Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 06 Глава шестая . "Сыщикъ и медиумъ: дикие цветы мести"


06 Глава шестая . "Сыщикъ и медиумъ: дикие цветы мести"

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
"Сыщикъ и медиумъ: дикие цветы мести"
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/34081.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png 
"Великий сыщик пребывал в столь возвышенном расположении духа,  что даже ни одна муха, в изобилии кружившая под потолком, не осмеливалась сесть на его исходящее сияющей мыслью чело. Он очередной раз посмотрел на стоящую перед ним самым проникновенным взором и, не в силах долее сдерживаться, шагнул вперёд и упал пред ней на колени.
     - Драгоценный мой друг! – воскликнул он пылко, и голос его дрожал от силы чувств. – Я люблю Вас больше жизни, безмерно, беспредельно. Бессчётный раз умоляю Вас: будьте моей женой!
     Никакого ответа не воспоследовало, и та, к которой было обращено это краткое, но столь пылкое воззвание, стояла молча и неподвижно, погруженная в безразличие, но в целом пламенный герой остался доволен. На шестой раз у него, наконец-то, получилось произнести всё, что он так хотел сказать, не теряя слов и не заикаясь. Теперь доблестному Якобу фон Штоффу оставалось одно, наитруднейшее дело в его жизни. Следовало собрать всю свою беспредельную силу духа и произнести свое отчаянное признание в седьмой раз уже не перед пальмой в кабинете сыскного отделения, а пред ясными очами Авроры Романовны Морозовой, чьи лёгкие шаги, спешащие в N-скую полицейскую управу, он уже слышал всем своим чутким сердцем с другого конца города."

За окном замелькали привокзальные строения родного Затонска, поезд замедлял ход. Алексей Егорович Ребушинский поспешно свернул рукопись, засунул её во внутренний карман пальто и, подхватив саквояж, принялся пробираться к выходу из вагона, ощущая себя Одиссеем, вернувшимся на родную Итаку.
   
Очутившись на знакомом перроне, прославленный затонский литератор бодро втянул носом холодный осенний воздух, щедро приправленный запахом мокрой листвы, свежеиспеченных калачей, конского навоза и прочими дымами Отечества. Вернуться к родным пенатам после более чем двух месяцев отсутствия оказалось весьма приятно.
Уезжал тогда Алексей Егорович из Затонска весьма поспешно, наскоро собрав вещи и едва успев отослать последние распоряжения в редакцию. Из пущего опасения – а ну как нанятые разъярённым Мухиным головорезы отправятся за ним вслед? - никому не сказал, куда же именно он едет, оттого и вестей никаких из родных краёв не получал. В путь же мятежного беглеца тогда проводили лишь брехливые затонские вокзальные шавки, ночная тьма, да заплаканная Лизавета Тихоновна.
На первый взгляд, всё в Затонске оставалось по-прежнему. Редакция «Затонского Телеграфа», целая и невредимая, также встретила своего владельца привычной атмосферой. Редактор, оставленный Ребушинским на хозяйстве, флегматично доложился, что происшествий крупных в Затонске также никаких не случалось, а по мелочи – вот, пожалуйста, вся подшивка газеты за последние два месяца, вон она, на шкафу.
Хорошо зная своего редактора (а у Яна Яновича и визит Государя Императора в затонское захолустье, должно быть, проходил бы по рубрике «В наш город прибыли», причем не первой строчкой), Ребушинский лишь рукой махнул. «Затонский Телеграф», коли он еще не сгорел, вполне мог подождать. В первую очередь господин писатель намерен был заняться делами литературными.
   
Пребывание вдали от родных краев явно пошло литератору на пользу. Давно забылись многочисленные синяки, полученные от подельников зловредного Мухина, бачки топорщились задорно, новомодное пальто в клетку обтягивало еще более укрупнившееся литераторское чрево. И, что доставляло господину Ребушинскому наибольшее удовольствие, в кармане оного пальто сейчас покоилась свежая рукопись, которой предстояло в самом скором времени предстать пред очи изголодавшихся читателей - та самая, что он листал, подъезжая к родному Затонску. Впрочем, каждую из строчек своего нового бессмертного творения автор и без того знал наизусть – и теперь, спорым шагом двигаясь по главной городской улице, не без удовольствия их мысленно перечитывал.

"- Дело в моём драгоценном батюшке! – взволнованно рассказывала Аврора Романовна, в расстроенных чувствах бродившая между стен и столов полицейского участка. Изумительные каштановые кудри прекрасной спиритки в страшном волнении обвивались вокруг ее лица, выдавая охватившее её смятение. – Уже несколько дней он не ест, не пьет, не спит и не разговаривает, пребывая в ожидании какой-то зловещей опасности! Я же всем сердцем предчувствую тревогу!
     Великий сыщик с пронзительным хладнокровием слушал прекрасную спиритку, но и в его сердце уже поднимали свои печальные головы семена волнения и беспокойства. Весь его благородный облик выражал полную и решительную готовность сорваться с места в карьер и броситься, дабы учинить графу Морозову любую помощь, на которую только будут способны его сыщицкие тело и дух."

Историю про безумца-дезертира, задумавшего мстить бывшим своим однополчанам, в свое время в красках поведала Ребушинскому Лизавета Тихоновна. Бог его знает, что там произошло на самом деле, но в истории точно участвовали прототипы Героического Сыщика и Прекрасного Медиума, и этого автору, никогда не грешившему особой приверженностью к правде жизни, было достаточно.
Правда, еще одним активным участником той истории был доныне здравствовавший адвокат Миронов, что поперву чуть было не заставило неугомонного писаку от своих литературных замыслов отказаться. В списке тех, кого Ребушинский законно боялся, Виктор Иванович занимал почётное второе место, сразу следом за полковником Варфоломеевым.
Но в итоге жажда творчества оказалась сильнее, и рассудив, что коли уж адвокат Миронов до сих пор его не убил, так и впредь, надо полагать, воздержится, Ребушинский всё-таки решился положить происшествие с мстительным поручиком Садковским в основу своего нового творения. Благо, буйное воображение, в своё время подхлёстнутое вдохновенным, в лицах, изложением девицы Жолдиной, уже нарисовало ему куда более красочную картину, чем мрачная история полоумного дезертира, зверски убившего троих сослуживцев.
В Затонске и впрямь ничего не изменилось. По обыкновению, прямо посреди центральной улицы какой-то ротозей ухитрился перевернуть воз с дровами. Перебираясь через них, литератор на ходу вспоминал свои собственные бессмертные строки, посвященные тому, как сыщик и медиум шли к особняку графов Морозовых через парк, ныне чуть ли не перегороженный рогатками. Вблизи от особняка Якоб фон Штофф подвергся и вовсе нешуточному риску быть застреленным графской прислугой, что, до зубов вооруженная, стерегла парадную дверь. Но мудрая Аврора Романовна быстро направила своего героя на обходной путь и в итоге провела его в дом через черный ход, на дверях которого не было даже засова.
"Граф Морозов восседал в самом сердце неприступной крепости, в которую его не знающее удержу рвение и вдохновение превратили славный графский особняк. Его несокрушимую оборону денно и нощно стерегли два десятка глаз двух десятков наивернейших слуг, но внезапное появление в самом её центре героического сыщика наглядно показало господину графу, что в крепчайших тылах сей неприступной обороны имеются зияющие и зловещие дыры.
     Его Сиятельство угрюмо взглянул на доблестного начальника N-ского сыска, и седые брови его сурово заметались по насупленному лбу, точно парочка мышей в крысоловке.
     - Это все ваши хитроумные полицейские уловки, господин фон Штофф, - проворчал он, махнув прославленным в веках оружием предков, кое он сжимал в своей деснице. – Мой же низкий противник воспитан в самых высоких традициях. Когда мы были друзьями, он, бывало, заходил ко мне на посошок, и всегда через парадные двери. Теперь мы враги, но я уверен, что его ублюдочной, но благородной натуре по-прежнему претит вторгаться через вход черный вкупе с дровами и мусорными ведрами!
     На челе великого сыщика, коего только что приравняли к дровам, не дрогнула ни единая ланита.
     - Ваше сиятельство! – с лицом, преисполненным самых серьёзных намерений, воскликнул он. – Если вы приоткроете мне дверь той таинственной правды, что томится в глубине вашей мужественной души, и изнывает от желания быть поведанной, то клянусь, она навеки останется в моих чутких ушах и не покинет их никоим образом. Кто он, сей древний и безжалостный враг? Я сделаю всё возможное и невозможное, дабы найти того, кто угрожает вам, вашим чадам, домочадцам, пажитям и стадам!
     На краткий миг граф Морозов, казалось, заколебался, но затем решительным и непреклонным жестом левой руки отверг мудрое предложение храброго сыщика.
     - Чрезвычайно вам благодарен, благородный господин фон Штофф! Но, несмотря на довлеющий над вами священный полицейский долг, я не намерен втягивать вас в сию древнюю и страшную историю, выходом из которой будет только смерть – моя или моего врага!
     - Но как вы узнали, что сей неизвестный враг уже стоит у вашего порога? – взволнованно спросил храбрый сыщик, твердо намеренный силой или хитростью, но помочь графу Морозову, несмотря на решительный отказ того от таковой помощи. Благородный же вельможа не заметил ловкой полицейской ловушки в словах умнейшего служителя закона.
     - Я проснулся ночью и понял, что враг мой близок! – воскликнул он. – Ибо даже сквозь непролазную тьму той безлунной ночи я узрел его черную бороду и кроваво-красный взгляд, прижатые к стеклу моего венецианского окна!"

Внезапно чья-то перекошенная физиономия, выглядящая немногим лучше, чем рожа воображаемого злодея, всплыла не в воображении литератора, а прямо перед его глазами. Ребушинский вздрогнул, выныривая из объятий муз, и обнаружил себя стоящим на пороге ресторации Мефодьева и разглядывающим собственное отражение в не слишком чистом дверном стекле.
   

