать в узде» других. И тогда заканчивается ВНЕШНЯЯ война.

Ещё раз благодарю, всегда С ВАМИ.

0

23

Рада, слово молвить можно и без регистрации. Единственное ограничение - комментариям гостей невозможно ставить плюсы. Ну, так ведь не в них дело. Рады, что Вам уютно гостить на Перекрёстке. Заходите, не стесняйтесь! Здесь много чудесных авторов, замечательных текстов и умных собеседников.

+1

24

Как же глубоко! До самого сердца! Да,это все жизнь..."две лицевых... две изнаночных..."    Спасибо,мои дорогие,талантливейшие Авторы! Перечитаю...как только душа немного успокоится...

+5

25

Atenae написал(а):

Это из числа тех, что болтаются на периферии сознания, но покуда не реализованы. Может быть...

Болтаются, говорите, на периферии сознания? Будем считать, что они уже зафиксированы деятельным военкомом. Так что поболтаются-поболтаются — и встанут в строй Ваших с Ольгой замечательных произведений ))
Наталья_О Я тоже очень люблю отца Серапиона и слежу за его подвигами. Глыба!
Что касается Панютина, то Авторы правы: для него пределом мечтаний была семья. А как выяснилось, что и семья может подвести, оказаться миражом, огоньком, заводящим в болото — раскис, сдался, погиб. Эх...

SOlga написал(а):

Но что будет после того, как он отоспиться, начитается, накупается в Волге с Затонью и поймает еще одного угря - мы не знаем. Может, и впрямь решит, что пришло его время "кормить голубей в парке Тюильри". А может, снова ринется в какое-нибудь дело. Хотя бы на четверть ставки.
Но эпоха стрельбы и мордобоя пожалуй что и впрямь закончена. Есть Василий, есть Семен Круглов, да и вообще пришло же предписание от губернии набрать полноценный штат угро))) Словом, будет кому гонять затонское ворье по крышам и подвалам. А старшим Штольманам еще предстоит жить "долго и счастливо".

Ольга, уверяю Вас, что выдающиеся личности в силовых структурах и на пенсии никогда не скучают, к ним не зарастает народная тропа. Так что "на четверть ставки" у Штольмана работа всегда будет :)
Например, я был знаком с одним дипломатом уже глубоко на пенсии, к которому прямо очередь выстраивалась из молодых специалистов, не давали отдыхать человеку! Он знал массу секретов, как, допустим, спасать наших соотечественниц, которые сдуру выходят замуж в арабскую страну, а потом оказываются перед фактом антагонизма культур. Как их прятать в багажнике посольской машины, куда на теле матери укладывать детей, какому ребёнку и скольких лет лучше дать снотворное и в какой дозировке, а какому можно объяснить, как себя вести, как организовывать справление нужды матери и ребёнку, если ехать, бывает, нужно несколько суток, как охлаждать/согревать тело в условиях скрюченности — в общем, то, о чём никогда не расскажут в академии.
Вы думаете, Штольману нечем будет поделиться с молодыми следователями? Только вряд ли его оставят на пенсии в Затонске. Скорее всего, пригласят переехать в Тверь или в Москву.

+8

26

До чего же плотный текст. Перечитываешь  -  и каждый раз ещё какой-нибудь штрих проявляется. Удивительные в РЗВ эпизодические герои. Некоторые появляются совсем ненадолго, а запоминаются накрепко (совсем как в фильме!) Иногда они даже не появляются «в кадре», их только поминают  -  как кухарку Натальи Дмитриевны, которая «флегма злодейская», -  а персонаж уже живой и полнокровный! И в этой главе подарок  -  Агриппина Мефодьевна. Один разговор, а перед глазами вся жизнь этой женщины, вся она. Весь характер. Утешение и поддержка Верочке в трудную минуту, так вовремя пришедшее. «Брось добро в воду, оно к тебе и вернётся...»  «Иногда людям только кажется, что они всё потеряли. Они отворачиваются от живых, от тех, кто рядом. Они просто не видят, не понимают – кого они еще могут потерять… » - просто в самое сердце...

+6

27

Наталья_О написал(а):

И в этой главе подарок  -  Агриппина Мефодьевна. Один разговор, а перед глазами вся жизнь этой женщины, вся она. Весь характер. Утешение и поддержка Верочке в трудную минуту, так вовремя пришедшее. «Брось добро в воду, оно к тебе и вернётся...»  «Иногда людям только кажется, что они всё потеряли. Они отворачиваются от живых, от тех, кто рядом. Они просто не видят, не понимают – кого они еще могут потерять… » - просто в самое сердце...

