Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 05 Глава пятая. "Сыщикъ и медиумъ: идол старого кладбища"


05 Глава пятая. "Сыщикъ и медиумъ: идол старого кладбища"

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
"Сыщикъ и медиумъ: идол старого кладбища"
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/92325.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png
Бледный свет угасающей луны сновал по углам мрачной темницы, изгибаясь и сворачиваясь спиралями и кольцами. Но наикрепчайшая решетка, отгораживавшая бесстрашного героя от всего мира, сейчас могла сдержать только его тело. Она не могла удержать его летящей мысли, и оная мысль парила в горних высях, свободная от любых оков и преград.

  Алексей Егорович Ребушинский довольно крякнул, пытаясь устроиться поудобнее. Всё-таки писать, держа блокнот на весу, было не самым привычным делом. Но стол пока еще не являлся обязательным предметом мебели в затонской каталажке, где в данный момент пребывал неунывающий литератор.
  А остальная обстановка уж очень способствовала рождению всё новых и новых идей на тему героя, сидящего во вражьих застенках. Даже храп некоего забулдыги, оказавшегося невольным соседом господина Ребушинского по кутузке, неплохо вписывался в сюжет в качестве рева неведомого чудища, готовящегося отважного героя сожрать. Правда, в том повествовании, начатая рукопись которого лежала на столе у него дома, места для такого поворота сюжета пока не находилось. Но отрывок получался захватывающим и мог сгодиться где-нибудь в дальнейшем.
  Дописав последнюю из пришедших ему в голову строчек, довольный литератор засунул блокнот обратно в карман, и, с удовлетворением оглядев свое узилище, принялся вновь размышлять о длинной цепочке событий, последним звеном в которой оказалось его пребывание здесь.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Небо свинцово хмурилось, накрапывал частый, по-осеннему холодный дождь. Пронизывающим ветром с улиц Затонска выдуло всех его обитателей. Одинокий, помокший и продрогший Алексей Егорович Ребушинский в полном расстройстве добрёл до парковой скамейки и обречённо на нее опустился.

«Никчемная бездарь, грязный автор дешёвых романчиков, что пишутся для идиотов и про идиотов!»

  Именно такими словами напутствовал сегодня Алексея Егоровича небезызвестный Аполлон Трофимович Мухин.
  Так уж сложилось, что быстро свести знакомство с новым начальником сыскного отделения Ребушинскому не довелось. К тому времени, как господин Мухин занял свой пост, Алексей Егорович практически отошёл от «Затонского Телеграфа», передав большинство тамошних дел редактору, у которого в полиции оказались свои проверенные источники. Для трудов же литературных ему новый затонский сыщик был и вовсе без надобности – старого хватало.
  Но преступления в Затонске случались по-прежнему, и в Ребушинском-писателе иногда всё-таки просыпался Ребушинский-репортёр, чьё журналистское любопытство, как встарь, тянуло его на поиски истины. Потому нынче он рискнул обратиться к старшему следователю за информацией, долженствовавшей удовлетворить интерес читателей газеты. Благо выглядел Аполлон Трофимович человеком ума небольшого, но безобидным, куда безобиднее строгого Штольмана, и худшим, на что рассчитывал в тот момент журналист, было то, что господин Мухин просто его выпроводит.
  Результат же превзошёл все ожидания Ребушинского. Господин Мухин не только выставил владельца «Затонского Телеграфа» за дверь, но и сделал это в выражениях самых неожиданных, отказавшись тратить время на «вонючего пачкуна, что кропает подзаборные рассказики для шлюх, унижая в них полицию».

К оскорблениям в свой адрес «вонючий пачкун» Ребушинский давно привык и подобные эпитеты его не слишком задевали. Он и сам подозревал, что до классиков мировой литературы не дотягивает. Девицы из веселого дома действительно оставались самыми горячими приверженками его творений… но он знал, что и более солидные граждане его произведениями не пренебрегали! И уж точно никто из них не позволял себе подобных заявлений. Но вот слова про «идиотские романчики об идиотах, позорящих полицию» теперь жгли, как едкая щёлочь. Всё же господин Мухин сам был полицейским. Не было ли в его уничижительных словах определённой сермяжной правды? Не могло ли случиться так, что образ Якоба фон Штоффа, который самому литератору всегда казался возвышенным и вдохновляющим, на деле вовсе не соответствовал героическому служителю закона? Но почему? Ответа писатель не мог найти и всё сильнее погружался в пучину обидных сомнений.
  - Алексей Егорович! Что с вами!
  Кто-то настойчиво звал его и, похоже, уже не в первый раз. Вынырнув из глубин самоистязания, Ребушинский удивлённо поднял голову. Перед ним стояла самая преданная его читательница и почитательница.

  Несколько необычное сотрудничество затонского творца и барышни из Заведения началось в ту пору, когда пламенный гений Ребушинского усердно трудился над очередной частью приключений героического сыщика. Писалась та часть не по зову души, а по клятвенному обещанию, что перепуганный литератор дал купцу Игнатову во время приснопамятного визита последнего в редакцию в компании лопаты; видно потому труд сей шел с превеликим скрипом.
  В какой-то момент отчаявшийся автор, сунув опротивевшую ему рукопись в карман, в очередной раз отправился в трактир на поиски утраченного вдохновения. Искал Ребушинский его вельми долго и старательно – так, что на следующее утро, продрав глаза, с удивлением обнаружил себя в Заведении, где с некоторых пор его встречали, как самого почетного гостя. Очевидно, вечером плохо соображающего, но уважаемого клиента смогла отбить у товарок мадемуазель Жолдина, поскольку именно в её обществе несчастный литератор себя обнаружил, протрезвев. Правда, на  этот раз Лизавета Тихоновна уже не рискнула стащить рукопись у него из кармана – но с видом умоляющим и решительным попросила у господина писателя разрешения «Почитать, ну хоть немножечко!», и господин писатель, пребывая в некотором ошеломлении, ей это позволил.

  Разрозненные отрывки собственного произведения, казавшиеся самому автору нелепыми и вымученными, в проникновенном исполнении девицы Жолдиной звучали похлеще творений Шекспира и Гомера. И в какой-то момент творец с изумлением понял, что к нему возвращается вдохновение, которого он вчера, кстати, так и не нашёл в привычном графинчике с коньяком.
  Никого не удивило, что запущенный холостяк, согласно поговорке про беса в ребро, зачастил к девице из Заведения. Про то, что во время этих визитов в кармане редакторского сюртука покоилась очередная рукопись, знали только сам писатель и его соратница.

Мелкий противный дождь давно разогнал по домам прочих посетителей парка. Мадемуазель Жолдина огляделась и, никого не заметив, осторожно присела на краешек скамейки рядом с расстроенным литератором и повторила свой вопрос:
- Алексей Егорович, что с вами? Вы здоровы ли?
Ребушинский сам не знал, здоров он или нет. Тридцать лет подвизавшийся в пасквильной газетенке и отрастивший себе, как он думал, дублёную шкуру, малочувствительную как к тумакам оскорблённых читателей, так и к их словесным нападкам, ныне он ощущал себя очень непривычно. Болело сильно, причем болело в таких местах, о существовании которых «чертов писака» и не подозревал. Очевидно, именно там находилась пресловутая душа.
И сейчас эта душа требовала поделиться своей болью…хоть с кем-нибудь! Тяжело вздохнув, литератор принялся рассказывать. Про  начальника затонского сыска и его неожиданные и такие хлесткие слова о «грязном баснописце» и его «навозных романчиках». Про собственные тяжкие сомнения, порожденные этими словами.

Лизавета Тихоновна поначалу слушала в полном молчании, и сочувствие в её глазах постепенно перерастало в возмущение. Руки, державшие сумочку, гневно сжались. Когда же прозвучали слова про «юродивых героев» девица Жолдина явно не смогла больше сдерживаться.
  - Да как он смеет! – вдруг перебила она сердито. – И что вы его слушаете, Алексей Егорыч! Это что, раз господин Мухин полицейский, так вы его выслушивать обязаны! Да что он понимает! И зря вы его в сыщики возвели. Сыщик из него, говорят, такой, что… да по сравнению с ним любой пес дворовый – сыщик!
  - А что, мадемуазель, вы его знаете?
  Ничего удивительного в этом не было. По роду своих малопочтенных занятий девица Жолдина, конечно, была знакома со многими затонскими обывателями самых разных рангов. Ребушинский вдруг почувствовал, что эта мысль ему неприятна, и сам изумился  этому чувству. Лиза опустила глаза и потеребила мокрые завязки своего ридикюля.
  - Я – нет. Девочки рассказывали. Плохое рассказывали, - внезапно резко произнесла она, поднимая глаза на журналиста. – Дрянь человек! Хам и дурак первостатейный. И уж не вам, Алексей Егорович, из-за него расстраиваться. Это он от зависти, как пить дать. Он, наверное, поначалу думал, что это вы про него книжки пишете. А как узнал, что про Якова Платоновича, так его и заело. Про него-то точно не напишут!
Сказано это было прямо, просто и с какой-то непоколебимой уверенностью. Ребушинский, признаться, был такой трактовкой событий нешуточно удивлён. Звучало это неожиданно. Завидует? В смысле, сам хотел бы оказаться на страницах очередного бессмертного опуса? До сих пор никто подобного намерения не выражал; разве что Игнатов, да и тот, скорее, поддался на уговоры напуганного его явлением Ребушинского, будучи в не слишком вменяемом состоянии. Но если бы господин Мухин такое желание озвучил – до своих слов про «навозные романчики про идиотов и для идиотов», - то разве бы он, автор, отказался расписать его с самой хорошей стороны?
Хотя было ли что расписывать? Ребушинский и от более уважаемых горожан, хотя бы от того же Игнатова слышал про нового затонского следователя вещи весьма нелицеприятные, но, пока они напрямую его самого не касались, большого значения им не придавал. Ему с ним не детей крестить.

  Слова же Лизаветы Тихоновны почему-то прозвучали как откровение.
Журналист посмотрел на девицу Жолдину так, словно он видел ее впервые. Барышня с жёлтым билетом. Проститутка. И при этом не побоялась честно и прямо высказать все, что она думает о господине Мухине. Хотя должна была, казалось, молча благоговеть перед чиновником такого ранга, вдобавок – полицейским, который мог ничтожную обитательницу борделя, не утруждаясь, стереть  в порошок и развеять по ветру.

  То есть девица из Заведения господина Мухина не боится, думает о нём именно то, чего он заслуживает. А он, свободный человек, писатель, посвятивший себя служению Музе, он, который не боялся спорить со Штольманом, вдруг начал размышлять о том, есть ли какой-то смысл в оскорблениях, что без причины и повода бросили ему в лицо?! Думать, как бы половчее наладить отношения с этим ничтожеством, волею судеб оказавшимся ныне начальником затонского сыска?!  Алексей Егорович почувствовал одновременно омерзение и злость.
Идея Страшной Мести мгновенно созрела в мозгу литератора, напрочь вытеснив из него все грустные мысли на тему собственной нужности. Если под всеми высокомерными словами господина Мухина на самом деле скрывается желание быть запечатлённым в «грязном романчике», то автор оного романчика ему такую возможность предоставит! Запечатлит так, чтобы долго еще икалось!

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
  Больших трудов осуществление задуманного от Ребушинского тогда не потребовало. Наброски новой рукописи в тот день уже лежали на столе; недрогнувшей рукой автор вычеркнул из неё уже задуманного злодея и, нехорошо улыбаясь, принялся на его месте рисовать портрет своего обидчика. В способности затонских читателей узнавать в том или ином персонаже своих сограждан Ребушинский не сомневался. Правда, господин Мухин не имел никакого касательства к тому уголовному делу, что в свое время послужило Ребушинскому источником вдохновения, но это разъяренного писателя не волновало вовсе. Тогда он мог думать только об одном: как бы поглубже макнуть своего злопыхателя в «навозную книжонку».

  Относя пробный оттиск своего творения доктору Милцу, Ребушинский на самом деле преследовал две цели. В прежних его произведениях доктор появлялся лишь изредка, в этом он выходил на передний план. И хотя премудрый эскулап так и оставался безымянным, Ребушинский не сомневался, что внимательные читатели его быстро идентифицируют, благо в Затонске уже много лет был один лишь врач, исполняющий обязанности судмедэксперта. Ради собственной безопасности следовало убедиться, что данный врач не будет слишком уж раздосадован своим появлением в бессмертном сочинении. Доктор Милц с тесаком – это куда страшнее, чем Игнатов с лопатой. Второй же целью было увидеть реакцию весьма уважаемого им Александра Францевича на появление в том же самом бессмертном сочинении повешенного на собственном галстуке господина Мухина. По слухам, умница-доктор и дурак-следователь не ладили вовсе. Но если Александр Францевич решит, что в пылу своей страшной мести автор перешёл некую черту, то он, наверняка, не преминет об этом автору честно сообщить.
  Но, возвращая рукопись творцу, доктор Милц никакого недовольства не выразил, только посмотрел хитро и выразил пожелание поскорее узреть сей опус напечатанным. И, получив несомненное молчаливое одобрение человека столь уважаемого, сочинение Ребушинского отправилось в жизненный путь, который в итоге привел его автора на скамейку в затонской каталажке.