Материальная сторона собственных литературных трудов поначалу не слишком интересовала журналиста. Он творил потому, что этого требовала его душа. Выход в свет самой первой части своего бессмертного произведения ему и вовсе пришлось целиком оплатить своими кровными. Но потом дела как-то тихо и незаметно пошли в гору, и в один прекрасный день Ребушинский с удивлением обнаружил, что новые «Приключения героического сыщика», что порождало его жаждущее перо, приносят ему не только моральное удовлетворение, но и вполне материальный доход.
Еще лучше дело пошло, когда, следуя бесцеремонному, но деловому совету купца Игнатова, Ребушинский отправился на поиски нового иллюстратора, способного должным образом украсить его творения, чего никак не удавалось Мазаеву, хотя он и очень старался. Даже искать долго не пришлось – судьба благоволила затонскому литератору, послав ему встречу с Серафимом Фёдоровичем Белугиным, многолетним преподавателем рисования Затонской гимназии, ныне вышедшим в отставку.
Обращаясь к почтенному Серафиму Фёдоровичу, Ребушинский испытывал некоторую несвойственную ему робость. Смутно он ощущал, что преподавателю классической гимназии, много лет пытавшемуся привить своим лоботрясам-ученикам самое высокое чувство прекрасного, может прийтись вовсе не ко двору просьба рисовать картинки для книжек, основными читателями коих были лавочные приказчики и барышни сомнительного рода занятий. Была, правда, надежда, что господин Белугин, вынужденный после своей отставки перебиваться на невеликую пенсию, заинтересуется предложением журналиста чисто с прагматической точки зрения и махнёт рукой на разумное-доброе-вечное.
Серафим же Фёдорович в итоге выслушал писателя с некоторым недоумением, но не без интереса, и попросил времени на раздумья. В качестве материала для оных раздумий бывший учитель спросил одну из уже вышедших книг господина Ребушинского, кою тот и вручил ему не без некоторого душевного трепета.
Через несколько дней Серафим Фёдорович явился в редакцию «Затонского телеграфа» и с видом самым серьёзным протянул господину редактору одолженную ранее книгу вкупе с несколькими листами карандашных набросков.
Взглянув на рисунки бывшего преподавателя, Алексей Егорович ахнул. Прекрасная госпожа Морозова, безгранично героический Великий Сыщик, его отважный помощник, многочисленные злодеи – все его персонажи, в коих он черпал своё бесконечное вдохновение, стояли перед ним как живые. Портреты главных героев Ребушинского заинтересовали особенно -  они сохраняли лишь смутное сходство с оригиналами, но в то же время сразу было понятно, кто есть кто. Вот как Серафиму Фёдоровичу это удалось?
- Я ведь знаю, господин редактор, о ком вы свои книжки пишете, - строго заметил бывший учитель в ответ на его вопросительный взгляд. – С Яковом Платоновичем не имел я чести быть лично знакомым-с, а вот Анну Викторовну знал превосходно, она ко мне самолично приходила, еще в гимназические годы, уроки брать. А с батюшкой Антона Андреича мы и вовсе по молодости дружны были.  Так что ежели, господин Ребушинский, вы намерены мне предложить сотрудничество, то главных ваших героев рисовать буду только так-с.
Ребушинского, хоть и возмутился он привычно в глубине души (ишь, Рембрандт в Затонске выискался!), такое положение, надо сказать, устраивало целиком и полностью. Поскольку он никогда не был вполне свободен от опасений, что кто-либо из друзей и родственников оных главных героев не учинит ему судебный иск, а излишнее сходство иллюстраций с оригиналами вполне могло вызвать подобные претензии.
Некоторые из набросков представляли собой не портреты героев, а иллюстрировали отдельные эпизоды их захватывающих приключений и выглядели, по мнению восхищенного литератора, просто потрясающе. У него даже закралось подозрение, что почтенному Серафиму Фёдоровичу самому до скрежета зубовного надоело изо дня в день рисовать гипсовые бюсты, старые кувшины и восковые муляжи яблок, и предложение Ребушинского, в какой-то мере, тоже оказалось подарком судьбы для стосковавшейся по чему-то более живому души художника.
По рукам ударили немедля. Плату господин Белугин запросил хоть и большую, чем приснопамятный Мазаев, но вполне разумную. Затонский литератор был готов выложить необходимую сумму и из собственного кармана, но сумасброд Игнатов остался верен своему щедрому обещанию и без единого слова оплатил услуги иллюстратора, добавив еще и сверху.
   
На встречу с упомянутым Серафимом Фёдоровичем, собственно, и направлялся господин писатель, еще с утра отправив тому записку с нарочным и пригласив на деловой обед в лучшую ресторацию города. Обычно они встречались в обстановке более простецкой – в редакции «Затонского Телеграфа», а то и вовсе у кого-либо из них дома, но сейчас Алексей Егорович был твердо намерен раскошелиться. Господину Белугину он остался должен солидную сумму за иллюстрации к своей последней книжке. Деньги эти он попросту не успел отдать, поспешно удирая, иначе не скажешь, из родного города более двух месяцев назад. Характер же у бывшего преподавателя изящных искусств, несмотря на скромное общественное положение, был непростой, цену себе он знал и вполне мог счесть себя несправедливо обиженным.  Назначая теперь Серафиму Фёдоровичу встречу во владениях ресторатора Мефодьева, господин литератор желал не только расплатиться с долгами, но и умаслить хорошим расположением и обедом душу художника, чье содействие требовалось ему немедленно. Очередной бриллиант в длинной цепи «Приключений героического сыщика», коего так ждали все преданные читатели, не мог отправиться к ним, не получив достойной оправы!

Опасения Ребушинского оказались напрасны. Его иллюстратор, уже ожидавший за ресторанным столиком с чашкой кофию, встретил господина редактора с видом самым благожелательным. На предложение Алексея Егорыча совместно отобедать за его счет согласился охотно, а вот от денег, которые тот первым делом попытался ему отдать, отказался начисто, пояснив:
- Павел Евграфович со мною уже полностью расплатился.
По словам господина Белугина выходило, что купец Игнатов уже выплатил ему, заместо беглого работодателя все, что тот остался ему должен, недолгое время спустя после его поспешного отъезда. Спорить Ребушинский, разумеется, не стал. Если купчине-сумасброду угодно играть в мецената, то почему бы и нет? Другие представители сего буйного сословия, вон, и вовсе актрисок в коньяке купают целыми кордебалетами.
Правда, прятать выложенные уже деньги обратно в бумажник показалось литератору неудобным, но тут его осенило:
- Тогда будем считать, Серафим Федорович, что это аванс, так сказать. За предстоящую работу. А то вдруг опять что непредвиденное случится, все ведь под богом ходим-с!
- А что, Алексей Егорович, у вас есть повод наново чего-то опасаться? – господин Белугин взглянул на него с лукавым удивлением. – Это кого же вы на этот раз в злодеи записали?
Слова эти заставили затонского творца несколько нервически оглядеться по сторонам. Кто именно тогда, в начале августа, приложил руку к его избиению, Алексей Егорыч понял сразу же, едва помощник следователя произнес свои слова про месть, вызванную его, Ребушинского, творениями. А поняв – испугался не на шутку. Вступая на путь Затонского Мстителя, литератор заранее обдумывал разные исходы сего действа, но ни новое пребывание в каталажке, ни судебный иск его особенно не страшили. Попробовал бы Мухин что-нибудь доказать! Но к тому, что оскорблённый Аполлон Затонский перейдет к прямой уголовщине журналист был явно не готов. Полицейский! Заказывает избиение обидчика!
Отметелили его тогда, надо признаться, безо всякого снисхождения; со времен давно прошедшей буйной молодости не получал Алексей Егорович столь полновесных тумаков. А ну как в следующий раз и вовсе убьют? А если и следующего раза дожидаться не будут? Мысль эта пугала господина писателя чрезвычайно. Объявляя войну Мухину, он вовсе не собирался пасть ее жертвой, отдав свою единственную и драгоценную жизнь за спасение Затонска от злобного дурака. Он, чать, не героический сыщик!
Причем, все указывало на то, что заказанное Мухиным избиение журналиста сойдёт следователю с рук.  Ребушинскому было очень жалко себя. Заявившийся в ту пору с визитом купец Игнатов, с некоторых пор самочинно записавший себя в приятели к литератору, невесёлые его выводы подтвердил.
- Чего их искать, когда они и не скрываются? Да уже всякая собака в Затонске знает, кто тебе, Алексей Егорыч, портрет испортил, и кто сему делу заказчик. Ты ж его на всю губернию ославил! Дело хорошее, правильное, но вот теперь бы тебе и впрямь уехать куда на время, от греха. Это тебе господин Коробейников верно присоветовал. Не дай бог, наш мышелов на мокрое дело решится, станется с дурака!  С рук ему не сойдёт, это как пить дать, да нам-то от этого не легче будет. Вот ляжешь ты, господин литератор, рядом со своим героем и что? Памятник-то мы тебе не хуже поставим, а вот кто нам тогда про свадьбу напишет? Дело ты верное затеял, будь благонадёжен, не пропадет твой скорбный труд, а сам уезжай пока. Самый прок тебе где-нибудь на курортах подлечиться!
Игнатов всегда предпочитал выражаться без околичностей. Буйная фантазия Ребушинского тут же нарисовала картину, на которой жуткого вида бандиты, нанятые разъяренным Мухиным, лишают его, литератора, жизни неизвестным, но крайне неприятным способом. Как живой всплыл перед глазами перепуганного Алексея Егоровича номер его собственного «Затонского Телеграфа», на весь разворот которого красовалась статья в траурной черной рамке, мрачно озаглавленная «На смерть творца».
Следом же пылкое воображение выдало еще одну картину, не менее печальную – новый надгробный памятник на затонском кладбище. Памятник выглядел невероятно пышно и помпезно, куда там штольмановскому, но при мысли о том, что ложиться под него придется в самом скором времени, душа упомянутого творца запротестовала самым отчаянным образом.
- Завтра же еду! – пискнул он, сильно сбледнув с лица. Игнатов кивнул удовлетворённо и вдруг вытащил на свет божий пухлый бумажник.
- Курорты – дело затратное, - пояснил он на невысказанный вопрос, возникший в глазах литератора. – А быстро возвращаться тебе не след. Так что плачу из своих.
Ребушинский пытался для вида запротестовать, но купец и слушать не стал, махнул рукой и решительно выложил на стол несколько ассигнаций солидного достоинства.
- Езжай, Алексей Егорыч. Отдашь как-нибудь. А лучше – свадьбой отдашь! – Игнатов вдруг ухмыльнулся. – Чтобы весь ихний город N на ней гулял, да так, что и не заметили, как полгорода сожгли! Отдохни, подлечись, глядишь, и придумается что-нибудь новенькое. А мы тут пока сами за твоим Аполлоном Навареньевым присмотрим.
- С лопатой, что ли, пойдёте, Павел Евграфович? – уныло пошутил литератор, украдкой прибирая со стола ассигнации. Купец весело осклабился.
- Вот ещё – к гниде этой с лопатой ходить! Штрафы, разбирательства, то да сё, «полицейский при исполнении»… Иной раз, Алексей Егорыч, размах – он только вредит. Я тоньше придумал! Посылочку я ему собрал. Вот как ты отбудешь, так я сей презент ему и отправлю. Безобиднейшие вещицы, ни одна собака не придерётся – галстук да вязальный крючок-с!
   