Мы уже давно знали, что где-то ближе к концу повести в ней появится мать Гриши Кудрявцева, которая будет учит Веру вязать носки. Но какой она будет, стало понятно, только когда я села за этот кусок. И она пришла - неожиданно очень добрая, мудрая, простая, но очень светлая женщина. Которая не пройдёт мимо чужой беды. Казалось бы, какое ей дело до незнакомой девицы, что рыдает за старым забором? А вот есть.
Разве что насчет "драного гусака" ошиблась))
А утешение тут обоюдное. "Хорошо поговорили". И явно что-то вынес из этого разговора и сам Семен Кудрявцев, тенью простоявший в сенях.

+8

28

Это настолько мощно и глубоко... Что даже не найти сходу слов. Ну не писать же банальности в духе Фикбука: "Аффтар, пеши есчо"?))

Да, "Вначале было Слово". Оно имеет величайшую силу, не зря же мудрые советуют быть осторожнее с тем, что говоришь. И здесь - Слово исцеляющее, Слово животворящее помогает всем впавшим в уныние и сомнение. Васе, Вере, обоим Семёнам, самому Штольману... До чего же это дорогой дар - такие вот люди рядом, которые могут забрать твою боль пусть не прикосновением, как Сашенька Раевская, но умело и вовремя сказанным словом...

Тимофея жаль. «Искал любви, а нашёл гнездо аспидное». Меня еще при описании панютинской свадьбы царапнуло равнодушие, с которым Федоровы после происшествия с бабкой продолжили гулять как ни в чем не бывало. Ладно, все пьяные, "душа просит веселья", но все равно - нельзя же так... Конечно, потом это забылось, и я совсем не ожидала от них предательства того, кого вроде как приняли в семью. А теперь вспомнила ту сцену - и подумала, что уже тогда стоило бы насторожиться.

Не повезло Тимофею так, как Васе, не оказалось рядом по-настоящему родных людей. А собственного света не дано было - чтобы понять, как правильно, как дОлжно. Но - он сам выбрал свою судьбу...
Меру окончательной расплаты
Каждый выбирает по себе...

До меня только что дошло: предав сослуживцев, Панютин сам стал жертвой предательства. Есть в этом что-то от "какою мерою меряете, такою отмеряют вам". И еще одно соображение: а ведь это - не намёк ли на Иуду Искариота? Самоубийство через повешенье...
Что ж, пусть хотя бы молитва о. Серапиона будет парню крошечным утешением. То, что днём кажется пылинкой, в темноте, бывает - светлячок. А Федоровым, не сомневаюсь, достанется по полной. Слово может быть и оружием, а зная острый язык батюшки - ой, не завидую.

Кстати, приятным сюрпризом оказалось то, что о. Серапион, оказывается, тоже с "особенностями". Надо же, он тоже видит в людях внутренний свет, и ему для этого даже не нужно входить в измененное состояние сознания. Интересно!

Агриппина Мефодьевна - удивительно светлая и добрая. Наверняка ее девочки-ученицы любят как родную тетушку. Которая не только научит рукодельничать, но и всегда скажет мудрое слово, утешит в печали, поделится опытом... И дом у них - светлый, несмотря на одиночество после гибели Гриши. А Семён... Помните, мне показалось тогда, что это параллель с Анной Чертознаевной? Хорошо всё-таки, что он услышал разговор жены с Верой и сделал для себя какие-то выводы. А ещё - он точно, точно поможет с домом! И эти почерневшие мертвые стены снова оживут для новой семьи и новой радости...

И Вася очень хорошо поговорил с Кругловым. Не ожидала от него. Впечатлил. Да, помудрел Василий Степанович за это время. Небось сам чувствует себя в разы старше Семена, во многом еще наивного.

Становится понятно, почему Штольманы уехали из Франции, не дождавшись возвращения ПИ и АА. Прежде я думала, что Мироновы-младшие ушли еще до 1917 года. Оказалось - примерно в 1920-21 гг. Учитывая, что ЯП при виде Остапа думает, что это мог бы воскреснуть "любимый бездельник-дядюшка". Верно?
Гм. Ладно, тогда духи Мироновых к Анне не приходили - т.к. они не погибли в крушении. А после? ВИ с МТ, судя по всему, иногда приходят. А дядя что же?