  К подобному исходу литератор был заранее готов, потому продолжал пребывать в превосходном настроении и, вдохновляясь обстановкой, мысленно живописал приключения неведомого пока героя в неведомых застенках. Получалось очень недурственно. Не в силах усидеть на месте, Ребушинский суетливо вскочил и начал заново вытаскивать из кармана свой неразлучный блокнот, дабы успеть записать хоть часть гениальных мыслей, что, обгоняя друг друга, хлынули ему в голову, но тут входная дверь хлопнула, и при виде вошедшего Алексей Егорович замер.
  Коробейников выглядел ужасно. Дежурный городовой при появлении Антона Андреевича подскочил как ужаленный.
  - Выше благородие, да как же… Да зачем же… - сбивчиво заговорил он что-то совсем неуставное, но помощник следователя только молча махнул рукой и, безразличным взглядом окинув обитателей клетки, прошел мимо, в свой кабинет.
  Алексей Егорович колебался недолго.
  -  Господин полицейский, - позвал он негромко, но проникновенно, подходя к самой решетке. – Что у вас тут случилось? Что это с Антоном Андреичем?
  Лицо господина Ребушинского выражало сплошное сочувствие. Старожилы участка, хорошо помнившие былые подвиги репортера и его «Затонский Телеграф», скорее всего, ничего бы ему не ответили, но дежурный, на счастье журналиста, был из новеньких. Чуть поколебавшись, он видимо решил, что солидный с виду господин, пусть и пребывающий в данный момент в кутузке, все-таки заслуживает доверия.
  - Банду брали, гастролёров из Москвы, - ответил он, также понизив голос. – Уж такие головорезы, что не приведи Господь! Ну и получил их благородие по голове. Чудом жив остался. Ему бы дома полежать, а он вишь ты… Не щадит себя Антон Андреич. Впереди всех бросается. Вот и начальник его бывший, Царствие ему Небесное, говорят, такой же был…
  - А нынешний господин следователь что же? – поинтересовался Ребушинский. Городовой не ответил, но по выразительному его взгляду и без того было понятно все, что он думает об участии господина Мухина в этом деле. Да и о самом господине Мухине. Молча взял со стола какие-то бумаги и скорым шагом вышел прочь.

  Ребушинский опустился на скамейку и засунул наполовину вытащенный блокнот обратно в карман. Вдохновение покинуло его так же внезапно, как и пришло. Неожиданно автор «Приключений героического сыщика» с какой-то новой ясностью осознал, что пока он в своих опусах живописал мыслимые и немыслимые подвиги Гектора Гордеевича Сундукова, его прототип продолжал молча делать вполне собачью полицейскую работу в реальной жизни, ежедневно рискуя оказаться на кладбище рядом со своим наставником.
  Вслед за этим осознанием в голову писателя одна за другой пришли две мысли. Первая – его Храбрый Помощник Великого Сыщика будет как можно дольше оставаться живым и здоровым. Понятно, что без мелких травм на данном поприще совсем уж не обойтись, но в этом случае Гектор Гордеевич проведет под присмотром мудрого доктора столько времени, сколько нужно для полного и окончательного выздоровления. И не будет таскаться на службу в таком виде, что краше в гроб кладут!

  Вторая же мысль автора была о господине Мухине и выражала она, скорее, сожаление о том, что Аполлон Трофимович, пожалуй, слишком легко отделался. Вдруг снова вспомнились слова мадемуазель Жолдиной про зависть.
  «Ах ты, паскуда, - подумал вдруг затонский литератор с неожиданной для себя самого злостью. – Про твои подвиги писать? Ну, если тебе Мышемуховца будет мало, так я еще напишу. Так напишу, что сей безумец за счастье покажется!»
  На какой-то миг Ребушинский даже пожалел, что одержимый идеей поскорее уязвить господина Мухина, он впихнул его несветлый образ на первую попавшуюся злодейскую вакансию в своих бессмертных сочинениях. Эх, надо было закончить то творение так, как задумывалось изначально, а для Аполлона Трофимыча написать что-то новенькое! Специально для него – с чувством, с толком, с расстановкой. Вот правы были древние, говоря, что месть это блюдо, которое нужно подавать  холодным.
   Но что делать, не воскрешать же покойного Мышемуховца! Впрочем, и так вышло неплохо. Цель достигнута; начальник затонского сыска себя в помешанном убийце таки узнал и взбеленился. Интересно, что ему меньше понравилось - дневник маньяка или хладный труп того же маньяка, висящий на собственном галстуке?

  Ребушинский почувствовал, что его захватывает странное воодушевление. Его личная обида, учинённая ему и его творениям господином Мухиным, разрасталась как снежный ком, превращаясь во что-то большее. И обмен оскорблениями между следователем и писателем в разбушевавшейся душе последнего поднимался на невиданные выси, переходя в ранг Священной Войны. Не только и не столько за себя. За Антона Андреевича! За всех честных полицейских! За оскорблённых коммерсантов! За девиц из Заведения! За невинно оболганных мышей! За весь Затонск, в конце концов!!!
  К тому времени, как в полицейской управе появился сам полицмейстер, на жесткой скамейке в клетке оной управы сидел уже не просто задержанный за клевету щелкопёр – преисполненный самого благородного гнева, там сидел Затонский Мститель.

  Дежурный городовой вскочил, изо всех сил козыряя начальству. Господин Трегубов собирался уже пройти мимо, в свой кабинет, как взгляд его упал на клетку. Седые брови полицмейстера поднялись
в изумлении.
  - Господин Ребушинский?! Что вы здесь делаете?
  Редактор торопливо поднялся, всем своим видом выражая желание сотрудничать с силами правопорядка.
  - День добрый, Николай Васильевич! Не чаял вас дождаться. Вы уж разберитесь, пожалуйста, какие такие обвинения выдвигает против меня господин Мухин. А то прямо перед людьми неудобно – в лучшей ресторации города, среди бела дня, на глазах почтенной публики за шиворот хватают! И через весь город под конвоем! По обвинению, вы не поверите, Николай Васильевич – в клевете на него самого! Ну мыслимое ли дело?
  Лицо полицмейстера приобрело жесткое выражение.
  - Значит, за дело! – отчеканил он. – Не иначе, как опять в «Телеграфе» своем за пасквили принялись, господин Ребушинский? Давно о вас не было слышно! А тут на старое потянуло?
  Журналист в притворном ужасе взмахнул пухлыми руками
  - Как Бог свят, Николай Васильевич! Ни словечка, ни полсловечка. Можете сами убедиться, я вам собственноручно подшивку за последние полгода принесу. Всего две-три статьи о работе нашей доблестной полиции, причем в исключительно положительных выражениях. А о господине Мухине лично вообще ни одного слова!
  Полицмейстер, слушая излияния Ребушинского, всё больше хмурился.
  - Тогда что же наш господин следователь имеет вам предъявить?
  - Вы не поверите, Николай Васильевич, - редактор  с тревожным видом оглянулся по сторонам и, понизив голос, с некоторым смущением сказал. – Он, видите ли, решил, что он – убийца.
  Седые брови полицмейстера взлетели под самый лоб. Ребушинский поспешил пояснить.
  - Сумасшедший убийца – отравитель, да-с. Жуткий, я вам скажу, маньяк!
  - Что-о?! – прогремел Трегубов. Журналист же еще больше понизил голос и растерянно развел руками.
  - Ума не приложу, Николай Васильевич! Книжка у меня вышла намедни новая, там действует такой вот, понимаете, душегуб. Поверьте, господин Трегубов, персонаж целиком и полностью литературный, созданный исключительно моей фантазией!  Цензурный комитет возражений не имел-с. И что взбрело в голову Аполлону Трофимычу, что он вдруг решил, что он – это он? Однако же отождествил себя с сим безумным злодеем! Грозится подать в суд и требует опровержения!

  Слушая разливавшегося соловьём литератора, затонский полицмейстер всё сильнее хмурился. Ребушинский же, оседлав любимого конька, продолжал пламенно вещать о свободе творчества, об излишней мнительности господина Мухина и о том, что полицейский произвол, на корню прикончив его, Ребушинского, вдохновенную публицистику, теперь беспричинно обрушился на его же литературное творчество. Хотя оное творчество одобрил и благословил ни кто иной, как  глава императорской охраны!
  Услышав имя полковника Варфоломеева, полицмейстер побагровел. Судя по выражению лица, он собирался уже оборвать завравшегося писаку, обрушив на него полный ушат полицейского гнева, но хитрый Ребушинский не дал ему этого сделать, вытащив из внутреннего кармана пальто бережно хранимый там главный козырь.
  - Вот-с, господин полицмейстер, не желаете ли ознакомиться? Аккурат недавнее письмо по поводу моих сочинений, с отзывом весьма одобрительным и пожеланием дальнейших на данном поприще успехов. За подписью господина полковника, с его личной печатью. И тут вдруг господин Мухин со своими нелепыми претензиями!

  Передавая полицмейстеру конверт, литератор мысленно скрестил пальцы. Письмо это, по правде сказать, было первым и единственным, и получил он его давным-давно, в ответ на свой самый первый опус, что он отослал господину полковнику, заручаясь его благословением на литературные труды. Но Варфоломеев был всеведущ и всемогущ; наверняка, если бы что-то из последующих творений затонского литератора вызвало его недовольство, он не преминул бы сообщить об этом творцу. Потому Ребушинский ни на мгновение не сомневался, что начальник императорской охраны до сих пор его незримо поддерживает и одобряет.
  Даты же на письме проставлено  не было, на чем Ребушинский и строил свой хитрый расчет, предположив, что Трегубову будет достаточно самого факта переписки редактора «Затонского Телеграфа» с одним из самых могущественных лиц империи, и о подробностях он допытываться не станет. Расчет оказался верен. Когда полицмейстер дочитал письмо Варфоломеева, глаза его казалось, вот-вот вылезут из орбит. На щеках катались желваки. Молча сунув конверт обратно владельцу и не глядя на него более, полковник Трегубов повернулся к дежурному и коротко рявкнул:
   - Ключи!
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
  Выпустив литератора из кутузки, полковник Трегубов раздражённо швырнул ключи обратно на стол городовому и, не говоря ни слова, скорым шагом направился в сыскное отделение. Мгновением спустя из кабинета сыщиков как ошпаренный выскочил помощник следователя и свалился на ближайший стул, ошалело таращась на захлопнувшуюся за его спиной дверь, из-за которой уже доносился рык полицмейстера. Судя по всему, тот устраивал выволочку начальнику сыскного отделения. И судя по вытянувшимся лицам Коробейникова и городовых, случалось на их памяти подобное нечасто, если не впервые.
  Ребушинский был бы и сам не прочь послушать, но осторожность решительно призвала его к отступлению. Всё-таки, предъявляя Николаю Васильевичу старое письмо полковника Варфоломеева, Алексей Егорович отчасти блефовал. Ведь понятно, что только имя полковника пересилило нежелание Трегубова связываться как с Мухиным, так и с его неведомыми покровителями. А ну как господа полицейские договорятся меж собой и решат разобраться? Но выйдя на крыльцо и прислушавшись, Алексей Егорович решил, что, пожалуй, опасаться этого не стоило. Из приоткрытого окна слышался подобный иерихонской трубе голос полицмейстера, который звучал весьма недружественно. Похоже, Трегубов сам был рад, прикрывшись тенью Охранки, устроить нагоняй нерадивому, но неприкосновенному подчиненному.

  Додумать эту мысль до конца Ребушинский не успел. Но крыльцо решительным вихрем взлетела какая-то дама и буквально врезалась в пребывавшего в эмпиреях литератора.
  - Ох! – только и промолвил Алексей Егорович, получив чувствительный тычок корзинкой. Дама ойкнула, остановилась, и глядя на господина Ребушинского, внезапно радостно взвизгнула.
  - Мадемуазель… - несколько растерянно произнес журналист, узнавая в своей визави Лизавету Тихоновну. Лицо мадемуазель Жолдиной буквально светилось.
  - Алексей Егорыч! Вас выпустили! – воскликнула она. – А я вот к вам.
  -Ко мне? – изумленно проговорил господин Ребушинский. Лизавета Тихоновна, словно бы враз растерявшись, отступила на шаг и улыбнулась уже менее смело.
  - Так… Девочки сказали, что вас в отделение забрали… Я как услышала… Думаю, как же вы тут целый день, голодный. А вас, значит, уже выпустили… А я вам, вот… пирожков принесла.
  - Пирожков? – тихо переспросил Алексей Егорович. Лиза кивнула не слишком уверенно и отступила ещё на шаг, смущенно прижимая корзинку к груди. Улыбка её совсем увяла, став почти жалкой.
  Несколько мгновений господин Ребушинский и девица Жолдина молча смотрели друг на друга.