Интересно, осуществил ли лихой коммерсант свою оригинальную угрозу? Да и вообще, чем дело-то кончилось? Сам же Алексей Егорович, после того дикого беззакония, что летом учинили над ним нанятые Мухиным разбойники, и вовсе решил пока повременить со своей Страшной Местью. В конце концов, все что мог, он уже сделал, а если даже гнусный образ ренегата Навареньева не способен поднять его сограждан на борьбу с его не менее гнусным прототипом, то кто им судья? Не то, чтобы Ребушинский навсегда отказался от почетной роли Затонского Мстителя, но наперво следовало разведать обстановку. Никогда не будет поздно написать еще одну книжку, в самых черных красках обрисовав в ней подлеца-следователя.
Приятственно же отдыхая на курорте, он старался о начальнике затонского сыска и вовсе поменьше вспоминать, потому нынешний противник Великого Сыщика, созданный его буйным воображением, не имел к Аполлону Затонскому ни малейшего отношения.
- Не извольте беспокоиться, Серафим Федорыч, - поспешно выпалил Ребушинский. – Злодей у меня исключительно вымышленный!
- Это хорошо, - одобрил собеседник, по-прежнему лукаво улыбаясь. – А то мне, право, надоело которую уже книжку злодеев со спины рисовать!
На иллюстрациях к тем его опусам, где в качестве главного отрицательного персонажа фигурировал новый затонский следователь в разных своих ипостасях, господин Белугин сразу и решительно отказался изображать оного отрицательного персонажа анфас. Честно признался, что боится. Ребушинский тогда и настаивать не стал, решив, что доля Затонского Мстителя тяжела и не всем под стать быть героями. Его бессмертные творения вполне могут обойтись и без детальных злодейских портретов, а внимательным читателям будет достаточно его, автора, пламенных слов.
Похоже, самый момент был перейти к делу, ради которого встреча и затевалась. Ребушинский открыл было рот, чтобы поведать своему иллюстратору о злодее, а также о прочих моментах и персонажах, коих Серафиму Фёдоровичу следовало всенепременно воплотить в своих рисунках, но тут рядом с их столиком возникла пара донельзя любезных официантов.
Заказа никто из них еще не успел сделать, но халдеи, улыбаясь во все зубы, ловко обмахнули столик салфетками, поставили бокалы и следом водрузили в центре стола объемистое ведерко - благородный блеск серебра, кусочки влажно блестящего льда, и бутылка наилучшего французского шампанского!
- За счет заведения-с, - угодливо поклонился один из официантов в ответ на немой вопрос Ребушинского, застывший у того в глазах. – Господин Мефодьев угощает-с.
В дальних дверях и впрямь маячила щуплая фигура владельца заведения. Перехватив взгляд писателя, он улыбнулся и, в свою очередь, вежливо раскланялся. Тут уж нельзя было списать ситуацию на то, что его, Ребушинского, просто с кем-то перепутали.
Донельзя растерянный литератор несколько неловко кивнул в ответ господину Мефодьеву и снова обратил свой недоуменный взор на шампанское. Было оно отличное, в этом он на курортах поднаторел. Восемь целковых за бутылку, не меньше! Это с каких, спрашивается, щедрот? Понятно, что давно кончились те времена, когда неугомонного репортёра в питейных заведениях по большей части возили мордой по столам и кормили его собственными статейками, но шампанское за хозяйский счет - это было впервые.
Хотя, может, господин Мефодьев нынче со всеми такой ласковый?
- Не просветите, Серафим Федорыч, а что за праздник сегодня? – повернулся Ребушинский к своему визави, которого, судя по всему, сложившаяся ситуация не удивила вовсе. Впрочем, почтенный Серафим Федорович вообще к жизни относился с философским спокойствием. – А то я, признаться, чувствую, что отстал от нашей затонской жизни-с. У нас тут всех теперь так встречают?
- Полагаю, что только вас, господин редактор, - Серафим Федорович тоже оглянулся на дверь, за которой исчезла спина ресторатора. – Не иначе, как по случаю признания ваших личных заслуг перед городом вообще и господином ресторатором в частности. Мефодьева ведь за прошедший год грабили, аж дважды, а наш малоуважаемый бывший господин следователь и пальцем оба раза не пошевелил.
В глубине души Ребушинского по-прежнему жил репортёр, потому в речи господина Белугина навострившееся журналистское ухо, помимо приятно звучащих, но несколько загадочных слов о «личных заслугах», сразу уловило еще кое-что весьма интересное. Бывший господин следователь? Уже бывший? Ян Янович, чертов чухонец, ведь и не заикнулся даже, когда Ребушинский его расспрашивал, похоже, у него это все проходит по части «мелких происшествий»!
Ладно, о том, чтобы поменять редактора, можно подумать потом. Ситуацию же с Аполлоном Затонским требовалось прояснить немедленно.
- Бывший следователь? – спросил Алексей Егорович с жадным интересом. – Это вы про господина Мухина? А что же с ним случилось?
К счастью, отставной учитель, хоть и производило впечатление строгое и благообразное, посплетничать любил не меньше, чем остальные славные горожане, потому был в курсе всех затонских новостей.
Уже через пять минут Ребушинский знал впечатляющую историю быстрого и бесславного падения Аполлона Затонского и теперь пытался в некотором ошеломлении её осмыслить. Особенно волновала журналиста его собственная роль в оном падении – ну или, скорее, та, что отвело ему общественное мнение. Ибо, по словам Серафима Фёдоровича, выходило, что именно его, литератора Ребушинского, с его бессмертными опусами про Мышемуховца и Навареньева, глас народа сделал вдохновителем и полководцем незримой битвы с зарвавшимся начальником затонского сыска!
- Говорят, сам губернатор, последнюю вашу книгу прочитав, остались очень недовольны образом злодея-следователя, - рассказывал Серафим Фёдорович, не без некоего злорадного удовольствия, но всё-ж таки понизив голос, поскольку речь шла о персонах важных. – Вызывали к себе нашего полицмейстера, полковника Трегубова, и тот всё ему подтвердил - и про господина Мухина, и про творимые им беззакония. Ну а потом уже и Степан Игнатьич Яковлев подключился – и тоже, поговаривают, без ваших книжек там дело не обошлось. Да и то, как наш господин следователь с вами обошёлся, тоже незамеченным не осталось, хоть делу хода и не дали-с. И пришёл, говорят, на господина Мухина циркуляр – гнать взашей, невзирая ни на каких покровителей. И вы знаете, так никто за него и не вступился! Видно, кто бы там нашему бывшему следователю не поспешествовал, им тоже оказалось не с руки, что их протеже на всю губернию эдак вот прославился. Так что, сколько веревочке не виться, а конец будет.
- А поскольку случилось все сразу по выходу вашей книги, где вы господина Мухина изволили во всех красках расписать – то вас, уважаемый Алексей Егорыч, людская молва главным героем сего действа и назначила! – усмехнувшись в усы, Серафим Фёдорович взял свой бокал с шампанским и с улыбкой отсалютовал им в сторону все ещё потрясённо молчавшего Ребушинского.
- Глас народа – он, вестимо, Глас Божий, да-с! Сейчас-то, известное дело, времени сколько прошло, поутихло всё, а тогда весь город только об этом и говорил. А уж в участке, говорят, тогда напились на радостях до зелёных чертей, все, от полицмейстера до последнего городового! У шаромыжников разных только вот нынче горе-с. Новый следователь, он на мышей не охотится, а вот преступному элементу, по слухам, спуску не дает!
Алексей Егорович, всё еще молчащий, что для него было вовсе нехарактерно, машинально поднял и свой бокал. Отпил, не ощущая ни вкуса, ни запаха – одно лишь горькое сожаление. Зря, зря он уехал! Ничего бы с ним не случилось за те две недели, что прошли между его поспешным бегством из города и выдворением из него же Мухина. Что ему стоило остаться - и стать воочию свидетелем всех этих потрясающих событий, ощутить всю сладость собственного триумфа, испить в полной мере чашу признательности от благодарных сограждан? А уж какая статья в «Затонском Телеграфе» могла бы из всего этого выйти! «Стараниями просвещенного и неустрашимого светоча и его неустанных литературных трудов наш благой город избавлен от скверны, пробравшейся в самое сердце доблестного полицейского участка!». Эх… Теперь-то что уже – новый день, новые заботы; хорошо вот хоть, Мефодьев вспомнил, шампанским угостил в знак признательности. Да и то пожлобился, чёртов халдей, кислятину какую-то подсунул. Восемь целковых за бутылку, дешевка!
Только через несколько минут, невероятным усилием воли, Ребушинскому удалось выкинуть из головы скупердяя Мефодьева и прочих своих сограждан, столь быстро забывших сотворённые во имя их подвиги. Недостойно его, автора бессмертной прозы, обращать внимание на такие досадные мелочи, как короткая память людская. Все равно он будет властвовать над их умами, а не наоборот; и уж точно его творениям суждено пережить всех этих обывателей-однодневок!
Невозмутимый Серафим Фёдорович, не подозревая о мрачных мыслях писателя, тем временем неторопливо смаковал неблагородный напиток, поглядывая на своего работодателя выжидающе.
- Это что же получается? Значит, теперь Антон Андреич у нас начальник сыскного? – спросил у него Ребушинский. Следовало бы скорее подумать над тем, как кадровые перестановки в затонской полицейской управе отразятся на его творениях. Уместно ли держать Гектора Гордеевича в вечных помощниках у начальника мифического N-ского сыска, ежели его прототип получил повышение? Может, и с господином Сундуковым следует поступить подобным образом? Перевести начальником сыскного отделения в соседний город. В М-ской управе, вон, место Навареньева вакантно. Хватит ему уже быть на побегушках у Великого Сыщика – пора и самому становиться Великим Сыщиком!  А время от времени можно возвращать его обратно в повествование уже в новом качестве, не как помощника, а как коллегу Якоба фон Штоффа, дабы два Великих Сыщика на равных расследовали какое-нибудь особо заковыристое преступление!
- Нет-с, прислали нам нового следователя, - голос Серафима Федоровича вернул замечтавшегося литератора с небес на землю. – Еще в начале сентября. А Антон Андреич теми же днями уволился в одночасье, да и уехал вскоре.
Уехал? Вслух Алексей Егорыч ничего не сказал, осмысливая очередную новость из тех, что нынче сыпались на него точно из рога изобилия.
- Говорят, за границу подался, - продолжал тем временем господин Белугин. – Слышали ведь, наверное - Милц Александр Францевич, доктор наш, еще по весне уехал? Так вот, он так в заграницах и обосновался, не где-нибудь, а в Париже! Сам устроился и, вроде как, и Антону Андреичу по старой дружбе хорошее место подыскал. Тот и уехал, да и докторскую библиотеку заодно с собой повёз. Оно и правильно, как мне думается. Человек молодой, толковый, что ему тут, в Затонске, киснуть в вечных следовательских помощниках? Ему, надо полагать, и господина Мухина за глаза хватило.
Только когда прозвучало имя недоброй памяти Аполлона Трофимыча, Ребушинский слегка встрепенулся.
- А новый следователь – как он? – несколько невежливо перебил он собеседника. Серафим Федорович несколько неопределённо пожал плечами.
-  Да тоже молодой еще человек. Говорят, дело знает. Бумажек про мышей, по крайне мере, никому пока еще не написал. Лавку мануфактурную ограбили на прошлой неделе, так рассказывали, всё там самолично облазал с лупой, с кисточками…
Кровожадная надежда, начавшая было расправлять крылья в душе Ребушинского, несколько потускнела. Похоже, что неизвестный новый следователь не даст ему возможности заново примерить на себя роль Затонского Мстителя. Что ж, придется и дальше обходиться злодеями сплошь вымышленными, или, в лучшем случае, вытащенными из пыльных уголовных дел.
У литератора тут же мелькнула мысль, что теперь, когда Антон Андреевич навсегда покинул Затонск и полицейскую управу, доступ к оным делам станет намного проще. Зная о несколько напряженном отношении господина Коробейникова к «Приключениям героического сыщика», прежде Ребушинский старался не попадаться тому на глаза лишний раз, дабы не напомнить ненароком о себе и не спровоцировать очередной мордобой в темном закоулке. Но ныне путь был открыт! Вряд ли полицмейстер Трегубов, зная о его, Ребушинского, немалых заслугах в деле изгнания Мухина-Навареньева, станет чинить препятствия писателю, буде тот возжелает досконально изучить старые штольмановские дела. Перспективы выглядели прямо-таки ошеломляющими.
   