Дальше. Мне как-то туманно представляется ЯП на пенсии. Нет, хорошо, что он уже понимает: силы не бесконечны, и стоит потихоньку самоустраниться. Но Анна права: побездельничав какое-то время, ЯП опять начнет "искать приключений". Может, и правда лучше ему пока взять отпуск. Привыкать, так сказать, постепенно. Спокойной и скучной жизни, похоже, в любом случае не предвидится - даже на пенсии. Как минимум расширенное угро надо будет курировать))

С тех пор, как в тексте мелькнул велосипед Борьки Кулькова, я всё ждала, не появится ли упоминание другого вЕлика - привезённого когда-то из Парижа. И вот оно! Чудный, совершенно чудный момент. Как и обсуждение планов на отпуск, и попытки ЯП читать стихи... «Штольман – и романтика? То есть, это вполне совместимо, только ему этого не говорите!» © «Мстители из преисподней». Очень светлое окончание.

Спасибо за такую мудрую главу.

P. S. Перечитала перед отправкой... Гм. Я, кажется, три дня не могла найти слов для отзыва?.. :D :D

+4

29

Irina G. написал(а):

P. S. Перечитала перед отправкой... Гм. Я, кажется, три дня не могла найти слов для отзыва?..

Тем не менее вы их таки нашли))
Спасибо вас всем, дорогие читатели, за отзывы и за поддержку.

Irina G. написал(а):

Мне как-то туманно представляется ЯП на пенсии. Нет, хорошо, что он уже понимает: силы не бесконечны, и стоит потихоньку самоустраниться. Но Анна права: побездельничав какое-то время, ЯП опять начнет "искать приключений".

Нам тоже. Поэтому этот вопрос мы решили оставить за кадром. С одной стороны, силы тоже не бесконечны, с другой - такие люди как ЯП не могут без дела... Но Старый Дипломат выше правильно написал, что народная тропа не зарастёт)))

Irina G. написал(а):

Кстати, приятным сюрпризом оказалось то, что о. Серапион, оказывается, тоже с "особенностями". Надо же, он тоже видит в людях внутренний свет, и ему для этого даже не нужно входить в измененное состояние сознания. Интересно!

Скорее, это все-таки не особый дар, а огромный опыт пастырский опыт, умение замечать в людях внутреннюю суть. Хотя кто его знает...;)

Irina G. написал(а):

Ладно, тогда духи Мироновых к Анне не приходили - т.к. они не погибли в крушении. А после? ВИ с МТ, судя по всему, иногда приходят. А дядя что же?

Ира меня поправит, если что, но я так предполагаю, что духи дяди и АА после своего настоящего ухода могли и появиться. Но Анна просто не связала это с тем, что они ушли вот только что.
Возможно они и не являлись "как духи". Приходили где-то на грани сна и яви. У меня сложилось ощущение, что родные свою Аннушку берегут, не хотят доставлять ей лишней боли и чаще она видит их во сне.
А может статься, они и впрямь не приходили, пока Анна не узнала правду? Не хотели, чтобы ей вторично пришлось переживать их смерть?

Irina G. написал(а):

И Вася очень хорошо поговорил с Кругловым. Не ожидала от него. Впечатлил. Да, помудрел Василий Степанович за это время. Небось сам чувствует себя в разы старше Семена, во многом еще наивного.

Мы и сами удивились, как повзрослел у нас Василий за этот год. И ведь не специально вышло)) Не задумывалось, по крайне мере. Мы просто следовали за героем.
Но он сам честно признается Круглову, что "окончательно понял" только три дня назад. Для него вся эта история сродни последней ступеньки инициации, окончательного превращения во взрослого мужчину.
Хотя рядом со Штольманом он все равно чувствует себя мальчишкой и отдает главенство "бате". Но сам по себе он совершенно состоялся, как личность и как сыщик.

Отредактировано SOlga (08.04.2020 18:24)

+4

30

Irina G. написал(а):

Есть в этом что-то от "какою мерою меряете, такою отмеряют вам". И еще одно соображение: а ведь это - не намёк ли на Иуду Искариота? Самоубийство через повешенье...

Скорее, просто совпадение. Если хочешь свести счеты с жизнью в тюремной камере, выбор невелик. Но совпадение получилось многозначное, да.

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » Первое послание к коринфянам » 24. Глава двадцать четвертая. Нужные слова