  Внезапно господин Ребушинский, словно очнувшись, шумно втянул воздух носом.
  - Изумительно ваши пирожки пахнут, Лизавета Тихоновна! – преувеличенно бодро воскликнул он. – Прямо хоть обратно в кутузку садись! Но мы лучше сделаем. Пойдемте, мадемуазель, ко мне. Чай пить. Поскольку в ожидании справедливости я, право, проголодался. И не пропадать же пирожкам!
Глаза девицы Жолдиной стали как две плошки.
  - К вам? – растерянно переспросила она. - Чай пить?
  - Ко мне! – твердо заявил литератор. – Можем и почитать, разумеется, у меня там как раз новая глава лежит. С удовольствием послушаю, как оно зазвучит в вашем исполнении. Но главное - чай пить! С пирожками!
  И взяв всё ещё пребывающую в некотором ошеломлении девицу под ручку, господин журналист неторопливо и с достоинством спустился с крыльца полицейской управы.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
  Аполлон Трофимович слушал разнос полицмейстера, потеряв дар речи.  Похоже, в голове господина следователя никак не укладывалось, что его начальник, должный поддерживать его во всём, внезапно принял сторону его обидчика.
  - Я это так не оставлю, - процедил он наконец. - То есть вы позволяете, чтобы меня, полицейского при исполнении, безнаказанно оскорблял какой-то писака? Газетный пачкун, который вон – с продажными девками под ручку гуляет?!
  При последних словах голос его внезапно сорвался, дав изрядного петуха. Трясущейся от возмущения рукой господин Мухин ткнул в окно, где и впрямь виднелась спина затонского литератора, неторопливо удалявшегося прочь в компании мадемуазель Жолдиной. 
  - Законом не возбраняется, - ядовито отрезал полицмейстер. - Господин Ребушинский человек свободный. Пусть хоть со всем Заведением под ручку гуляет, если здоровье и средства позволяют. Есть значит…порох в пороховницах! А вы, господин следователь, лучше бы своими делами занимались! А то я смотрю, на них у вас вечно времени нет. Зато на дурные романчики время находите!
  Брезгливо поморщившись, Трегубов взял со стола начальника сыскного отдела предмет конфликта и принялся перелистывать его резкими движениями.
  - Это и есть предмет ваших претензий к господину писателю? Где он тут вас, как вы уверяете, оклеветал, унизил и оскорбил? Где тут хоть слово про следователя Аполлона Трофимыча Мухина? Ну, какой-то Мышемуховец, куафёр-отравитель, м-да… Всё верно, было такое дело в бытность мою! Ну а вы тут причём?
  - Он.. Он меня описал, вы понимаете, господин полковник! – взвизгнул Аполлон Трофимович. –Он… Он придал ему мою внешность! Всё моё! Это…Это беспримерное оскорбление, клевета на полицейского при исполнении!  Я требую извинений! Опровержения!

  Трегубов бросил книжку обратно на стол и посмотрел на начальника затонского сыска с какой-то брезгливой жалостью.
  - Ты что, братец, дурак? – спросил он так, словно разговаривал с самым тупым и ничтожным городовым низшего оклада. – Какая такая внешность? Какое тебе опровержение? Что ты теперь хочешь, чтобы наш щелкопер о тебе написал? Что «Господин Мухин – не гнусный отравитель»? В «Затонском Телеграфе», на первой странице!  Аршинными буквами! Да вас, господин следователь, тогда вовсе за три квартала обходить станут. Народишко у нас тёмный. Им только дай языком почесать. А тут вы им собственноручно такой повод для пересудов дадите! Чем больше шуму поднимете, тем сильнее народ уверится, что вы впрямь есть этот самый… из книжки! Иные уже второй год гадают, отчего это вас, такого замечательного, за наш Можай загнали.  А будете ходить, да права качать, так обязательно начнут говорить, что дыма без огня не бывает, и именно за это вот и загнали, про что господин Ребушинский в своей очередной книжке написал! Зря, зря вы скандал устроили. Только лишнего шуму подняли.
  Судя по выражению лица господина Мухина, он не верил собственным ушам
  - То есть вы хотите, чтобы я всё спустил ему с рук? Этому прощелыге-борзописцу, этому… этому…
  - Именно! – перебил его полицмейстер. – Да и что вы с ним делать-то намерены? В камеру его сажать? А на каком, простите, основании? Господин Ребушинский у нас, к тому же, жалобщик известный, обидите его, так он ведь и до губернатора дойдёт! И тот его – выслушает! Поскольку супружница его и дочери романами господина Ребушинского прямо-таки зачитываются! Недавно вот узнал. Был у него на приеме, так он мне так прямо и сказал. Что, мол, какой замечательный литератор у нас в Затонске теперь проживает! И планами его творческими интересовался. Что любезная его супруга ждёт, не дождется, когда следующая книжка выйдет! И что вы хотите, чтобы господин Ребушинский ему письмо настрочил, что следующей книжки не будет по причине того, что следователь господин Мухин, его, литератора, в кутузку упек?! Да знаете, где вы после этого окажетесь? Приставом вы окажетесь, в самой дальней слободе! И я с вами заодно! Так что произвола не допущу! Хотите, обращайтесь в суд! Как частное лицо, общим порядком!
  Тут полицмейстер прервался и решительно шагнул вплотную к опешившему следователю и произнёс, понижая голос, но весьма внушительно:
  - А знаете ли вы, господин следователь, с чьего благословения господин Ребушинский за всю эту литературу взялся? Не знаете, так я вам скажу! В кураторах у нашего Гомера не кто иной, как глава императорской охраны. Лично!  Подумайте, Аполлон Трофимович, нужно ли вам с Охранкой связываться? И раз пишет наш щелкопёр про какого-то Мышемуховца, значит так оно и надо. Не по нашему ведомству дело!

  Аполлон Трофимович только молча открывал и закрывал рот. Отступив на шаг, полицмейстер внимательно посмотрел в лицо следователя и выражением этого лица остался вполне удовлетворён. Вид господин Мухин имел неважнецкий. Аргументы, приведённые полковником Трегубовым, явно оказались доступными даже до такого самодовольного дурака, коим являлся нынешний затонский следователь. Тень могущественного полковника Варфоломеева, внезапно выросшая за плечом провинциального щелкопёра, была способна охладить чей угодно пыл.

  Пожалуй, в этот момент Трегубов даже слегка пожалел о своём вмешательстве. Надо было, как Пилат, умыть руки и оставить их, Ребушинского  и Мухина, разбираться между собой. Сцепились жаба с гадюкой. Пусть бы и выясняли, чьи покровители в итоге окажутся сильнее.
  Сам бы полицмейстер поставил на Ребушинского. Чьим бы братом-сватом Мухин не был, вряд ли бы этот кто-то пожелал связываться из-за него с начальником императорской охраны. Пся крев, похоже, пропал такой шанс избавить затонский участок от этого дерьма!
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Алексей Егорович сидел с надкушенным пирогом в руке, позабыв про него напрочь, и, затаив дыхание, слушал Лизавету Тихоновну.  Хорошо поставленный голос мадемуазель Жолдиной, коя с горящими глазами читала вслух первую, еще неоконченную главу его нового бессмертного опуса, превращал творение Ребушинского во что-то куда более величественное и зловещее, чем задумывал сам автор.

  "Могучая буря, третьего дня пришедшая в М-скую губернию сразу и с юга, и с севера, всё ещё не думала стихать. Ветер гнул деревья в разные стороны, и мерзкий их скрип вторил завыванию холодных капель, падавших на лицо бегущего человека. Зачумлённым ковром расстилался вокруг беглеца немыслимый лес, чьи мрачные стволы были покрыты густым, непроходимым туманом.
  Тоскливый пейзаж был пронизан ощущением угрюмой заброшенности и отчаянного одиночества; лишь в самых далёких его глубинах слышалось, как глухо стонут птицы, да утробным гомоном кричит какой-то зверь.
  Глядя на этот зловещий лес, почувствовал бы на сердце смертоносную тьму даже человек самый отважный и бесстрашный. Беглец же был слаб и измучен, но отчаянная решимость уйти от опасности не покидала его, и он стремительно проламывался через чащу, перелезая и перепрыгивая через мёртвые и живые тела деревьев.
Но, несмотря на все отчаянные попытки истерзанной горячкой бега плоти уйти от стремительного преследования, чуткая душа беглеца то и дело кричала ему о том, что немилосердные враги приближаются. Оглядываясь назад, беглец измученными своими глазами созерцал, как то тут, то там вспыхивают кровавые огни факелов. С каждой минутой они становились всё ближе, замыкаясь в дьявольское пламенное кольцо, и надежда все быстрее покидала уставшее сердце, оставляя после себя  лишь леденящий холод."

  Лизавета Тихоновна прервалась, видно чтобы перевести дыхание. Не отрывая глаз от рукописи, поёрзала на стуле, усаживаясь поудобнее, поспешно сделала глоток чая из чашки Ребушинского и продолжила читать с самыми душераздирающими интонациями:

  "Наконец несчастный беглец остановился в полном и окончательном изнеможении, опираясь об обглоданный временем и лишайником мокрый ствол дерева. Ловушка смыкалась. К кольцу злых и безжалостных огней присоединились столь же злые и безжалостные голоса, что с каждой минутой приближались к обречённому, вне всякого сомнения, готовясь безо всякой пощады отобрать у него его единственную и драгоценную жизнь."

  Прочитав последнюю фразу с неподдельной дрожью в голосе, девица Жолдина опустила рукопись и на миг замерла, невидящими глазами уставившись в стенку. Ребушинский перевел дух и вспомнил про надкушенный пирог в застывшей руке.

  - Убьют его? – читательница стремительно повернулась к автору, глядя на него с самым трагическим выражением.
  - Убьют, - подтвердил автор, жуя пирог.
  – Имени, смотрю, вы не называете… Это ведь… Алексей Егорыч, это ведь не кто-то из…наших?!
  Ребушинский чуть не подавился и поспешно отхлебнул из чашки остывающего уже чая.
  - Да бог с вами, Лизавета Тихоновна! Да разве ж я посмел бы! Этот из незнакомых. Пал жертвой, так сказать, собственного любопытства! Жаль бедолагу, но раз есть сыщик, так должны быть и трупы, никуда не денешься. Закон жанра-с! Нужно же героическому сыщику что-то расследовать?
  Девица Жолдина как-то недоуменно нахмурилась и, вернувшись к началу рукописи, принялась сосредоточенно читать про себя, шевеля губами. После чего подняла по-прежнему недоуменный взгляд на писателя.
  - Алексей Егорыч! А как же ваш сыщик в другую губернию попадёт? Перевели его, что ли? А помощник его как же? И… Аврора Романовна?
  Какая еще другая губерния? Ребушинский поспешно проглотил остатки пирога, поднялся, украдкой вытирая пальцы о сюртук, и подошёл к мадемуазель Жолдиной, заглядывая ей через плечо. Палец Лизаветы Тихоновны упирался аккурат в строчку, где бушевала буря, «пришедшая в М-скую губернию».
  - Ох, - покачал головой автор, решительно забирая рукопись у читательницы. – Перепутал, видать. Сейчас поправлю!
  Лиза облегченно вздохнула.
  - Вот и я подумала – почему М-ская губерния? Там, наверное, и свои сыщики есть!
  Рука Ребушинского, уже успевшая вооружиться карандашом, замерла над строчкой. У него появилось чувство, что Лизавета Тихоновна снова невзначай брякнула нечто очень важное. Разумеется, в М-ской губернии и в городе М была своя полицейская управа, а в ней свои сыщики, пусть и не великие.

  Даже, скажем так, вовсе не великие. Первоначальный сюжет, уже сложившийся в голове у автора, стремительно распадался, тут же собираясь заново и выстраиваясь в картинку, которая чем дальше, тем больше нравилась как Творцу, всегда пребывающему в душе Ребушинского, так и Мстителю, которого он обнаружил там сегодня, сидючи на жесткой лавке в затонском узилище.
Картинка нового сюжета сложилась окончательно и воссияла. Литератор очнулся от своего творческого оцепенения и задумчиво пробормотал с какими-то кровожадными нотками в голосе:
  - Есть там свои сыщики, Лизавета Тихоновна. Но ненадолго…
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png

Отредактировано SOlga (11.08.2017 21:29)

+7

2

Девица Жолдина в качестве музы Алексея Егорыча мне очень нравится. Хотелось бы увидеть развитие этой линии в дальнейшем. Вообще, очень тёплые герои получаются. Вчера пересматривала "Бескровную жертву" и поймала себя на том, что с умилением наблюдаю непосредственность Ребушинского. Ольга, Вы сделали невозможное! Примирили нас с папарацци. Или это только меня?

+2

3

Ура!!!
Идолище не заставило себя ждать!
Ольга, спасибо!

0

4

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
  Уездный полицмейстер Трегубов к поклонникам таланта Ребушинского никогда не относился. Не мог он забыть не столь далёкие времена, когда репортёр как только не честил полицию в своём «Затонском телеграфе». И ведать не ведал Николай Васильич, что проклятый писака сподвигнет его на дела прежде немыслимые, от коих на душе вдруг сделалось муторно, но и легко до чрезвычайности.
  В то судьбоносное утро обстановка в участке показалась Трегубову не совсем обычной. На вошедшее начальство никто не обратил ни малейшего внимания. Все городовые, наличествовавшие в помещении на данный момент, собрались у стола дежурного и стояли там молча. Чей-то зычный голос вещал:

"- Следственными мероприятиями установлено, что останки, найденные в М-ском лесу, состоят из мужчины средних лет, по приметам совпадающего с описанием господина Т. На трупе не обнаружено следов насильственного перемещения, потому следствие пришло к выводу, что труп явился в лес по собственному желанию и на своих ногах. Согласно проведённой экспертизе, покойник скончался от самопроизвольного удара головой о ствол дерева либо иной железный предмет. Дырка в голове появилась уже после смерти трупа. Многочисленные раны на теле трупа, как показало исследование, оставлены комарами, шершнями либо другими хищными насекомыми…"

  Городовые дружно расхохотались. На начальство так никто и не обернулся. Полковник только собирался раскрыть рот, дабы гневным окриком восстановить порядок во вверенном ему учреждении, и поинтересоваться, что за это бред сейчас звучал, какой такой труп, какие такие следственные мероприятия, и какой пьяный околоточный их проводил, как из толпы подчинённых раздался чей-то ехидный вопрос:
  - Братцы, а не наш ли следователь протокол составлял? Страсть, как похоже!
  Снова послышались смешки, по большей части понимающие и одобрительные. Полковник закрыл рот в полной растерянности. Господи помилуй, они и впрямь что ли читают очередную бумагу, вышедшую из рук начальника сыскного? Комары, шершни… Да он совсем с ума сошёл? Мышей ему мало, над которыми весь город уже почитай год, как смеётся?! Тут в смятённые мысли полицмейстера ворвался голос кого-то из городовых:
  - Так кто протокол то писал? Неужели наш героический сыщик? Да в жисть не поверю!
  - Не, - пояснил еще кто-то, судя по всему - чтец. – Это ему в ответ на запрос из соседней губернии прислали. Мол, всё честь по чести, скончался ваш покойник добровольно, врезавшись головой в железное дерево, когда убегал от комаров в мартовском лесу.
  К-какой еще героический сыщик? Какая соседняя губерния?! Да чем они тут вообще занимаются?! Полковник набрал воздуха в грудь и рявкнул, вложив в это действо весь свой начальственный гнев:
  - Дежурный!!!