Шампанское было допито, обед, превосходный во всех отношениях, был подан и съеден, с делами тоже расправились споро. Впрочем, на делах Ребушинский, вопреки своему первоначальному намерению, особенно не задерживался – просто отдал своему иллюстратору рукопись, предоставив ему самому выбирать, какие эпизоды из очередных приключений Великого Сыщика и компании тот пожелает запечатлеть в своих эскизах. Все замыслы по части иллюстраций, которые были у автора до встречи с художником, куда-то улетучились, сметённые волной ошеломляющих новостей. Ребушинский машинально распрощался с Серафимом Фёдоровичем – тот, довольный как солидным авансом, так и прекрасным обедом, клятвенно обещал сделать все в самые короткие сроки – не глядя, оплатил ресторанный счет и, выйдя на улицу, медленно двинулся в обратный путь, всё еще пребывая в вихре непривычно растревоженных чувств и мыслей.
От новостей, что обстоятельно выложил затонскому творцу его иллюстратор, в писательском сердце неожиданно кольнуло еще тогда, когда он сидел за ресторанным столиком. Ребушинский удивился сам себе, а потом внезапно понял. Ведь Антон Андреевич и Александр Францевич были буквально последними живыми звеньями, связывавшими вымышленную N-скую полицейскую управу с настоящим затонским участком! Что же это выходит, теперь никого не осталось?
И после их отъезда вся бессмертная проза Ребушинского и впрямь превращалась в «полный вымысел», как вежливо назвали её во время пребывания на курорте пара собеседников из тех, которых Алексей Егорыч пытался познакомить со своими эпическими творениями?
А как же слухи о том, что аж в губернаторском доме читают книжки затонского литератора? Помниться, летом сам полицмейстер о чём-то таком намекал. Что некие облечённые властью особы имеют интерес к творениям господина журналиста. Но выражают твердое пожелание, дабы доблестный герой бессмертного эпоса не повторил печальную судьбу своего прототипа, а оставался и впредь жив-здоров, ну и обрёл бы полное и окончательное счастье в законном браке со своей избранницей.
Выходит, не только жители Затонска, знавшие реальных участников «Штольманиады», хотели продолжения сказки о сыщике и медиуме и её счастливого окончания!
Душу Ребушинского внезапно переполнило воодушевление. Да! Вот она - его цель жизни, вот она – его высокая миссия!  Он – хранитель истории, он последний, кто теперь, после отъезда Антона Андреевича и доктора Милца, может рассказать своим старым и новым согражданам о подвигах затонского сыска, о легендарном его начальнике и храбром его помощнике, о мудром докторе и о загадочной духовидице!
И он не даст их памяти истлеть, не даст им уйти в безвестность! Героический Сыщик и Прекрасный Медиум будут жить пока его, писателя, рука способна держать перо!
   