  Городовые кинулись врассыпную, на бегу вытягиваясь во фрунт, дежурный вскочил, как ошпаренный, козыряя начальству, и на стол предательски шлёпнулась раскрытая на первой странице книжка с подозрительно знакомой обложкой ядовитых цветов.
  Вопрос о том, что же это тут почитывают полицейские, находящиеся при исполнении, отпал сам собой. Иллюстратора господин Ребушинский с некоторых пор поменял, но качество типографской краски оставалось прежним.

  Войдя в кабинет, полковник досадливо шваркнул на собственный стол книжонку, прихваченную им со стола дежурного, и принялся нервно расхаживать из стороны в сторону. Вот не было печали! Судя по тому, что он услышал, войдя в приемную, Ребушинский снова не смог сдержаться от того, чтобы не укусить начальника затонского сыска. Вот что за кошка между ними пробежала?
  Из-за чего именно «поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» для широкой публики так и осталось загадкой, но в одном из прошлых своих опусов Ребушинский, не мудрствуя лукаво, просто наделил первого попавшегося отрицательного персонажа внешностью и повадками господина следователя. К реальному Мухину тот злодей никакого отношения и близко не имел. Скорее всего, никто бы и не обратил большого внимания на это сходство; узнавшие сей портрет посмеялись бы, да и забыли, если бы не сам Аполлон Трофимович, раздувший сие мелкое пасквилянтство в настоящий конфликт и засадивший литератора, пусть и ненадолго, в кутузку.
  Злопамятный же Ребушинский, похоже, вызов принял с явным наслаждением. То ли душа литератора тосковала по тем временам, когда его «Затонский телеграф» сплошь состоял из надуманных и грязных статеек, то ли Алексей Егорович примерялся к лаврам Салтыкова-Щедрина. Вот не приведи Господь!

  Творения журналиста сам полицмейстер долгое время оставлял без внимания – до тех пор, пока на том самом приёме у губернатора не услышал одобрительный отзыв последнего о «литераторе из Затонска». Трегубов даже не сразу понял, что речь идёт о – Господи помилуй! - Ребушинском! Литератор, пся крев! Хотя полицмейстер знал, конечно, что владелец «Затонского Телеграфа» уже давненько позабросил свои газетные дела, но причиной не интересовался. Жалоб на пасквили и клевету стало меньше, да и слава Богу!
  Но с губернатором не спорят. Пришлось лицом и парой обтекаемых фраз изобразить согласие с начальством и полное владение ситуацией. А на следующий день Трегубов лично отправился в книжную лавку, дабы прикупить и себе что-нибудь из сочинений Ребушинского. Следовало знать, что творится в умах на подведомственной территории - раз уж такие люди соизволят проявлять интерес!

  Главных героев он узнал сразу, разумеется, и поначалу испытал нешуточное раздражение, но постарался его подавить. Раз уж супруга губернатора зачитывается, и тот это дело одобряет, то ему, провинциальному полицмейстеру, не след морду воротить. Тем более что ничего даже мало-мальски дурного о своих героях Ребушинский не писал. И к концу первого опуса раздражение исчезло, сменившись некоторым даже интересом. Больно уж заковыристые приключения устраивал автор для великого сыщика и его компании.
  Но если ни покойный Штольман, ни давно уехавшая барышня Миронова против этого возразить не могли, то Коробейникову приходилось хуже всех. Трегубов сам однажды стал свидетелем того, как кто-то из городовых обратился к нему «Гектор Гордеевич». Услышав сие, помощник следователя только побледнел и молча скрылся в своём кабинете.
  Полицмейстер же, подавив ухмылку, сделал строгое лицо и устроил младшему составу разнос, заявив, что господин Коробейников есть лицо государственное, и обращаться к нему следует только и исключительно «Ваше благородие», а всё иное, что приходит в голову, есть вольнодумство и чинонепочитание. Не хватало еще, чтобы из-за подобных шуточек сыскное отделение потеряло единственного нормального сотрудника!  Трегубов прекрасно знал, кто тащит на себе всю ту работу, от которой не удаётся отделаться бумажками про мышей. Испытывая по этому поводу нечто, похожее на угрызения совести, полицмейстер со своей стороны старался хоть как-то поддержать молодого сыщика, периодически устраивая ему выплату премиальных, но вот поменять ему начальника он не мог.

  Трегубов снова раздраженно прошелся по кабинету туда и сюда, потом сел в кресло, недовольно посматривая на злополучную книжонку. Его внимания ждали куда более важные вещи, но никак не получалось выкинуть из мыслей очередной опус господина Ребушинского. Сегодня Мухин, а завтра он до кого доберётся? Изобразит эдак кого из особ, власть предержащих, а он, полицмейстер, потом отвечай, что за вольтерьянец у них в Затонске завёлся!

  Вот ведь не знал в прежней жизни полковник Трегубов за собой такой неподобающей робости. По молодости воевал честно, и ордена, украшавшие его мундир, не по протекции были ему даны, а ратными подвигами заслужены. Когда же настали мирные времена, Николай Васильевич, не жалуясь на судьбу, командовал заштатным гарнизоном в Туркестане, строго оберегая интересы Отечества в этот глухом углу Азии.   И слова худого о себе не слыхал – «слуга царю, отец солдатам». До того чёрного дня, когда заезжий генерал вляпался в кучу верблюжьего кизяку перед самым трегубовским крыльцом.
  Чего только не наслушался о себе в тот день бедный полковник! И предсказание обиженного начальника: «Да я ж тебя, морда польская, в порошок сотру!» - исполнилось в точности и незамедлительно. Трегубова выперли в отставку, жить же ему предстояло не с имений, коих у Николая Васильевича не было, а с накоплений собственных, коих тоже не имелось, потому как за двадцать лет к рукам полковника Трегубова ни копейки казённой не прилипло. Оставалось ждать чуда и надеяться получить новое назначение – уже на статской службе.
    Не любил затонский полицмейстер вспоминать те небыстро минувшие времена, когда он, поиздержавшись до последней копеечки, со своей семьёй ждал в Петербурге неведомо чьей милости, обивая пороги казённых учреждений. Готов был уж на должность хоть письмоводителя, хоть станционного смотрителя, но тут ему нежданно повезло: удачно сунул «барашка в бумажке» нужному человеку и получил назначение аж в полицмейстеры. Дело, коего он совершенно не знал. Ехал он в Затонск и тосковал от мысли, что не станет ему тамошняя полицейская управа домом родным, как туркестанский гарнизон – ох, не станет! Ибо заправлял там, ни с каким начальством не считаясь, столичный умник-следователь, о чём доброхоты Трегубова предупредили. Где уж отставному армейскому полковнику с таким-то справиться?

  Вздохнув, полицмейстер подтянул к себе книжку и сердито раскрыл её на первых страницах.

"Супруга несчастных останков, уже опознанных, как господин Т, резко и отчаянно всхлипнула, но постаралась взять своё безутешное горе в руки.
  - Мой драгоценный муж действительно мог своею волей оказаться в том страшном лесу, - пробормотала она, с трудом сдерживая слезливые рыдания. – Он был не первым, чей всегда живой и крепкий разум ослабила и затуманила захватывающая история о хранящихся там несметных кладах!
  Знаменитый сыщик в скорбном, сочувственном молчании покачал головой. Разумеется, он тоже был наслышан о таинственных и загадочных сокровищах, что сокрыл где-то в недрах соседней губернии некогда обитавший там древний народ, впоследствии исчезнувший во тьму веков. Слухи эти то затихали, то снова всплывали, тревожа иные неокрепшие умы опрометчивых храбрецов, кои словно мотыльки на мёд летели на неверный отблеск чудесных кладов. Однако до сей поры искатели призрачных богатств, как правило, возвращались обратно, неся лишь некоторую убыль в собственных деньгах и времени."

  Похоже было, что на этот раз господин литератор вдохновлялся приснопамятной историей о кладах Кудеяра. Трегубов фыркнул с омерзением. Интересно, а свои подвиги в том деянии борзописец тоже распишет?
  Но Ребушинский проявил прямо-таки невиданную скромность: никакой такой Отважный Репортёр в его бессмертном опусе пока не появился. Зато появились еще несколько трупов, когда-то мирно проживавших в N, но в последнее время также отправившихся на поиски кладов в соседнюю губернию и там перешедших в ангельский чин, причём по факту кончины каждого из М-ской полицейской управы, приходила аккуратно составленная бумага самого фантастического содержания.
  Бумаги эти, красочно расписанные Ребушинским, Трегубов читал, побагровев лицом. Вопрос кого-то из особо смекалистых городовых «А не наш ли следователь протокол составлял?», звучал уже и в собственной голове полицмейстера. Разумеется, нынешний начальник затонского сыска в своих бумагах не доходил до «нападения диких зверей, вооружённых стальными когтями» и «кровяного давления, разорвавшего несчастную жертву»; но любому, знакомому с канцелярским творчеством господина Мухина, в единый миг становилось ясно, что послужило Ребушинскому источником вдохновения.

  Понятное дело, его героический сыщик в эту ахинею тоже не поверил.

  "- Слушайте же мой приказ, верный мой соратник! – воскликнул доблестный сыщик, прочувствованно повернувшись к господину Сундукову. – Надлежит нам взять наше верное оружие и, перепоясав чресла, незамедлительно отправиться в М-скую губернию, дабы на месте разобраться со всеми беззакониями и безобразиями, что творятся там!"

  «Да кто бы тебе это позволил?» - подумал Трегубов, но не с раздражением, а, скорее, с некоторой завистью. Полковник прекрасно знал, каково это оно, когда по рукам и ногам связывают параграфы, предписания и Табель о Рангах. Ребушинский ни о каких бюрократических заморочках даже не задумывался, в полицейской субординации ничего не смыслил, благодаря чему его неукротимый борец с преступностью был сам себе хозяин и творил, что хотел, а окружающие принимали это, как должное. Позавидуешь тут… Прототип Якоба фон Штоффа, впрочем, тоже в усердном чинопочитании замечен не был.
  Трегубов ощутил, как паскудно сделалось на душе. Сколько раз в былые годы он мысленно взывал к Господу с вопросом, за какие грехи тот послал ему столь строптивого подчиненного? Который мало, что то и дело влезал в конфликты с власть предержащими, так еще без конца норовил втянуть в них и самого полицмейстера! Но Господь его молитв не услышал. Зато не иначе, как услышал чёрт. И решил кадровый вопрос затонского сыска со свойственным ему издевательством, забрав Штольмана на тот свет, а на его места прислав господина Мухина.
  Боже, за что караешь! Полицмейстер раздражённо мотнул головой и поспешно опустил глаза в книжку, надеясь хоть таким образом прогнать из головы несветлый образ Аполлона Трофимовича, но не тут-то было.

  "Маленький, но зеленый и душистый город М привольно раскинулся по склонам высокого холма, на самой вершине которого господствовала мрачная и древняя крепость, а в высочайшем равелине донжона бруствера оной крепости и нашла свой приют М-ская полицейская управа.
  Старший следователь М-ской управы господин Навареньев был мужчиной бледным, но видным. Сильные, точно поросль молодого сорняка, светлые брови старательно прятали в себе хитрые глаза заоблачного цвета и острый проницательный нос."

  Вмиг рухнули все надежды Трегубова на то, что процитированные Ребушинским протоколы М-ского сыска с комарами-убийцами и апоплексическим ударом, дробящим кости, были вещью чисто случайной, введенной в повествование лишь для подпитки читательского интереса. Единожды откопав топор войны, писатель вовсе не торопился его закапывать.
 
Его господин Навареньев, увидев знаменитого сыщика и выслушав его рассказ о пропавших в М-ской губернии кладоискателях, повёл себя один в один со своим прототипом. Изобразил искреннее возмущение и полное непонимание ситуации. Себя он считал полностью правым, службу нёс честно и непорочно, и отчётность у него была в полном порядке, а это в его работе главное. Потому, махнув рукой на дурака, великий сыщик сам отправился осматривать место последнего происшествия.

  "Лес, окружавший бесстрашного Якоба фон Штоффа, наполняло лишь чистое журчание воды, доносившееся от неизвестного водопада. В мягком свете солнечного дня переливались разными цветами деревья, населявшие лес, ныне казавшийся бесконечно мирным и безопасным местом. Ветра, дожди и бури давно смыли прочь все следы ужасного преступления, что сотворилось в этих мрачных краях - для всех, но только не для всепроникающих глаз знаменитого сыщика, которые, не теряя ни минуты, повели его по последнему пути несчастного господина Т.
  Беспросветно-тоскливый пейзаж заброшенного погоста, перекопанного и перерытого беспощадными кладоискателями и более мелкими представителями фауны, был одинок и печален. Казалось, нельзя было найти более подходящую сцену для таинственной истории с кладами, трупами и иными потусторонними персонажами. Вот уже шевельнулась, отделяясь от приютившего её могильного камня, чья-то бесплотная тень, и великий сыщик с тоской вскинул на неё взгляд и револьвер, готовый приветствовать неведомого обитателя сих горестных мест.
  Послышался лёгкий вскрик, и затем на бесконечно долгий миг тишина воцарилась на угрюмом древнем кладбище.

   - Аврора Романовна… - героический сыщик обрёл, наконец, дар речи. – Вы, позвольте узнать, что здесь делаете?!
    - Я… Я тут в гостях, - ответила прекрасная спиритка, чьи синие глаза были с некоторым опасением устремлены на револьвер храброго сыщика, нацеленный прямо в её нежное сердце. Якоб фон Штофф поспешно спрятал оружие и огляделся.
  - Простите, фройляйн, должно быть я нарушил ваше приватное soirée, - побормотал он покаянно. Забытые богом и людьми места вечного упокоения наверняка кишели духами, видениями и привидениями. Стоило ли удивляться тому, что на эту кладбищенскую вечеринку был приглашён также и медиум?
  - Господин сыщик! – судя по дрогнувшему от чувств голосу, Аврора Романовна не знала, смеяться ей или сердиться. – В гостях я не здесь! В гостях я в прекрасной усадьбе наших дорогих и близких друзей, вместе со своей достопочтенной тётушкой, которая пребывает в уверенности, что сейчас я мирно сижу в саду и вяжу салфеточки! А здесь я по зову сердца…и духа, который мне явился!

Последних слов благородный фон Штофф уже не услышал, ибо уже при первых словах прекрасной спиритки его целиком захватило всплывшее из бездонных глубин его воображения зрелище, возвышенное и восхитительное: Аврора Романовна, нежная и прекрасная, в домашнем чепце, уютно устроившись в кресле, вяжет салфеточку, он сам сидит рядом с газетой и читает некрологи разных злодеев, на столе чай с баранками, и счастливая муха тонет в вазочке с яблочным вареньем…"

  - Эх, так и не довелось вам, господин надворный советник, с барышней чаю в беседке выпить, - посочувствовал полковник, которого нарисованная Ребушинским картинка позабавила и даже тронула. В своё время он искренне недоумевал, чего медлит начальник сыскного отделения? Штольман был чиновником не самого последнего ранга, всего на чин ниже самого полицмейстера, жалование получал достойное, пользовался всеобщим уважением. Правда, по слухам, родители избранницы не слишком ему благоволили, но это, по мнению Трегубова, было вовсе десятым делом. Адвокат Миронов так точно не стал бы противиться выбору любимой дочери, а в том, что Анна Викторовна дала бы своё согласие весьма охотно, никто в Затонске не сомневался – кроме, похоже, самого Штольмана.
  Но в декабре восемьдесят девятого надворный советник попал в такие жернова, выйти из которых живым уже не смог. Может быть, именно предчувствие подобного конца удерживало Штольмана? Путаясь в делах службы Варфоломеева и иных сильных мира сего, он должен был предвидеть, чем часто заканчиваются подобные игры.

  Но хоть к Анне Викторовне Господь оказался милосерднее, дав ей силы пережить гибель ненаречённого жениха. Услышав в своё время от Виктора Ивановича известие о замужестве дочери, полицмейстер за барышню Миронову искренне порадовался. Живым с живыми жить, что уж там!

  Вот ведь, не чаял полковник, что станет затонская управа ему домом, а переживал, как  отец за сына, за суховатого, ироничного следователя – божье наказанье начальнику! Не стало Штольмана, уехала Анна Викторовна – и осиротел весь участок. Городовые, вон, и те Ребушинского читают, не иначе в надежде на чудесное соединение героев - хотя б на книжных страницах.
 
"- Господин фон Штофф! – сдавленно вскрикнула Аврора Романовна, которую явно обеспокоил затуманившийся взгляд её героя. Великий сыщик молча вздохнул. Из его внутреннего взора, спугнутые строгим голосом его возлюбленной одно за другим исчезли варенье, чай, баранки, мягкое кресло и кружевной чепец.
  — Давайте теперь о деле! – воскликнула Аврора Романовна, которая явно не думала о цветущем саде, и чьи прекрасные глаза горели спиритическим азартом. – Дух, что привёл меня сюда – он нас ждёт! Мы должны последовать за ним!

  Барышня Миронова была и впрямь невероятным созданием. И очень она Ребушинскому удавалась – прямо как живая! В казённой обстановке Затонского полицейского управления словно солнышко всходило, когда она вбегала туда, озаряя всех приветливой улыбкой. А уж суровый начальник сыскного при виде неё во фрунт вытягивался и забывал дышать, сам не свой от счастья видеть Анну Викторовну. И даже – слыхано ли дело! – был согласен хоть на духов, хоть на чертей, только чтобы при её участии.

  С чертями Ребушинский тоже не подкачал, всё было честь по чести. Исправно нагонял жути, вдохновляясь, не иначе, безумным творением какого-то скульптора, неведомо какими путями оказавшимся на задворках славного города Затонска. Не то Мазаев в порыве пьяного вдохновения постарался, не то ещё какого больного гения в уезд занесло, но обреталось изваяние на Амбарной, рядом с выгоном, пугая собой неосведомлённых гостей города, когда сей идол неожиданно вырастал перед ними в густых бурьянах.

  "Большое и складчатое лицо Головы обрамляли огромные волосы со столь же огромной и дьявольски всклокоченной бородой. Брови идола смотрели с недобрым вожделением, готовые в любой момент наброситься на того, кто нарушит их покой.
  Вне всякого сомнения, это страшное капище было как-то связано с тем жутким упокоищем, кое они только что покинули. И следы свежих кострищ непреложно указывали на то что здесь, в отличие от древних могильников, совсем недавно были живые люди, цели которых, вне всякого сомнения, были омерзительны. Проницательный ум Якоба фон Штоффа сразу посетила мысль, что не честный пахарь, ни дикий пастух, ни промысловый охотник, ни любой другой мирный пейзанин не пришли бы в это леденящее душу место, дабы разводить костры вокруг этого вселяющего страх идола. Зоркие и бестрепетные глаза сыщика медленно бродили, обозревая каждый уголок мерзкого капища, с ужасом находя всё новые и новые следы странных и языческих ритуалов, что здесь проводились.
  - Я их вижу, - внезапно произнесла побелевшая, точно густой февральский снег Аврора Романовна. – Дух показал мне. Он был убит… Они все были убиты этими дьявольскими адептами, что поклоняются этой ужасной Голове, в надежде, что именно им она дарует тайну закопанных, зарытых и забытых кладов! Этот идол понуждает своих верных к убийствам! Он говорит с ними, и они повинуются ему!"

  - Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит… - задумчиво процитировал классика полицмейстер. Город М и его окрестности начинали выглядеть местом неприятным. Интересно, читают ли Ребушинского в соседней губернии? Могут ведь и обидеться.
  Любому герою, собираясь в подобный край, следовало бы захватить с собой меч-кладенец, ну или, на худой конец, отряд городовых; а у великого сыщика с собою снова только верный револьвер да не менее верный помощник. Ну и Аврора Романовна в качестве тяжёлой артиллерии.

  "Схватив отважного борца с преступностью за руку, прекрасная спиритка помчалась назад, точно соскользнувшая с лука стрела, и героический сыщик был вынужден последовать за ней, влекомый её нежной и путеводной рукой. Они мчались, перепрыгивая канавы, валежник, густую чащу и логова зверей, пока, наконец, не оказались на весьма далёком расстоянии как от страшного капища, так и от заунывного упокоища. Героический сыщик шумно вздохнул, переводя нарушившееся в горячке бега дыхание.
  - Фройляйн, что же вы меня так пугаете!  - воскликнул он, но в этот момент прекрасная спиритка повернулась к нему и, взглянув в её чудесные глаза, в единый миг ставшие невероятно огромными и прозрачными, как два голубых бриллианта императорской короны, сыщик едва не провалился в уже знакомый ему кромешный ужас. Снова чья-то неупокоенная душа смотрела на него сквозь немеркнущие очи госпожи Морозовой, и бесстрашный Якоб фон Штофф понял, что он узнаёт эту душу.

  - Выслушайте меня, сеньор, - прозвучал знакомый мужской голос, столь невероятный в нежных устах юной и прекрасной барышни. – Сеньорита Ауроре была права, когда почувствовала, что в мерзкой Голове затаился некий дух. И этот дух вы хорошо, хорошо знаете! Ну, я же говорил вам, что он желает зла вашей сеньорите, точно так! Берегите, берегите ее, ибо он попытается добраться до неё с помощью своих преданных слуг! Но, вселившись в сего мерзопакостного idolo, он стал уязвим для вашей железной руки из плоти и крови, сеньор poliziotto! Вам нужно не только арестовать и разорить гнездо этих анафемских идолопоклонников. Снесите их чудовищную Голову, разрушьте, разрушьте её в пух и перья! Тем вы не только обережёте сии мирные места от нового появления этой мрачной секты, но и раз и навсегда покончите с тенями своего прошлого!"

  Та-ак… Трегубов, разумеется узнал одного из эпизодических, но запоминающихся героев прежних опусов Ребушинского. Снова бесплотный дух-итальяшка, эдакий потусторонний дядюшка Авроры Романовны. Сеньор Пьетро Джованни, в этой жизни носивший имя Петра Ивановича Миронова.

  Честно говоря, Трегубов диву давался, как только адвокат Миронов это терпит. Он, столько лет тянувший армейскую лямку, прекрасно разглядел, что за выдержкой и ровной любезностью степенного присяжного поверенного скрывается истинно боевой офицер. Ох, любо-дорого было в своё время смотреть на Ребушинского, который явился в участок жаловаться на адвокатский произвол! Трегубову потом в подробностях рассказали, как Виктор Иванович при полном трактире свидетелей лупцевал щелкопера по мордасам собственной Ребушинского газетенкой с очередным пасквилем про Анну Викторовну, а под конец заставил ее же и сожрать, чуть ли не целиком. А тут, почитай, вся семья обретается в книжках про героического сыщика, а Миронов-старший и ухом не ведёт.
Конечно, Виктор Иванович мог рассуждать так, что братец его и сам за себя постоять способен, а раз он этого не делает, значит, вроде как, и не против своего превращения в бессмертного духа. Но дочка-то!
В то, что Виктор Иванович мог не знать, о чем и о ком пишет в своих опусах затонский сочинитель, не верилось вовсе. Лучший адвокат города и вдруг не в курсе подобных вещей, ну курам на смех! Ох, что-то за этим крылось. Уж не дела ли всеведущего начальника императорской охраны?

Николай Васильич вспомнил события давнего уже лета. Приезд Петра Миронова в обществе графини Раевской, нежданно-негаданно оказавшейся родственницей Якова Платоновича. Слухи то ли о смерти, то ли о ранении Петра Миронова, что поползли вскоре после их отбытия. Неожиданный и странный арест мироновского садовника, а ведь ордер на тот арест был выдан именно конторой Варфоломеева. И совсем уже странный, но непреложный, тем не менее, факт, что бумагомарака Ребушинский кропает свои книжонки не токмо по велению сердца, но и при полном одобрении могущественного полковника.
  Ох, непонятные всё же дела творились и вокруг Мироновых, и вокруг давно умершего Штольмана!  И раньше Трегубов в них не влезал, а теперь уж и подавно не стоило!
  Стремясь побыстрее отвлечься от старых и новых тайн, витавших в воздухе, полицмейстер уткнулся в опус Ребушинского. Вот где всё легко и просто! Герой, красавица, привидения с чертями. М-ский следователь вот портил это благолепие, что таракан во щах.

  "Оказалось невозможным убедить господина Навареньева ни в самом существовании мерзкого идола, ни в той опасности, кою представлял оный идол и его дьявольские идолопоклонники для мирных, безвредных телом и духом обывателей. Старший следователь М-ской управы оставался упорен в своём убеждении, что все несчастные, погибшие либо бесследно исчезнувшие в жутких и глухих чащобах, по невнимательности наткнулись на волка, медведя или иное природное явление, и лишь из-за этого не смогли вернуться."

  Трегубов и не сомневался, что от местного защитничка закона и порядка, засевшего в равелине донжона бруствера крепости (Боже, спаси и сохрани хоть во сне, хоть наяву увидеть подобное чуда фортификации!) помощи в искоренении преступного гнезда ждать точно не стоило. У него-то все бумаги в порядке!

   "За стенами древней твердыни, в городе, бурлил обыденный будний день – лесорубы тащили на рынок телеги с дровами, торговцы зазывали прохожих, под топором мясника сочно чавкало свежее мясо, и молотобоец, покрякивая, бил наковальню. Полная волнения и сомнения Аврора Романовна дожидалась своего героя у подножия ограды крепостного барбета. Верный Гектор Гордеевич охранял её, не смыкая уставших ресниц над ясными голубыми очами. Юное чело служителя закона было преисполнено высокого желания не пощадить живота своего, но уберечь прекрасную спиритку от грозящих ей страхов и опасностей.