Отбросив, таким образом, последние сомнения в величии своей миссии и преисполнившись гордости за собственное подвижничество, бывший редактор, бывший Затонский Мститель, а ныне Великий Летописец бодро зашагал в сторону дома. По дороге он припомнил, что  не  было его давно уже, так что надо бы запастись продуктами, потому как труд писательский тяжек, порой хочется и чайку испить для отдохновения, а лучше и с пирогами.
Прикупив в лавке всякой снеди и дав две копейки мальчишке, чтоб доставил на дом, Ребушинский вновь повернул стопы к дому, размышляя о том, что вот он как есть теперь известный писатель, а живет, будто какой журналист, которого ноги кормят. Надо хоть кухарку завести, что ли, чтобы в лавку самому не таскаться. Да и квартирку можно подобрать получше, средства-то позволяют. Потому как музе и вдохновению требуются покой и уют, и ради его высоких планов, а пуще того, ради собственного удобства можно слегка и потратиться.
Эти приятственные мысли об изменениях в собственной Ребушинского жизни были вдруг прерваны громким и радостным криком:
- Алексей Егорыч! Вы приехали!
Ребушинский очнулся и с удивлением, но и с немалой радостью узрел идущую ему навстречу Лизавету Тихоновну Жолдину.
- Алексей Егорыч, миленький, я так рада! – воскликнула Лиза, и вдруг, от полноты, видимо, чувств, порывисто обняла его за шею. – Я ведь вас так ждала, так ждала!
- Добрый день, мадемуазель, - ответил несколько ошарашенный такой ее реакцией писатель, - И я рад вас встретить.
Лизавета Тихоновна, видимо, только теперь поняла, что сотворила, отступила поскорее на пару шагов и смущенно потупилась.
- Вы простите меня, Алексей Егорыч, - сказала она удрученно, - Это я от радости просто. Не хотела я вас конфузить. Просто… А я ведь каждый день тут гуляю. Все жду, вдруг вы вернетесь, а я вас и встречу.
В некотором замешательстве Ребушинский припомнил, что редактор его, докладывая о делах газетных, обронил еще, что никакие полицейские либо разбойники литератора не искали, а среди прочих чаще всего около редакции появлялась девица Жолдина из весёлого дома. Стало быть, верная его соратница и декламаторша и впрямь его ждала?
В смущении, посещавшем ее нечасто, Лиза была очень мила, и Ребушинский неожиданно поймал себя на мысли о том, что все-таки среди всех барышень Заведения она самая очаровательная. Собственно, он и раньше, если случалось ему посетить сие место, всегда предпочитал общество Лизы ее подругам.
- Ну что вы, право, Лиза. Ничуть вы меня не оконфузили, - снисходительно утешил он ее, - Я тоже рад вас видеть. Я вот только сегодня вернулся и собирался непременно вас разыскать.
Признаться, подобное внимание льстило. Как бы ни приятственно отдыхалось господину литератору на курорте, женским вниманием он был несколько обделен. Даже тамошние товарки Лизаветы Тихоновны по профессии, избалованные, видать, клиентурой, смотрели на него безо всякого пиетета.
Сейчас, имея вид еще несколько смущённый, скромно одетая, как для прогулки, Лиза  и вовсе ничем не напоминала барышню из Заведения. Просто симпатичная девица, которая очень рада его, Ребушинского видеть. Очень приятно это было, прямо на удивление.
Глядя в сияющие глаза мадемуазель Жолдиной, Алексей Егорович вдруг вспомнил, как уезжал он поспешно из Затонска тёмной августовской ночью. Ехать надо было срочно, а сил ехать не было. Бока болели, отбитые подельниками паскудного Мухина, всё валилось из рук. Но Лизавета Тихоновна сноровисто помогла ему собрать чемоданы, крепко поддерживая под локоть, свела охающего литератора по лестнице и усадила на извозчика, за которым сама же и сбегала. И всё – соблюдая строжайшую конспирацию! Право, роль боевой подруги борца за справедливость, вынужденного бежать от злобных преследователей, стала лучшей в её так и не состоявшейся артистической карьере.
Алексей Егорыч поймал себя неожиданно на мысли о том, что глаза у барышни, между прочим, ничуть не хуже, чем у Авроры Романовны. И даже чем у ее прототипа.
- Я ведь повесть новую с курортов привез, - поведал он своей верной поклоннице, отгоняя странные мысли, - Не хотите ли почитать? Я бы рад был послушать ее в вашем исполнении. А потом чаю попьем. С пирогами.
Лизавета Тихоновна хихикнула, на миг становясь похожей на прежнюю Лизу, коей не слишком свойственно было смущение, и стрельнула в его сторону глазками. Чай с пирогами для затонского литератора и его самой преданной читательницы давно перестал ограничиваться чаем с пирогами.

+6

2

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
До чая и пирогов, впрочем, дело так и не дошло. Едва увидев толстую пачку листов, что литератор с важным и загадочным видом вытащил из внутреннего кармана пальто,  Лиза взвизгнула от радости, отбросила свою сумочку, буквально выхватила рукопись из рук писателя и, поспешно раскрыв ее, принялась пожирать текст жадными глазами.
"Взволнованная Аврора Романовна ожидала своего героя за порогом графского кабинета, с лицом, как всегда прелестным, но переполненным самых недобрых предчувствий. Либо некие духи успели рассказать ей о разговоре сыщика с ее благородным батюшкой, либо она подслушивала под дверью.
     Услышав же от огорченного служителя закона, что граф Морозов в порыве истинно дворянского благородства отверг всю предложенную ему помощь, его прекрасная дочь помрачнела еще сильнее и раздосадовано топнула ногой.
     - Право же, упрямство моего батюшки сравнимо только с упрямством моего батюшки! Я в метаниях, терзаниях и сомнениях, я предвижу нечто страшное и ужасное! Но вы ведь не оставите его на волю судьбы, дорогой господин фон Штофф?
     - О фройляйн! – только и смог выдохнуть мужественный сыщик, беря маленькую ручку Авроры Романовны в свою твердую и трепетную ладонь.  – Клянусь вам, я сделаю всё, что только в моих силах!
     Госпожа Морозова прерывисто и облегчённо вздохнула. Великий же сыщик не отрывал своих удивительно красивых светлых глаз от её взволнованного чела и по-прежнему не выпускал её хрупкие пальчики из своей могучей длани.
     - Как вы, Аврора Романовна? – тихо спросил он, наконец, дрогнувшим от волнения чувств голосом.
     - Как я? – рассеянно откликнулась прекрасная спиритка. – Я в порядке. Но я не могу помочь своему бесценному батюшке! Ибо все мои спиритические силы оказались бессильны перед грозящей ему бедой!
     - А ваш астральный дядюшка Пьетро? – робко и несмело попытался пошутить мужественный сыщик, но госпожа медиум лишь сильнее нахмурилась.
     - Моего астрального дядюшки никогда не бывает, когда он нужен! – несколько сердито ответила она. – Он где-то далеко и чем-то очень занят, хотя я не представляю, какие такие срочные занятия могут быть у бессмертного духа, у которого впереди сплошная вечность! Вместо него мне являются другие призраки, но они молчат, и я не знаю, ни кто они, ни чем бы я могла им помочь! Хотя, вне всякого сомнения, они умерли тяжёлой и безвыходной смертью!
     Голос прекрасного медиума задрожал, как всегда исполненный сочувствия и сострадания ко всем несчастным душам, что являлись к ней в поисках справедливости и утешения, и мужественное сердце Якоба фон Штоффа задрожало с ним в унисон. Но внутри проницательного сыщика вдруг проснулась его невероятная сыскная интуиция.
     - Что это за призраки? – напряженно спросил он. Аврора Романовна пожала плечами.
     - Это две молодые женщины… То есть, духи двух молодых женщин. Они печальны и молчаливы, их глаза полны слез, и на шеях у них - гирлянды из голубых цветов…"

- Алексей Егорыч, ну вот вы опять. Такой момент, а они всё про дела, да про духов! Опять он её не поцеловал! – поднимая глаза от рукописи, упрекнула автора Лизавета Тихоновна. – Вы же так душевно пишете, вот трудно вам, что ли, одну строчку добавить – «и губы их порхнули навстречу друг другу…»  Два слова, а столько народу бы сразу осчастливили!
- Ну как же он её поцелует, Лиза? – развёл руками автор. – Сама подумай, уместно ли для благородной барышни целоваться с полицейским прямо под дверью, за которой сидит её сердитый батюшка с заряженным ружьём? Да ты читай, Лиза, читай дальше! Всё будет. И поцелуй тоже будет!
Услышав про желанный поцелуй, коего уже который год ждали и не могли дождаться обитательницы Заведения, Лизавета Тихоновна снова радостно взвизгнула и принялась торопливо читать дальше. Но пока ничего подобного в тексте не наблюдалось. Великий сыщик распрощался со своей возлюбленной и спешно вернулся в свое управление, твёрдо намеренный разобраться в этом загадочном деле.
"Граф Морозов, сам не подозревая и не желая того, навел непревзойдённое сыщицкое чутье Якоба фон Штоффа на след. Это был лишь слабый и ускользающий след, но знаменитому сыщику и его было достаточно!  И, вернувшись в полицейское управление, он немедленно послал десятки верных своих полицейских по этому следу в поисках черной бороды и красных глаз, столь заметных среди мирных улиц, полей и сараев вольного города N!
   В этот момент самоотверженный Якоб фон Штофф всей своею сыщицкой душою уповал на то, что таинственный и зловещий враг графа Морозова не успел ни выспаться, ни побриться!"

Если Лиза и была несколько разочарована переходом от столь многообещающей романтической линии к полицейским будням, то она ничем этого не выдала. Благодаря хорошо поставленному голосу мадемуазель Жолдиной даже обыденный кабинет N-ской полицейской управы превращался в место, наполненное самой зловещей аурой. Тем более, что там и впрямь творилось нечто необычное, ибо вместо привычной пальмы, под которой героический Якоб фон Штофф репетировал свои пламенные признания, в углу кабинета сыщиков возвышалось совсем другое растение.
"При взгляде на высокий, пышный и роскошный куст, усеянный прекрасными голубыми цветами, великий сыщик ощутил, как его мужественное сердце тревожным набатом заколотилось в каждую насторожившуюся клеточку его тела. Буйный и пленительный запах цветения загадочных цветов вызвал в его памяти видения Авроры Романовны, коим он привык доверять больше, чем собственным глазам. Мертвые дамы с голубыми цветами на шее…
   - Не подходите, Гектор Гордеевич! – отчаянно возопил храбрый сыщик, но было уже поздно. Его любознательный помощник склонился над цветком, с мечтательный улыбкой вдыхая его неповторимый аромат, и тут же зеленый ад обрушился на его юную кудрявую голову! Прекрасный цветок внезапно выметнул из своих ветвей и корней сотни и тысячи зелёных щупалец, покрытых острейшими шипами, которые вцепились господину Сундукову куда только можно и обвились вокруг него, подобно зелёным змеям, вне всякого сомнения, исполненные самых кровожадных намерений умертвить его на месте и съесть в свою усладу!"
   