  Очевидно, что всегда бесстрастный великий сыщик на этот раз не смог сдержать обуревавших его чувств, и на благородном его лице Аврора Романовна увидела всю его непродолжительную, но мучительную в своёй тщетности беседу с господином Навареньевым.
  - Он отказал вам! – горестно воскликнула прекрасная спиритка. – Как же так? Кто же защитит справедливость и невинных людей, если…
  Внезапно Аврора Романовна умолкла, глядя куда-то в запредельную даль над широким плечом мужественного сыщика. Лицо её приобрело то беспомощное и страдальческое выражение, кое настигало прекрасную спиритку каждый раз, когда ей приходилось  общаться с являвшимися ей посланцами инобытия.

  Доблестный сыщик, как всегда, сжав руки в кулаки и холодея всеми жилами, бросился к ней, дабы подхватить и уберечь от падения. Но госпожа Морозова на этот раз не потеряла ни сознания, ни самообладания и лишь обеспокоенно посмотрела на великого сыщика и его помощника.
  — Господин фон Штофф, Гектор Гордеич, у меня для Вас очень важное сообщение! – воскликнула она. - Мой… Сеньор Пьетро Джованни просил сказать вам, чтобы вы шли к генералу Сугубову! Там вы найдёте всемерную поддержку и потребную помощь!"

+4

5

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Новый персонаж, неожиданно возникший на страницах нетленного труда Ребушинского, заставил полицмейстера вздрогнуть. Генерал Сугубов был старше его чином, но уж больно фамилия оказалась созвучная.
  - Ах, ты ж… душонка твоя чернильная! Да я же тебя сгною, холера, если это про меня! - возмущённо подумал Трегубов, но оторваться от книжки уже не мог.
 
  "Генерал Сугубов слушал рассказ великого сыщика и мужественные седые брови его разыгрывали на лице настоящую трагедию.
  - Страшные вещи говорите вы! – воскликнул он наконец. – Не пристало моим честным офицерским ушам слушать такое! Но еще более не пристало моему честному офицерскому сердцу, что ныне трепещет от негодования в груди моей честной, офицерской, оставлять без внимания и наказания преступления столь ужасные! Раз и навсегда должны мы покончить с этим! Верной дорогой вы пришли, ибо у меня и только у меня есть нужная мощь, что порушит сие вместилище потустороннего зла! Кое привлекает к себе оступившихся и слабых, дабы орудиями сделать своими! Идемте же со мной, господин фон Штофф, в мой тайный арсенал и узрите мою чудо-пушку! С моим другом Пьетро Джованни собрали мы её когда-то, и способна она принести погибель не только живому, но и мёртвому!
  Когда ушей доблестного фон Штоффа коснулось знакомое имя покойного итальянского спирита, ныне ставшего весьма беспокойным духом, изумлению его не было предела. Неужели храбрый генерал, подобно Авроре Романовне, способен общаться с оккультными силами?"

  Трегубов почувствовал, что его сейчас хватит удар. Портрет бравого вояки, не боящегося ни бога, ни чёрта, ни начальства, и всегда готового вступить в бой на стороне добра, ему, в целом понравился. Но сношения с потусторонним миром в эту картину не вписывались никак! Генерал-спирит, это похуже, чем… Даже и сравнения не найти подходящего! Ребушинский, курррвин сын!
   При мысли о том, что эту неуставную ахинею про генерала, говорящего с привидениями, могут прочесть не только подчиненные, но и вышестоящие, хотя бы тот же губернатор, чья супруга так увлекалась книжками затонского сочинителя, полицмейстер выругался самым непристойным образом.

  С уст полковника уже готова была сорваться страшная клятва собственными руками убить чёртова писаку. Но, пересилив себя и прочитав еще пару абзацев, полицмейстер несколько успокоился. Автор всё-таки сумел удержаться от такого вопиющего попрания офицерской чести. Оказалось, что его боевой генерал общался с Пьетро Джованни, когда тот еще был жив. Гибель друга и соратника по созданию различных хитроумных механизмов, включая ту самую чудо-пушку, генерала Сугубова в свое время крайне огорчила, но он знал, что именно великий сыщик сумел покарать убийц, и теперь готов был оказать ему всяческое содействие. Охотники на Голову и её поклонников обсудили таинственный План Действий и расстались весьма довольные друг другом.

  Но, как оказалось, пока Добро собирало силы, Зло тоже не дремало. Тёмные силы, науськиваемые злющим духом, поселившемся в их Идолище Поганом, похитили-таки Аврору Романовну, не то желая принести спиритку в жертву этому идолу, не то собираясь использовать её в каких-то других тёмных целях.

  "Повсюду на примятых досках и продавленных стёклах когда-то архитектурно изысканной веранды красовались страшные следы преступления, которые жутким криком кричали в глаза и уши великого сыщика о том, что госпожа Морозова была похищена.
  Боль, пронзившая в этот безжалостный миг сердце отважного поборника справедливости, была куда сильнее той боли, что могла бы причинить ему самая ужасная рана от пули, клыков и когтей самого свирепого преступника.
  - Майн Готт! – воскликнул он. - Я - мужчина, дворянин, служитель закона! Я не позволю себе заплакать от боли или запричитать. Я сумею справиться и с этим вызовом, что бросает мне неумолимая судьба, сумею настичь и покарать зло и вырвать из его безжалостных лап то чистое, прекрасное и бесценное, что они отняли у меня и мира! И никаким силам ада не остановить меня!
  Зоркие глаза доблестного сыщика внезапно устремились в пол, затем он наклонился и поднял то единственное, что осталось среди печальных стен разорённого очага от Авроры Романовны – тонкий и изящный вязальный крючок. Нежно дрогнувшей рукой спрятав его на сердце, мужественный Якоб фон Штофф твёрдо повернулся и пошатывающейся, но стремительной походкой выбежал прочь."

Николай Васильич отложил книгу, чтобы перевести дух. Вот ведь умеет Ребушинский, шельма, заставить волноваться. Аж сердце прихватило. Или это с того, что обстоятельства уж очень напомнили реальную историю, приключившуюся, аккурат, накануне убийства князя Разумовского. Штольман раскрыл в Затонске банду изуверов, завалившую всю округу трупами нищих. Но одновременно эту банду раскрыла и Анна Викторовна. Барышня была захвачена убийцами, а сыщик помчался ей на выручку, не прихватив с собой даже городовых. Когда бы не Коробейников, отпели бы обоих.

Тогда орёл Антон Андреевич оказался на высоте, а вот у Ребушинского храбрый помощник великого сыщика, долженствовавший охранять госпожу Морозову, это дело прошляпил. И словно этого было мало, на его же глазах арестовали его героического начальника!

  "Возмущенный столь вопиющей к Небесам несправедливостью, Гектор Гордеевич хотел броситься к своему наставнику, коего уводили люди Навареньева, но героический сыщик остановил его одним страшным и предупреждающим жестом своих пронзительных светлых глаз.
- Всё идет по плану! – воскликнул бесстрашный фон Штофф, обращаясь, якобы, к Небесам, но чуткими движениями зрачков и бровей давая знать своему сокрытому в тени верному помощнику, что он всенепременно обретёт свободу и любой ценой будет в нужном месте, в нужное время."

  Возможно, М-скому следователю просто надоел сторонний сыщик, шляющийся по вверенной ему территории, но отдельные намёки автора заставляли подозревать, что дело более чем нечисто.

  "- И не смейте стоять ко мне спиной, когда я смотрю вам прямо в глаза! – проорал Навареньев. Торжествующее и злобное выражение не сходило с его искривлённых в насмешке губ.
  На лице великого сыщика бушевало презрительное спокойствие. Он не удостоил вероломного следователя более ни словом, ни взглядом и молча перешагнул порог камеры, с чудовищной силой захлопнув за собой дверь прямо перед его носом.

  Оставшись один, Якоб фон Штофф в полном отчаянии стиснул поникшую голову руками, как нельзя более остро чувствуя полную беспомощность и ужасающее бессилие.
  На самом деле коварные стены М-ского узилища не в силах были сдержать отважного сыщика. Он одной своей несокрушимой дланью выбить дверь вместе с хитроумным замком и тяжелыми петлями. Мог стальными перстами вырвать крепчайшую решётку, оставив железный клубок перепутанных прутьев бессильно лежать на полу. Но на производимый этими деяниями шум несомненно бы прибежали городовые М-ской управы!
  Для героического сыщика не составляло бы ни наималейшего труда пройти сквозь их сплотившиеся ряды, подобно тому, как могучий таран проходит сквозь хлипкие ворота жалкой и ветхой крепости. Но в этом страшном случае кому-либо из его противников наверняка был бы причинён вред вплоть до смертельного, и эта мысль останавливала мужественного сыщика крепче любых засовов и оков. Даже оставаясь в подчинении у беспринципного Навареньева, выполняя его преступные и злоумышленные приказы, М-ские полицейские оставались служителями закона!

Если бы речь шла о его собственной жизни, то ни одна из высоконравственных рук Якоба фон Штоффа не смогла бы подняться, дабы причинить вред полицейским душам заблудшим во тьме своего коварного начальника. Но Аврора Романовна! Пальцы мужественного сыщика леденели и покрывались мурашками от единой тени мысли о том, что верный Гектор Гордеевич и генерал Сугубов без его помощи не смогут справиться с кошмарной сектой кладоискателей. Тогда потустороннее и нещадное зло, руководящее и направляющее сих исступлённых фанатиков, приведёт в исполнение свой изуверский план, и Аврора Романовна погибнет!"

  Трегубов заново бросил книжку на стол, теперь уже с досадой. Сцена с заточением героического сыщика в камеру М-ской полицейской управы очень уж походила на арест Штольмана Уваковым. Вспоминать об этом эпизоде сам полицмейстер не любил, так вот ведь, Ребушинский напомнил! Ну откуда он, спрашивается, узнал?
  Правда, настоящий Штольман, выбираясь из клетки, вёл себя куда менее благородно, приставив к голове своего помощника револьвер, но Трегубов и по сей день был твёрдо уверен, что стрелять в своих Яков Платонович не стал бы никогда. Игра это была, чистой воды, и Антон Андреич с городовыми сами охотно своему начальнику подыграли, явно не имея большого желания видеть его за решёткой.

  Задержись Уваков тогда в Затонске, для всех причастных, а в особенности, для Коробейникова, это всё могло бы довольно плачевно закончиться. Но Увакова выставил лично полковник Варфоломеев, после чего о лихом побеге Штольмана все предпочли забыть, и ни в одной официальной бумаге он так и не всплыл.
  Подавив мимолетное раздражение, полковник снова взялся за опус Ребушинского. Право, было уже интересно, как сумеет сбежать из каталажки его героический сыщик – а в том, что он это сумеет, Трегубов не сомневался. Ведь Прекрасный Медиум была в беде! Реальный Штольман в таких случаях забывал обо всём и шёл напролом.

  "Что-то с силой кольнуло великого сыщика прямо в его исстрадавшееся сердце. Неверной рукой он невольно уцепился за грудь, и тут его преисполненные ужаса и сомнения пальцы наткнулись на вязальный крючок госпожи Морозовой.
  Якоб фон Штофф смотрел на него неверящими глазами. Люди Навареньева тщательно обыскали великого сыщика, хладнокровно отобрав его не знающее промахов оружие и всепроникающие отмычки, но их безжалостные глаза и руки пропустили сию тонкую и слабую вещицу. И сейчас сия изящная безделушка была не просто тем последним предметом, коий своим изогнутым кончиком связывал душу доблестного героя с душой его отважной возлюбленной – Якоб фон Штофф сжимал в своей могучей деснице ключ к свободе и победе!"

  Вязальный крючок в умелых руках великого сыщика оказался невероятным по своей разрушительности орудием. Выковыряв им из пазов оконную решетку, хитроумный фон Штофф тем же крючком распустил свои носки и сплёл из них веревку. Привязав к получившейся верёвке драгоценный крючок, храбрый сыщик, точно удочку, забросил всё это сооружение в окно, подтянув к себе «лиану, сурово оплетавшую стену башни».
  Откуда взялась лиана в М-ской губернии, автор не пояснил. Зато в самых ярких красках расписал, как его герой вылез по ней в окно своего узилища, которое находилось на столь головокружительной высоте, что её не стал уточнять даже Ребушинский, ограничившись кратким, но многозначительным: «Великому сыщику было очень страшно».

  По мнению Трегубова, побег героического сыщика из застенков в изложении затонского литератора получился ничуть не хуже, чем у господина Дюма побег его графа Монте-Кристо из замка Иф. Причём Якоб фон Штофф справился куда быстрее. Знай наших!
  Но пока героический сыщик пробивал себе путь на свободу при помощи столь курьёзного инструмента, неведомые лиходеи и идолопоклонники, оказывается, взялись за дело куда как серьёзно, со всех сторон обложив борцов со злом.

  "Разбросав злодеев в разные стороны путём точных и неотразимых ударов в самые чувствительные места злодейских организмов, Гектор Гордеевич рванул на себя ветхую дверь сооружения, и та распахнулась без наималейшего труда. Но прямо за ней вздымалась толстая стальная решетка, запертая на многосложный замок и безоговорочно преградившая молодому сыщику его праведный путь.
  За решеткой же отважного господина Сундукова, похолодевшего от липкого ужаса, ждало зрелище воистину кошмарное в своей неизбежности. Злодеи привязали храброго генерала Сугубова к жерлу его собственной непобедимой пушки, вставили в запал фитиль, и подожгли его, обрекая несчастного на поистине сатанинскую смерть.
  - Бегите, молодой человек! – воскликнул старый воитель, узрев за переплетением решетки перекошенное мукой и отчаянием лицо верного Гектора. – Будет взрыв сейчас, чья адская мощь уничтожит и мои старые кости и ваши юные! Свою бесценную жизнь и бессмертную душу спасайте! Не в силах вы уже мне помочь!
  Голос отважного генерала переполняли мужество, героизм и предсмертная судорога. Огонь подбирался уже к самому запалу и, терзаемый самыми ужасными предчувствиями, Гектор Гордеевич понял, что он не успеет найти ключ, дабы вскрыть неприступную решетку и спасти старого солдата. Но даже в этот кошмарный и мучительный момент хладнокровие не покинуло молодого сыщика. Его светлый ум, прошедший многолетнюю выучку у еще более светлого ума его наставника, заработал, как кузнечный молот, и подсказал ему отчаянное, но единственное решение.

Секундой спустя высокоточный плевок Гектора Гордеевича подчистую погасил огонь неумолимой смерти буквально в дюйме от печальной развязки. Генерал Сугубов по-прежнему висел на своей пушке с лицом, готовым мужественно сойти в мир иной, но теперь он был от этого спасён. Убедившись, что пламя гибели не сможет вспыхнуть заново, самоотверженный юноша облегченно вздохнул, и отправился обыскивать валявшиеся рядом в разнообразных позах тела злодеев в поисках спасительного ключа.

  - Благодарю вас, молодой человек! – прочувствованно возгласил генерал Сугубов, когда Гектор Гордеевич освободил его от веревок. – Истинного героя, пусть и нежного годами, вижу я перед собой! Не желаете ли перейти под моё начало, в армию? В майоры и полковники произведу я вас и, клянусь своею саблей, быть вам фельдмаршалом! Как воочию вижу я великое войско, готовое к великой битве, и впереди него – вы! На белом коне, с мечом, пылающим и разящим, и яростный ветер славной битвы усы ваши развевает! Да нет! Вы станете фельдмаршалом прежде, чем вырастут у вас те усы!
  Скромный господин Сундуков, будучи смущенным и польщенным, залился краской до самых кончиков волос.
- Благодарю вас, господин генерал! – воскликнул он. – Но я чувствую, что не в том моё призвание, чтобы водить войска в походы, будь это даже Армагеддон! Ибо я рождён сыщиком!
  - Мундиром своим клянусь, что сыщиком великим станете вы! – ободряюще хлопнул его по плечу старый вояка. – Более великим, чем наставник ваш, отважный и прославленный! Но где же он сам?
  Хрупкую душу Гектора Гордеевича при этих словах свели страшные конвульсии сомнения. Его доблестный начальник был арестован по наущению ренегата Навареньева. Но последние его слова были полны веры в свои силы и торжество закона и звучали ободряюще, а храбрый юноша привык доверять мудрому светочу своего учителя.

  Вне сомнения, героический сыщик сможет выбраться из удерживавших его лап продажных мерзавцев и изменников своего дела! Гектор Гордеевич мужественно вытряхнул из головы все недоверия и колебания и решительно повернулся под сверкающие очи и сурово сдвинутые брови и усы генерала Сугубова.
  - В час нужды он будет на месте, как мы и договаривались! – воскликнул он. – Нам следует действовать по заранее намеченному плану. Заводите же свою чудо-пушку, храбрый господин генерал!"

Генерал Сугубов, определённо, протестов у полицмейстера не вызывал. Персонаж оказался вполне достойный. И Коробейников не подкачал, хотя сам способ спасения можно было бы выбрать и попристойнее. Но это ничего. Смекалистый всё же парень. Премию ему выдать надо бы.
  Опомнившись и сообразив, какую ахинею он сам едва не сморозил, полковник сплюнул, не хуже Гектора Гордеевича, и недобрым словом помянул Ребушинского. Но оторваться от чтения было уже не в его силах.

  "Изнемогающий в жесточайшей битве с самим собой героический сыщик был уже готов сделать хоть что-нибудь, и без оружия, без руля и без ветрил подобно Гневу Господню, броситься на головы идолопоклонников. Зоркие глаза бесстрашного служителя закона в полном отчаянии пробегали по тёмной громаде дремучего леса, когда дальняя стена оного вдруг распахнулась. Из нее бесшумно, точно на цыпочках, выехала пушка генерала Сугубова. За её сверкающими рычагами, с лицом, покрытым копотью и радостью, стоял Гектор Гордеевич, а сам старый вояка грозным всадником Апокалипсиса возвышался на стволе своего грозного орудия.
  Несмотря на все неустранимые преграды, помощь пришла вовремя! Фон Штофф бросил короткий взгляд на Голову, рядом с которой кружил унылый хоровод оккультистов. Вокруг глаз гнусного идола по-прежнему разливалось мертвенное сияние: значит, зловредный дух, науськивающий и нашептывающий своим одержимым жаждой золота адептам, всё еще был внутри ужасной Головы.

  Момент настал. Оставалось только подать знак храброму генералу Сугубову. Не теряя ни минуты, сыщик повернулся к ближайшей сосне и одним взмахом спички превратил вековое дерево в пылающий сигнальный факел.
  Своими орлиными глазами, властными даже над безлунным мраком ночного леса, великий сыщик различил, как генерал Сугубов взмахнул своей верной саблей, точно призывая вверенное ему войско. Дуло чудесного орудия рявкнуло разноцветьем огней. Хитроумный снаряд, несущий погибель живому и мертвому, вырвался из стального плена, завывая, домчался до страшного изваяния,  и с душераздирающим хрустом ворвался в его разверстую пасть.
  Голова судорожно крякнула и взорвалась жутким фейерверком. В воздух подобно ужасному фонтану взвились крупные и мелкие осколки мерзопакостного идола, сопровождаемые кровавыми ошметками его поклонников, и потустороннее сияние, окутывавшее Голову, исчезло, словно жалкая свечка в буре тайфуна.

Только теперь бесстрашный Якоб фон Штофф смог выпустить застывшее сердце из удерживавших его на месте тисков железной воли, и оное исстрадавшееся  сердце сразу кинуло его вперед. Не обращая внимание на жесточайший град каменных обломков Головы и её разорванных на части адептов, мужественный сыщик кинулся к старому склепу.
  Двое сектантов, что охраняли древнюю дверь, теперь оцепенели от ужаса, наблюдая полное крушение своего кошмарного божка. При виде же выросшей перед ними фигуры великого сыщика с лицом, безжалостным, как адская сковородка, они, молча и не оказывая сопротивления, упали в бездонный обморок. Всем своим могучим телом, преисполненным самой священной ярости, доблестный сыщик вломился в непроходимую дверь, словно перед ним была старая паутина, одним рысьим прыжком преодолел множество полуразрушенных ступеней и, вытянув вперед руки, поймал в них знакомый  и драгоценный силуэт Авроры Романовны."

  Облегчённо выдохнув, Трегубов отложил книжку, выглянул за дверь и приказал подать себе чаю. Мелькнувшая перед глазами фамилия продажного следователя М-ской губернии навела на мысль о баночке сливового варенья, которое дала ему на службу драгоценная Варвара Кузьминична. За чтением Николай Васильич и не заметил, что время-то уже обеденное. Надо бы жене книжку отнести, про любовь всем дамам нравится. Чай не хуже она губернаторской супруги!
  Но не суждено было полицмейстеру спокойно выпить чаю за приятным чтением. Пока дежурные спроворили самовар, обнаружилось, что М-ский следователь – фигура и без того крайне отталкивающая – оказался предателем, служащим адскому идолу.
  - Ах, ты ж, оборотень!.. – возмущённо воскликнул полковник, отставляя в сторону стакан и не замечая довольной усмешки Евграшина, принесшего ему чай. Городовой бесшумно затворил за собой дверь, а глава уездной полиции уже лихорадочно читал, всем сердцем жаждая справедливой мести.

  "- Остановитесь, Навареньев! – воскликнул Якоб фон Штофф, закрывая собой прекрасную спиритку. – Одумайтесь! Алчность уже завела вас далеко на неправедный путь, но став убийцей, вы окончательно предадите свою бессмертную душу и закинете её в адские бездны!
  Но господин уже бывший следователь лишь расхохотался истерическим и чудовищным смехом. Его бесцветные глаза переполняла неимоверная злоба и жажда мщения; сейчас он мог думать лишь о том, что он уже стоял на пороге своей преступной мечты, когда несгибаемый фон Штофф  столкнул его с этого порога бестрепетной дланью закона.

  В мгновение ока великий сыщик это понял и обрушился на своего врага, словно прыгающий по камням водопад, будучи уверенным, что даже мёртвый он успеет сразить обезумевшего злоумышленника и, пусть ценою своей жизни, но спасти Аврору Романовну. В руке он сжимал то единственное и бесценное, с помощью чего он мог надеяться её  защитить.
  Раздался одинокий выстрел, прозвучал неведомо чей отчаянный и беспросветный крик, переходящий в надсадный вой, и на землю упали доблестный Якоб фон Штофф и вероломный Навареньев, бездыханные и неподвижные, точно два безнадёжных трупа."

  В этот миг неподдельный ужас оледенил неустрашимое сердце затонского полицмейстера. Неужто убил, пся крев! Ну, это ему так не сойдёт! Если только писака осмелился, сидеть ему в каталажке до тех пор, пока финал не перепишет! И не то, что Варфоломеев, архангел Михаил с мечом ему не поможет, хоть он лично в Затонск явись!
  Николай Васильевич лихорадочно перевернул страницу и облегчённо выдохнул. Якоб фон Штофф, в отличие от своего прототипа, был жив. Вот и славно. Хватит им могилы настоящего Штольмана на местном кладбище. А героический сыщик пусть со своей барышней чаи в саду гоняет.

  "- Не плачьте, моя бесценная фройляйн, - с трудом открывая глаза, слабым голосом попросил храбрый сыщик. – Поверьте, вы уже пролили достаточно слёз, чтобы оживить меня самоё и забальзамировать мои раны.
  Госпожа Морозова только изумленно ахнула. Поймав же светлый взгляд орлиных глаз, наполненных самыми нежными мыслями, она кинулась к сыщику и заключила в самые горячие объятия, на которые было только способно её затрепетавшее сердце. Мужественный фон Штофф, чья душа, ощутив на себе нежные руки спиритки, воспарила столь высоко, что едва заново не покинула тело, поймал хрупкие пальчики прекрасной Авроры и поднёс их к своим губам.

  - Со мной всё в порядке, Аврора Романовна, - сказал он, медленно поднимаясь на ноги. Но судя по обеспокоенному выражению синих глаз, в которых еще не до конца просохли слёзы горя и счастья, госпожа Морозова была уверена, что её герой снова злонамеренно скрывает от неё истинную тяжесть своего ранения.
  - Но вы потеряли сознание, господин сыщик! – строго сказала она.
  Якоб фон Штофф лучезарно улыбнулся.
   - Очевидно, это случилось от радости, фройляйн. За много лет своей честной и беспорочной службы я получил немало болезненных ран, некоторые из которых были даже смертельными, но еще ни один злоумышленник не промахивался так удачно. Преступный Навареньев был плохим полицейским во всех смыслах этого слова. Так долго и старательно целился мне в голову – и в итоге оцарапал колено.
  На этих словах сыщик и медиум повернулись к неподвижно лежавшему злоумышленнику и хором на него посмотрели. Один остывающий глаз мёртвого следователя злобно глянул на них в ответ, а из второго глаза воинственно торчал вязальный крючок Авроры Романовны.

  Прекрасная спиритка вздрогнула всем существом, и Якоб фон Штофф поспешно заключил её в свои благородные объятия, пытаясь уберечь от столь отвратного зрелища. Но, как оказалось, Аврора Романовна вовсе не была напугана.
  - Моя высокомудрая тётушка иногда бывает права, - задумчиво произнесла она. – Похоже, в рукоделии действительно есть вельми высокий смысл и сокрушительная польза. Надо попытаться освоить и спицы!"

  Как, и всё? Уткнувшись взглядом в слово «Конец», Николай Васильевич испытал даже некоторое раздражение. Злодеев разогнали, зловредного духа в горностаевой мантии, что столь досаждал фон Штоффу и его барышне, надо полагать, разнесли вдребезги выстрелом из чудо-пушки, окончательно отправив туда, где таковым персонам обретаться положено. По мнению Трегубова, момент наступал самый подходящий, для того, чтобы храбрый сыщик, наконец, сказал своей Прекрасной Спиритке то, что так и не довелось услышать милой Анне Викторовне от бедолаги Штольмана.
  Но Ребушинский четко блюл свой интерес. Финал повествования, хоть и был несколько скомканным, определённо внушал надежды на продолжение. Трегубов отхлебнул остывшего чаю, усмехнувшись, и аккуратно закрыл книжку. Варваре Кузьминичне это определённо понравится. Только бы с продолжением Ребушинский не тянул слишком долго. Неизвестность, знаете ли, напрягает!

  В тот момент полицмейстер и не ведал, что сие творение, напыщенное и нелепое, может сподвигнуть на отчаянные действия его самого. Но несколькими днями позже нарочный привёз ему приказание немедленно явиться к губернатору.