Дочитав последнюю фразу, Лиза  уставилась на автора полными ужаса глазами.
- Алексей Егорыч! – вымолвила она наконец дрожащим голосом. – Вы так пишете, так пишете – ну чисто сердце не выдерживает! И всё такое настоящее – просто ужас! И цветок этот, хищный – что, и взаправду такое бывает? Страсти-то какие!
- Истинная правда, - солидно подтвердил Ребушинский. – Много чудес на свете, Лизавета Тихоновна, ну а про это я самолично от знающих людей слышал. В наших краях сие чудо природы не водится, а вот в иных тропических бразильянских лесах подобные цветы растут, ну просто как у нас крапива на пустыре!  Дикие племена, из тех, что обитают в джунглях, случается, те цветы даже приручать ухитряются. Говорят, сии дикари на львов и ягуаров с ними охотятся.  А еще друг с другом воюют - подкрадываются по ночам к деревне враждебного племени и кидают через изгородь.
Девица Жолдина слушала авторские пояснения, открыв рот и затаив дыхание, и это зрелище заставило, наконец, самого автора окончательно отбросить сомнения, которые он по правде сказать, испытывал, сочиняя этот душераздирающий эпизод. Кому неправдоподобно, тот пусть сам отправляется в дикие джунгли и на своей шкуре воочию проверяет, что и кто там водится! А ему, Ребушинскому, вполне достаточно мнения очевидцев!
Звездой курортного пансионата, где снимал комнаты затонский литератор, был один из этих самых «знающих людей», некий господин Рогайлов, представлявшийся всем, как путешественник и естествоиспытатель.  Занимательными его рассказами о дальних краях, в которых ему довелось побывать, заслушивались все обитатели пансионата, включая и Ребушинского. Вид господин путешественник имел невероятно мужественный, лицо честное и открытое – словом вызывал полное к себе уважение. По крайне мере до тех пор, пока в один прекрасный день не исчез бесследно – и, как заговорили спустя недолгое время, исчез не один, а с деньгами, которые понаодалживал «до завтра» у самых доверчивых из своих восхищенных почитателей.
Ребушинский мошеннику денег не ссужал, но тоже на какой-то момент почувствовал себя обманутым. Захватывающие рассказы о приключениях в диких краях сильно запали ему в душу; если господин Рогайлов где и привирал слегонца, то уж за это автор «Приключений героического сыщика», сам не грешивший тягой к истине, на него точно обижен не был. Он даже собирался испросить разрешения уважаемого человека использовать кое-что из его историй в своих бессмертных опусах, как вдруг уважаемый человек превратился в самого обыкновенного жулика, коих и в Затонске было немерянно.
Впрочем, через некоторое время литератор решил, что все к лучшему. Низкий моральный облик рассказчика историй о дальних краях нисколько не влиял на качество этих историй, а разрешения на их творческую переработку теперь можно было и не спрашивать.
   
Пока затонский литератор стоял, глядя в окно, и погруженный в «былое и думы», его преданная читательница, преодолев страх перед  хищным фикусом, вернулась к рукописи и заново углубилась в захватывающее повествование. Разумеется, великому сыщику удалось в последний момент вырвать своего верного помощника из зубов и когтей кровожадной флоры. Теперь тот очередной раз красиво умирал на руках своего наставника, густо орошаемый его скупой мужской слезой, заставляя Лизавету Тихоновну прочувствованно шмыгать покрасневшим носом.
К счастью, премудрый N-ский эскулап снова обнаружился где-то неподалёку. Правда, поначалу его куда больше заинтересовал не столько господин Сундуков, сколько его поверженный противник.
"Благородный лик великого сыщика обычно был бесстрастен, словно высеченный из гранита древний пень – но сейчас это был пень, обуреваемый жаждой убийства. От звука же его голоса, когда он заговорил, со стен посыпалась штукатурка.
    - Любезный доктор! Потом вы можете забрать это зеленое исчадие растительного ада в свою высоконаучную лабораторию и провести над его ошметками любые алхимические и алфизические опыты, на кои только подвигнет вас ваше любопытство! Но сейчас ваш наипервейший долг - спасти господина Сундукова!
    - Разумеется! – пылко воскликнул премудрый эскулап, поворачиваясь к распростертому на полу несчастному юноше и распахивая свой верный саквояж. – Итак, что у вас болит, дорогой мой Гектор Гордеевич?
    - Всё и везде, - только и смог прохрипеть злополучный господин Сундуков. Другого, не столь опытного целителя, подобный диагноз, скорее всего, поверг бы в полное смятение и непонимание, но мудрый доктор лишь засветился всем лицом и телом, и, ни слова не говоря, нырнул в чрево своего бездонного саквояжа. Через мгновение он вынырнул обратно и, торжествующе потрясая в воздухе склянкой темного стекла, воскликнул:
    - Есть! У меня есть новейшее, чудодейственное патентованное средство от «всего и везде», что не замедлит принести облегчение любым вашим страданиям!
    - Вам лучше, верный мой Гектор? – взволнованно спросил героический сыщик, слегка морщась от чрезвычайно бодрящего запаха всеисцеляющего докторского эликсира.
    - Нет, - простонал храбрый господин Сундуков, чьи закрытые глаза уже были устремлены за пределы этого мира. – Я отравлен, задушен и укушен, и чудиться мне, что близок уже мой смертный час!
    - Ну же, Гектор Гордеевич! – нахмурился доблестный Якоб фон Штофф. – Соберитесь с силами! Мы с вами -  служители закона и справедливости! И наша высокая судьба – пасть от пули, ножа и когтей одного из безжалостных преступников, с которыми мы будем бороться до последнего вздоха, не покладая рук и ног! И именно это, господин Сундуков, будет начертано на вашем славном надгробии! А никак не то, что вы стали жертвой людоедского горшка с геранью!
    На этом месте достойный эскулап позволил себе вмешаться в высокую предсмертную беседу великого сыщика со своим отважным помощником.
    - Строго говоря, господин фон Штофф, это вовсе не герань. Мой обширный научный опыт подсказывает мне, что это ужаснейшее и опаснейшее хищное растение из рода кумулонимбусов, что произрастает в самых диких и неприступных джунглях Зимбабвии и Амазонии. Но откуда оно взялось в вашем кабинете?
    - Полагаю, некий коварный враг решил не ждать, и нанести мне смертельный удар еще до того, как я выйду на его преступный след, - мрачно ответствовал великий сыщик. Жуткие голубые цветы, сейчас бессильно увядающие и усыхающие в дальнем углу, напомнили ему о видениях Авроры Романовны, и сердце его то и дело сжималось и останавливалось от предчувствий самых недобрых.
     В этот миг дверь сыскного отделения задрожала, срываясь с петель, и в неё ввалился полицейский, вскричавший в полном отчаянии:
    - Господа сыщики! Случилось ужасное несчастье! Пропали граф Морозов и его дочь!
    В следующий момент дверь слетела с петель окончательно. Якоб фон Штофф прошёл сквозь дубовые створки, точно сквозь дырявый туман. Выскочив на улицу, великий сыщик вскочил на первую попавшуюся лошадь, спихнув с неё ошеломлённого пейзанина, и ускакал в неизвестном направлении."

Эпическое повествование и без декламаторского дара мадемуазель Жолдиной становилось всё мрачнее. Великий сыщик во главе целого отряда полицейских без устали носился по полям и лугам в поисках Авроры Романовны и её отца, но безрезультатно.  Разбитая карета была найдена на одной из лесных дорог, граф же Морозов и его дочь исчезли бесследно.
- Надо же, господин писатель, какой у вас злодей нынче неуловимый! –  с горящими глазами воскликнула Лиза, очередной раз опуская рукопись. – Полкнижки прошло, а от него одну только бороду и видали! Пусть хоть след какой оставит, Алексей Егорович! Ну хоть платок потеряет, а иначе – как его искать-то? В «Приключениях монашки Агриппины и графа Пуансона» злодей то письмо терял, то карточку визитную, чтобы сразу было понятно, кто он есть. А ваши приключения, они же еще заковыристее!  Алексей Егорович, а вот граф Морозов, которого похитили, он ведь этого злодея узнал? Так вот пусть он весточку успеет оставить для Якова Пла… то есть, для героического сыщика! Мол, похитил нас жестокосердный злодей, как его там звать, молим о спасении! Записку! Кррровью!
От последних слов Лизы, произнесенных загробным голосом с прижатой к сердцу рукой, впечатлительного автора мороз продрал по коже, но мысль показалась ему весьма здравой.
   
Лизавета Тихоновна, затаив дыхание, следила, как автор торопливо черкает и правит рукопись.
- А знаете, господин писатель, я подумала, - вдруг произнесла она дрогнувшим голосом, поднимая на него изумлённые глаза. – Вот я вам сейчас сказала - про записку, про следы… Вы это записали, и в книжке вашей оно останется, а потом ведь люди это прочтут? И что же получается, получается, у них что-то от меня тоже останется? Пусть никто и не узнает, что была вот такая Лиза Жолдина, но в книжке-то оно всё равно будет, хоть два словечка? Словно бы тоже – след…
Ребушинский озадаченно поковырял в ухе кончиком карандаша. Понятное дело, ему в и голову ему это прежде не приходило. Но ведь если вспомнить всю историю их, если так можно выразиться, сотрудничества, то Лиза не первый раз подавала ему мысли, которые он, ничтоже сумняшеся, использовал в своих эпохальных творениях. И вот уж не задумывался Алексей Егорович, что тем самым увековечивает не только себя!
Ну а, почему бы и нет? Хотя в соавторах, Лиза, разумеется, не значилась, но след-то – вот он! Право, стоило бы барышне хоть презентик какой сделать. Славная она всё-таки девушка…
- Ну а почему бы и нет, Лиза! – с несколько наигранной бодростью произнес автор бессмертной эпопеи. – Душа в заветной лире, она как известно, наш прах переживёт! И если тебе что еще в голову придёт, ты говори, не стесняйся! Так уж и быть, найдем местечко и для твоих идей!
Глаза преданной читательницы засияли так, что Ребушинскому сделалось неловко, и, чтобы скрыть эту неловкость, он поспешно уткнулся обратно в рукопись. Дописав еще несколько строк, он вернул бумаги замершей в благоговейном ожидании читательнице и царственным жестом предложил ей продолжать чтение.  Бледная от волнения, Лизавета Тихоновна взялась за рукопись:
"Бледный и бескровный взгляд великого сыщика в отчаянии блуждал по развалинам графской кареты в поисках хоть наималейшей зацепки в этом странном, страшном и запутанном деле, когда на обломке каретной дверцы он увидел некие загадочные знаки. Содрогаясь всей душой, доблестный сыщик поднял несчастный осколок бывшей роскоши, и прочитал два слова, что вне всякого сомнения были написаны кровью: «Граф Рыгайлов»
     Леденея от страшных предчувствий, проницательный Якоб фон Штофф сразу понял, что это и есть тот самый таинственный и жестокий мститель, коего так опасался папенька Авроры Романовны!"

Несмотря на все заверения, что автор давал Серафиму Фёдоровичу, злодей в его новом опусе был не совсем вымышленным. Помимо разных захватывающих  персонажей и эпизодов, что буйная писательская фантазия взрастила на рассказах господина Рогайлова, Ребушинский, чувствуя себя всё-таки несколько обиженным, впихнул в свое бессмертное творение и самого оного господина, мстительно поменяв ему одну букву в фамилии для пущей неблагозвучности. Но Алексей Егорыч мог на Святом Писании поклясться, что прототип его в Затонск не явится, скандал не устроит и иск не вчинит.
"Обладая непревзойдённым чутьём и умея по одному оброненному волоску нарисовать себе полный портрет его бывшего обладателя, Якоб фон Штофф как воочию видел перед собой своего врага. Оставленные им следы, отголоски и отпечатки мрачно подсказывали отважному борцу с преступностью, что взращенный на кровавой почве неведомых, но зловещих джунглей цветок-людоед, с помощью коего граф Рыгайлов пытался истребить великого сыщика, будет не единственным смертельным оружием в руках этого дикого и опасного злодея."
Заново прочитав переписанный эпизод, Лизавета Тихоновна не выдержала и натурально разрыдалась от чувств, немало переполошив Ребушинского. После нескольких неловких попыток утешить бьющуюся в истерике читательницу, автор выхватил у нее рукопись, поспешно перевернул несколько страниц и сунул обратно девице в руки, со словами: «Здесь, Лиза! Читай здесь!»
    "Все слова замерли на устах великого сыщика и его верного помощника. Два храбрых сердца едва не остановились от запредельного ужаса при виде Авроры Романовны, что вплыла в двери бесшумно и безмолвно, словно один из её бесплотных духов. Прекрасная спиритка выглядела целой и невредимой, лишь кое-где в её безбрежных волосах запутались листва и ветки дерев, да синие глаза безрадостно смотрели в бесконечность.
    Первым опомнился Гектор Гордеевич, кинувшийся ей навстречу с радостным криком:
    - Госпожа Морозова!
    Аврора Романовна вздрогнула, и взгляд синих глаз стал уж вовсе запредельно жутким.
    - Нет больше госпожи Морозовой! – воскликнула она страшным голосом. -  Поздно, я обвенчана, я жена графа Рыгайлова!"

   
В комнате воцарилась угрожающая тишина. Выронив рукопись, Лиза устремила на слегка попятившегося литератора запредельно жуткий взгляд, куда там любому медиуму, и произнесла голосом, еще более страшным:
- Господин Ребушинский! Да как… Да как вы только посмели?!
От благоговейного трепета, в котором девица Лизавета пребывала несколько минут назад, не осталось и следа. Перед Ребушинским сидела обуянная священной яростью валькирия, полная стремления покарать коварного литератора, одним росчерком пера разрушившего дивную затонскую сказку о любви.
   
Алексею Егорычу показалось, что наступает его смертный час. Страшный взгляд мадемуазель Жолдиной блуждал по комнатушке явно в поисках чего-то тяжелого, и Ребушинский мог только бога благодарить, что здесь не было печки. Иначе смерть от удара кочергой была бы неизбежна!
- Лиза, милая вы моя, вы читайте, читайте дальше! Богом клянусь, всё будет хорошо! – возопил не на шутку перепуганный Ребушинский. Господи помилуй, уж если самая верная его почитательница от такого поворота сюжета настолько разъярилась, забыв себя, то что будет с другими его читателями, не питавшими к автору нежных чувств?! А ну, как кто из них, так и не дочитав до конца, явится к автору мстить за якобы горькую судьбу, на которую он обрёк своих героев?!
Бурное воображение безо всякого труда нарисовало Ребушинскому его собственный хладный труп, над которым стоит неведомый читатель с его же опусом в окровавленных руках. Ибо, свершив свою страшную месть, он сподобился-таки дочитать бессмертное творение до конца и теперь рыдает над своей безвинной жертвой,  преисполненный искреннего, но запоздалого раскаяния…
Ребушинский передёрнулся. Право, как вовремя пришла ему в голову мысль дать почитать свое нетленное произведение Лизе! Изучение читательской реакции всё-таки невероятно полезная вещь. Пожалуй, будет нелишним снова на некоторое время уехать, когда новая книжка увидит свет! Потому как кто их знает, этих читателей! Чуть что не по ним, так и норовят заявиться с претензиями да с лопатами; один Игнатов, вон, чего стоит! 
А эпизод этот и без того нелегко дался Ребушинскому. Ибо слова спиритки про то, что она обвенчана и теперь жена другого, были нахально автором украдены у самого что ни на есть классика. Но уж больно хорошо они ложились в канву повествования! Потому после некоторого колебания, он вложил их в уста несчастной барышни, решив, что господин Пушкин в любом случае уже мёртв и свои авторские права заявлять не придёт. Ну, а если какая-то дотошная зараза всё-таки вспомнит «Дубровского», то всегда можно отовраться, что Аврора Романовна девица образованная, классиков читала, и в минуты сильного душевного волнения разговаривает цитатами из оных, что для всех барышень характерно!
   
Тем временем Лизавета Тихоновна, видно, решившая всё-таки довериться своему обожаемому кумиру, перестала искать глазами кочергу и вернулась к чтению.
"- Граф Рыгайлов не стал вторгаться в наш дом ни через парадный вход, ни через черный, - тихим голосом рассказывала Аврора Романовна, – Он подстерёг наш экипаж в глухой чаще леса – он и его кошмарный подручный, которого я не в силах даже описать. Они притащили нас с отцом в церковь Святого Духа на Пустоши, и тамошний настоятель, отец Онуфрий, обвенчал меня с графом Рыгайловым! Это и была месть графа моему отцу!
    Голос прекрасной спиритки задрожал, но даже перед лицом столь страшных испытаний и злоключений прекрасная Аврора сохраняла удивительную силу духа и отваги.
   
    - О фройляйн! Вы уверены, что все это гнусное действо это не было каким-то кошмарным и отвратительным розыгрышем? – тихо спросил героический сыщик с лицом белым, как голубой до прозрачности мел.  Аврора Романовна горько усмехнулась.
    - Не знаю, можно ли считать законным венчание, когда одно ружьё жених упирает в бок невесте, второе – в лоб её отца, а третье – в бороду священника. Но оно состоялось! И теперь я жена графа Рыгайлова, хотя и не первая. Помните тех несчастных духов, что приходили ко мне, господин сыщик? Дамы с голубыми цветами на шеях? На этом жутком венчании они снова явились мне, только теперь они не молчали – они ссорились, выясняя, кто из них истинная графиня Рыгайлова! Я поняла, что продлись сей жуткий брак чуть дольше – и я тоже присоединюсь к этим бедным дамам в качестве очередной жены графа, и… Словом, мне удалось бежать.
    - Но как вам это удалось, Аврора Романовна? – по-прежнему тихо спросил Якоб фон Штофф. – Каким образом?
    - Не образом, а подсвечником, - устало поправила его прекрасная спиритка. – Образа висели высоко. А подсвечником я стукнула графа Рыгайлова по голове и выбежала прочь из этой кошмарной церкви. Подсвечник был тяжёлый, - добавила она задумчиво. – Так что, возможно, я уже не графская жена, а графская вдова.
   
    Героический сыщик молчал с самым кровожадным выражением на лице. Уловив это выражение, Аврора Романовна бестрепетно шагнула к своему герою и обеспокоенно коснулась его руки.
    - Мне нет прощения ни на земле, ни на небе, - глухо проговорил знаменитый сыщик, опуская  покаянную голову. – В час тяжких и мучительных испытаний, от которых я любой ценой должен был вас спасти, я  оказался бессилен…
    - О, дорогой мой друг, - перебила его прекрасная спиритка. – Чем бы ни закончилась вся эта леденящая душу история, я верю, мы выйдем из неё с честью! А сейчас прошу вас, не думайте обо мне! Спасите моего батюшку, чьи честные седины остались  в руках этого негодяя! Вся моя надежда только на вас!
    Мужественный сыщик медленно поднял голову и взглянул прекрасной спиритке прямо в глаза. Не отводя свой беспредельно синий взгляд, она столь же медленно подняла руку и кончиком нежного пальца сняла хрустальную слезу с его левой ресницы."