  Предчувствуя неприятности, Трегубов семь раз облился холодным потом по дороге, перебрал все свои возможные и невозможные упущения, но и помыслить не мог, за какую провинность его вызывают пред светлые очи начальства. Пока на столе губернатора не узрел знакомую обложку.
  «Ребушинский, куррва!»
  Небо обрушилось на плечи Николаю Васильичу вместе с начальственным гневом.
  - Извольте дать объяснения, милостивый государь, - начал губернатор. – Что у вас там за следователь завёлся, что душу дьяволу продаёт?
  - Так это не у нас, Ваше Превосходительство, это в М-ской губернии! - торопливо оправдался Трегубов, и лишь потом сообразил, сколь несуразно выглядит ситуация. Вот ведь, пришлось за Ребушинского ответ держать! Его распекали за грехи выдуманного персонажа! – Это, если так можно выразиться, литературные соседи-с. Нашу же губернию господин литератор всегда выводил, как N-скую. И сыскное отделение в оной по сей день возглавляет, изволите ли видеть, героический сыщик Якоб фон Штофф.

  Сурово насупленные брови небожителя несколько разошлись, и для полицмейстера проглянула надежда, что грозы удастся миновать. Господи помилуй, ну не сам же губернатор эти писульки читает! На супружницу его, что ли, господин Навареньев такое впечатление произвёл? Надо бы поговорить с Ребушинским, дабы он окоротил-таки свои литературные таланты! А то ведь, так и удар хватит - за каждого выдуманного злодея перед губернатором оправдываться.

  - Якоб – ваш? – с сомнением протянуло высокое начальство.
  - Так точно! – отрапортовал полковник. – Наш. Был наш. Начальник сыскного отделения Штольман Яков Платонович. Погиб при исполнении в декабре восемьдесят девятого года.
  - Тише, тише! – вдруг замахал на него рукой Иван Кириллович, испуганно оглядываясь на дверь. – Что вы, право, так кричите? Неровён час, мои услышат – вот слёз-то будет! Нет, уж вы скажите господину литератору, чтобы ни-ни! Чтоб живой и здоровый. И чтобы свадьба была непременно.
  - Передам. Непременно передам! – торопливо произнёс Трегубов, испытывая сильное желание расстегнуть воротник. Гроза пронеслась мимо.
  - А этот, как его? Навареньев… вот ведь фамилия какая, не враз и запомнишь! Он, стало быть, придуманный персонаж? Каналья какая, прости меня Господи!
  Полицмейстер почувствовал, что его снова окунают в кипяток.

  Холера ясна! Перед глазами внезапно возник покойный Штольман с дерзким и отчаянным лицом, каким он был, когда Трегубов, поддавшись проклятому своему страху перед сильными мира сего, едва не обвинил сыщика по навету прокурора Персианова. Ничего ведь не боялся, чёртов немец! Жил, словно смерти нет, а помер – так теперь вот, сказки про него рассказывают. Героический сыщик, да-с!
Чего ж он, Трегубов, так боится? Будто не он сутки рубился с лютыми гази, оказавшись в окружении с горсткой своих людей. Будто не его героическая полицейская управа полтора года душегубов давила, как блох!

  - Да если бы, Иван Кириллович, - вздохнул полицмейстер. – Ведь с натуры списан супостат.
  Начальство вновь насупилось:
  - Как так - с натуры?

  Трегубов поднял глаза, оставляя позади сомнения. Протекция, холера? Плевали мы на вашу протекцию! Хоть бы и Великий Князь!

  - Да вот, как Штольман-то погиб, нам этого обалдуя московского и прислали. Не Навареньев он, а просто Мухин. Бездельник и дурак, прости Господи! Дьяволу не поклоняется, никак нет, а вот все следственные бумажки в книжке, про покойников, которых комары загрызли – как его рукой писаны! Уж второй год, как терпим.
  Сказал и обмер. А ну как Иван Кириллович и создаёт протекцию господину Мухину? Про то, что новый затонский следователь, что бы он ни вытворял, есть фигура неприкосновенная, Трегубову в своё время намекнули лица, что вращались с губернатором в одном кругу.

  Ответа своим сомнениям он так и не получил.

  - Ну-ну! – сказал губернатор и отпустил его прочь.

  Привычная робость предательски леденила загривок. Ох, за что караешь, Господи! Опять ведь нарвался, как есть нарвался…
  А потом внезапно пришла лихая мысль: «Какого чёрта? Однова живём! Неужто совсем не важно, как нас люди-то помянут?»
  Пусть о нём, затонском полицмейстере, вспомнят лишь потому, что не убоялся сильных мира сего и избавил город от Мухина. Невелика заслуга, говорите? Кому-то и малое делать надобно. И без чудо-пушки, да-с!

  Гордо развернув плечи, Николай Васильевич спустился с начальственного крыльца. Впервые за многие годы ему было лихо, страшно – и почему-то легко.

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/68496.jpg
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png 

   
Содержание                  Следующая глава

+5

6

С почином, Ольга. Я так рада и за господина Трегубова, который наконец решился, и, главное, за Антона Андреича. Вот уж кому тяжко с Мухиным-то, после Штольмана. Надеюсь, благодаря господину Ребушинскому его уберут все-таки!!!

0

7

Сама не ожидала, что мне так полюбится Трегубов. А хороший дядька оказался по итогу-то.

+1

8

Во первых, с новосельем! Во вторых, очень приятно снова увидеть жителей Затонска. А Великий сыщик, несомненно, не менее великолепен, чем его прототип. Обрамление совершенно пронзительное, все герои как живые, а над произведением Ребушинского не ржать невозможно, такие перлы)))) Все здорово! Спасибо.

0

9

SOlga, удивительно, как это вам удается! От одного абзаца прямо-таки неприлично ржешь, а от следующего - сердце уже щемит... И при этом общая картина все равно получается цельная.

Спасибо за Затонск и его обитателей. За то, что все они такие живые и узнаваемые. За безумную фантазию Ребушинского. И за главных героев, незримое присутствие которых ощущается во всех главах.

+1

10

Создала папку РЗВ в облаке. В папке  пока только  "Приключения героического сыщика" в формате fb2 (5-ая глава отформатирована целиком. Авторское выделение текста по возможности сохранено).
Ссылка:
https://cloud.mail.ru/public/MZzE/jq4zs16Ep

Если никаких вариантов автоматического форматирования не придумается, то все новинки буду для себя форматировать вручную, и, на всякий случай, выкладывать в облако. Вдруг кому-то тоже удобнее этот формат :)

Отредактировано Елена Ан (12.08.2017 07:40)

+1

11

Елена Ан написал(а):

Создала папку РЗВ в облаке. В папке  пока только  "Приключения героического сыщика" в формате fb2 (5-ая глава отформатирована целиком. Авторское выделение текста по возможности сохранено).
Ссылка:
https://cloud.mail.ru/public/MZzE/jq4zs16Ep

Если никаких вариантов автоматического форматирования не придумается, то все новинки буду для себя форматировать вручную, и, на всякий случай, выкладывать в облако. Вдруг кому-то тоже удобнее этот формат

Елена, здравствуйте! Спасибо, что не остаётесь равнодушной к нашим проблемам. Надеюсь, со временм все технические вопросы удасться более-менее решить.
Идея с fb2 файлами очень хорошая, тоже думала над тем, как дать пользователям
возможность скачивать.
Можно подумать над тем, чтобы выкладывать файлы здесь, например в шапке темы, или завести отдельную тему? Попробуем что-нибудь придумать.

0

12

Спасибо за эту юморину. То как реагировал, обожаемый мною, Николай Васильевич на произведение Рябушинского очень легко просматриваются читатели фанфиков АД.

+1

13

SOlga, это что-то фееричное. Каждая история лучше предыдушей. Особенно меня покорила фраза:"Из его внутреннего взора, спугнутые строгим голосом его возлюбленной одно за другим исчезли варенье, чай, баранки, мягкое кресло и кружевной чепец". Забавно и мило.
Вы смогли очеловечить Ребушинского и Трегубова, они вызывают симпатию. Конечно они не герои, а просто люди.
Забавное в Вашем произведении соседствует с ностальгическим, и даже, грустным. Ведь мало кто в Затонске знает что у ЯП и Анны все хорошо.

+2

14

Добрый день, дорогой автор! Спасибо большое за Трегубова! "В газете некрологи на злодеев..." - это ж мечта. А "счастливая муха тонет в вазочке с яблочным вареньем" - прямо хочется стать этой мухой! Желаю Вашей музе счастливого полета в новом интернет- пространстве.  Все заинтересованные читатели придут за Вами сюда, как мне кажется. Думаю, не мне одной именно эта вселенная видится реальным продолжением сериала, с правильным развитием характеров героев, и с расширенными горизонтами, и с чудесным чувством юмора.

+1

15

Примерно так авторы представляют себе господина Мухина.
http://s5.uplds.ru/t/OgSYq.jpg

+1

16

Когда злопыхатели привязали генерала Сугубова к пушке и вставили ему фитиль в за... пал... Короче, мне уже, как тому кактусу у Хмелевской, море стало по колено.)))
Благодарю за полчаса неукротимого гогота, который, сдается мне, выльется в два стакана сметаны.

Отредактировано язычник (15.08.2017 20:50)

+1

17

Смотрю, слава Алексея Егоровича растет! Уже и в семье губернатора его произведениями зачитываются. Если так дальше пойдет, то … через десять лет известный на всю страну родоначальник скандально-модного литературного направления «криминальный примитивизм» поедет в Париж на международную встречу с товарищами по перу, и там, прогуливаясь у Дом Инвалидов встретит пару с детьми. Вглядываясь в смутно знакомые лица он сначала похолодеет, а потом окончательно уверует в свою способность воскрешать силой своего таланта любимых персонажей...

+2

18

Ой, ну где папарацци, а где наш несравненный Ребушинский! Он теперь уже заслуженный народный писатель. Автор, Ваша всепроникающая отмычка открыла все равелины брустверов, и мы все хором чуть не падаем в бездонный счастливый обморок от восторга и сокрушительной пользы для здоровья! А Трегубов-то, ясна холера, каков герой стал! А насчет "криминального фолк-примитивизма" и встречи в Париже - это, мб, стоит подумать... Но нет, это было бы в стиле источника - "Героическаго сыщика"... смешение стилей... лучше не надо ))).

Отредактировано Анна Викторовна Филиппова (18.08.2017 20:22)

+1

19

Я тоже хочу гнездиться в равелине донжоне бруствера. Где ещё укрыться от зверей со стальными когтями или всегда готовых наброситься бровей?

P.S.У Ребушинского вообще какая-то слабость к бровям.

+1

20

Шутки шутками, но Ребушинский на доброе поколение опережает своё время. Подчёркнуто брутальный и маскулинный герой - это порождение уже двадцатых годов двадцатого же века. Пока дамы спокойно сидели по домам, в худшем случае ограничивались частными уроками и женскими курсами, можно было себе позволить подчёркнуто галантную и даже несколько утончённую викторианскую мужественность, поскольку реально существовавшей социальной иерархии полов ничто не угрожало, но как только барышни всерьёз подняли голову - хуже того, они ещё и голосовать начали! - немедленно появился литературный спрос на мужественность в её самых примитивных, почти звериных формах, подчёркивающих силу и властность. Тарзан и Конан-варвар - литературная реакция на первую волну феминизма.

Так что при всех мечтах об успехе "криминального примитивизма", Алексей Егорычу в анналах мировой литературы скорее светит судьба Эдгара Алана По.  8-)

Отредактировано Robbing Good (14.03.2019 05:27)

+6

21

Robbing Good написал(а):

Я тоже хочу гнездиться в равелине донжоне бруствера.

Мы знали, что военный историк это оценит :D

Robbing Good написал(а):

Шутки шутками, но Ребушинский на доброе поколение опережает своё время. Подчёркнуто брутальный и маскулинный герой - это порождение уже двадцатых годов двадцатого же века. Пока дамы спокойно сидели по домам, в худшем случае ограничивались частными уроками и женскими курсами, можно было себе позволить подчёркнуто галантную и даже несколько утончённую викторианскую мужественность, поскольку реально существовавшей социальной иерархии полов ничто не угрожало, но как только барышни всерьёз подняли голову - хуже того, они ещё и голосовать начали! - немедленно появился литературный спрос на мужественность в её самых примитивных, почти звериных формах, подчёркивающих силу и властность. Тарзан и Конан-варвар - литературная реакция на первую волну феминизма.

Мы с Ребушинским  8-)  ориентировались скорее на "Приключения Ната Пинкертона" - тоже получается с опережением, но поменьше, лет на 15.

Так что при всех мечтах об успехе "криминального примитивизма", Алексей Егорычу в анналах мировой литературы скорее светит судьба Эдгара Алана По.

Вряд ли Алексей Егорович в своих мечтах заходит так далеко. Он творит потому, как этого требует его душа)), а славы ему достаточно той, что он успел обрести в родном Затонске. Мировой литературе придется еще долго блуждать в потёмках, дожидаясь Тарзана с Конаном-варваром)))
 
Что же касается бровей, то Ребушинский и тут держится в тренде)) Цитируя одну статью, посвященную ляпам сетевого творчества: "И первое, самое почетное место среди фикрайтерских перлов занимают, как вы уже, наверное, догадались, брови. Они сумели перепрыгнуть все вышеуказанные части тела и не только вместе взятые. Брови – это герои нашего времени!"

Отредактировано SOlga (14.03.2019 10:38)

+2


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 05 Глава пятая. "Сыщикъ и медиумъ: идол старого кладбища"