Трагически всхлипнув, Лизавета Тихоновна вытащила платочек и трубно высморкалась. Литератор тоже украдкой смахнул слезу со своей собственной левой ресницы. Воистину, этому эпизоду суждено будет войти в мировую литературу, потеснив трагедии Шекспира!
Дальнейшие поиски обоих графов героический сыщик и его храбрый помощник решили начать с пресловутой церкви Святого Духа на Пустоши, о которой рассказывала Аврора Романовна. В своё время злопамятный Ребушинский раздумывал над тем, а не сделать ли настоятелем полуразвалившеёся церквушки, одиноко стоящей где-то между N-ских полей и болот, затонского отца Фёдора, но, поразмыслив, решил с вредным батюшкой не связываться.
"Храбрые сыщики мужественно подкрались к церковным дверям, готовые, если понадобиться, даже пожертвовать собственной жизнью в преодолении оных, но дверей на месте не оказалось. С замиранием сердца оцепеневшие герои увидели, как в разверзшейся пред ними дыре появилось что-то огромное, бесформенное, что, спотыкаясь и раскачиваясь, не то шло, не то ползло в их сторону, надсадно сипя и кашляя. Лишь отчаянная смелость доблестных борцов со злом помогла им остаться неподвижными и бдительными в то время, как жуткая картина подползала к ним всё ближе и ближе…"
Лизавета Тихоновна не выдержала. Отбросила рукопись с криком, что ей страшно и продолжать она не может, и спряталась за спину ошеломлённого Ребушинского. Автору пришлось снова долго успокаивать свою читательницу, втолковывая ей, что «нечто ужасное», выползшее из церковных дверей было не очередным чудовищем из диких джунглей, которое завелось в N-ской губернии стараниями графа Рыгайлова, а всего лишь отцом Онуфрием. Малопочтенный настоятель церкви Святого Духа на Пустоши был вусмерть пьян, что, впрочем, являлось его обычным состоянием. Но, как быстро выяснилось, именно пристрастие батюшки к горячительным напиткам спасло жизнь и ему самому, и возможно, сыщикам.
"- Узрите же, Гектор Гордеевич, - воскликнул великий сыщик, поднимая с церковного пола увядший цветок-людоед, поблекший, пожухший и способный лишь на жалобный скрип и шелест. – Вот злонравия достойные плоды! Вне всякого сомнения, сие хищное растение было в свою очередь насмерть удушено и отравлено алкогольными испарениями и миазмами, исходящими от нашего слабовольного, но только поэтому живого батюшки. Прекрасная тема для высоконаучного доклада на вашем ежегодном съезде Императорского Общества Абсолютных Трезвенников!"
Кое-как протрезвив святого отца, сыщики узнали от него все нужные подробности о графе Рыгайлове, его странном подручном и о судьбе пропавшего батюшки Авроры Романовны, которого, как оказалось, жуткий слуга графа Рыгайлова утащил куда-то в чащу леса.
"Коряжистый лес переполняла замогильная тишина, но превосходное сыскное чутье не подвело сверхосторожных сыщиков! Спиной почуяв опасность, они мгновенно развернулись ей навстречу на своих незыблемых каблуках – и замерли в ужасном изумлении, оказавшись лицом к лицу с наивернейшим из слуг графа Рыгайлова.
    Кошмарное создание, что стояло перед ними, скаля полную пасть устрашающих зубов, сплошь покрытое волнами густых и всклокоченных черных волос, длинными когтями и безжалостными клыками не было человеком! Длинный хвост, в ярости хлеставший жуткое исчадие по бокам, рукам и ногам, являлся лишь еще одним подтверждением этой страшной истины, ибо никак не мог принадлежать к роду людскому, даже самому одичалому и пещерному.
    Несомненно, это был ужасный представитель таинственного племени гигантских обезьян, и воистину, только дьявол мог знать, в каком зеленом аду неприступных джунглей граф Рыгайлов нашёл и приручил это примитивную, но опаснейшую тварь, что теперь стремглав кинулась на служителей закона, точно простую тросточку сжимая в грязных, когтистых лапах неподъёмный дубовый ствол. Капли пота катились по невыносимому лицу зверя и капали на волосатую мускулатуру тела.
    - Назад, Гектор Гордеевич! – только и успел крикнуть неустрашимый сыщик. Одним взмахом своей железной руки он вытолкнул своего храброго, но хрупкого помощника прямо из-под неумолимой обезьяньей поступи и кинулся навстречу дикой твари, на бегу подхватывая среди листвы и ветвей столь же могучий ствол, как тот, коим потрясал чудовищный зверь.
    Тот же в ответ взвыл самой животной яростью и кинулся вперед, размахивая своей шипастой дубиной, словно дровосек в морозную зиму. Жуткие орудия в руках и лапах обоих могучих бойцов с треском столкнулись и запели смертельные боевые гимны."

Далее шло захватывающее описание поединка на дубинах доблестного Якоба фон Штоффа с дикой тварью, где победа, разумеется, осталась за великим сыщиком.  Голос разрумянившейся от вдохновения Лизаветы Тихоновны, которая с горящими глазами зачитывала подробности этого эпического побоища, звучал торжественно и величаво, повергая заслушавшегося Ребушинского в благоговейный трепет перед мощью своего собственного таланта.
     "Отчаянно вращая глазами в разные стороны, дикий обитатель джунглей выбросил прочь обломки своей огромной дубины и отскочил в ярости, скаля страшные белые клыки. Его огромные лапы безжалостно растаптывали под собой каждую травинку, но у него были другие намерения. Внезапно длинный и цепкий хвост огромной гориллы метнулся вперед, мёртвой петлей обвился вокруг шеи героического сыщика и, визжа, точно несмазанная дверь в преисподнюю, с быстротой молнии потащил того на вершину самого высокого дерева.
    Сжимая кулаки на руках и ногах, глотая бессильные слёзы отчаяния, обильно катившиеся из его голубых глаз, мужественный Гектор Гордеевич наблюдал за эпической битвой, что разыгрывалась в зеленых кущах дерев высоко над его головой. Он вспомнил про ружье в своем кармане и теперь судорожно сжимал оное в руке, но не осмеливался пустить его в ход.
    - Стреляйте же, юноша! – обеспокоенно крикнул ему в самое ухо искаженный гневом граф Морозов. – Застрелите эту адскую зверюгу!
    - Какую из них? – в волнении простонал Гектор Гордеевич. Две стремительные фигуры, буйно рыча и крича, гонялись друг за другом среди могучих ветвей столетней дубравы, забираясь все выше, и даже острым глазам господина Сундукова представлялось невозможным на таком расстоянии отличить героического сыщика от дикой твари. Но острый охотничий глаз графа Морозова сразу подсказал тому верное направление. Черные и вздыбленные тени среди бушующих ветвей на краткий миг замерли друг напротив друга, и указующий перст сиятельного графа уперся в ту из них, что была правее.
    - Вот!
    И столько всепоглощающей и воспламеняющей душу уверенности было в его голосе, что храбрый помощник великого сыщика, не раздумывая ни минуты, прицелился, выстрелил – и в тот же момент понял, что непоправимо промахнулся. Левая из фигур схватилась за грудь и стремглав рухнула вниз, оглашая окрестности ужасными предсмертными криками."

- Лиза, читайте дальше! – поторопился воскликнуть Ребушинский, уловив знакомый страшный блеск во вскинутых на него глазах читательницы. – Да разве бы я посмел? Ты читай, читай!
Лизавета Тихоновна несколько севшим голосом продолжила чтение, и к её явному облегчению фигура, рухнувшая на землю с замогильным воем, оказалась диким слугой графа Рыгайлова. Великий же сыщик, спрыгнув с дерева, воздал должное своему храброму помощнику, не жалея сил вознося ему хвалы за меткий выстрел. Ну а скромный Гектор Гордеевич не стал признаваться, что он, в общем-то, промахнулся. Потому, как если бы попал, всё было бы гораздо хуже.
Теперь, когда подручный графа Рыгайлова, вывезенный им из диких джунглей, был убит, ничто не мешало сыщикам разыскать его не менее дикого хозяина.
"Страшный граф Спиридон Рыгайлов, чьи кроваво-красные глаза дьявольски сверкали сквозь черную, как преисподняя, бороду, оскалил клыки не хуже своего дикого слуги, не обращая внимания на множественные револьверы сыщиков, что неумолимо целились в различные части его тела.
    - Как вы нашли меня? – прохрипел он.
    - По тем  следам, что вы оставили в церкви Святого Духа, в которой вы совершили неправедную месть свою! – воскликнул господин Сундуков. – Но вы напрасно надеялись уйти от карающей и разящей руки закона, что неумолимой поступью настигнет любого преступника, даже если он мчится прочь, как заяц на курьерском поезде!
    Якоб же фон Штофф мужественно молчал. Его палец судорожно обвивался вокруг курка. И только стальная воля защитника закона и справедливости не давала ему поставить кровавую, но окончательную точку в страданиях Авроры Романовны!
    И тут вдруг безобразная чернильная тень бесформенным облаком вывалилась из ближайших кустов. Доблестные служители закона в полном ошеломлении наблюдали, как сия таинственная фигура, рыдая всем телом, бросилась к графу Рыгайлову, и с криком «О мой дорогой!» повесилась у него на шее.
    Якоб фон Штофф первым очнулся от этого ошеломляющего явления и, с некоторым сожалением посмотрев на свой не знающий промаха револьвер, засунул его куда полагалось.
    - Кто вы, сударыня? - обратился он к незнакомке, старательно душившей графа Рыгайлова в кольце рук и губ. Та повернулась к сыщику и смерила его взглядом, полным высокородного изумления.
    - Я жена Его Светлости!
    Когда, наконец, облик таинственной незнакомки всплыл перед глазами доблестного сыщика, то только страшным усилием стальной воли Якоб фон Штофф победил в себе желание зажмуриться от ужаса. На краткий миг в суровом сердце служителя закона промелькнула искра чистого мужского сострадания к графу Рыгайлову, который все это время пытался изменившимся лицом вырваться из сжимавших его суровых объятий.
Впрочем, героический сыщик тут же подавил эту слабую тень сочувствия, точно клопа на стене. Явление настоящей графини Рыгайловой означало свободу для Авроры Романовны! Если Его неуважаемое Сиятельство был и остается женат, то все произошедшее в церкви Святого Духа на Пустоши было не более, чем дурным спектаклем!
    Сейчас Якоб фон Штофф был  готов нарушить свои многочисленные принципы и пойти на сделку и с одичавшим графом, и со своей полицейской совестью, и отпустить графа Рыгайлова на все стороны света – лишь бы поскорее избавить свою возлюбленную  от всех пережитых ужасов и кошмаров!
    - Граф Рыгайлов, признаете ли вы в этой даме свою законную супругу? – спросил знаменитый сыщик. – Если это так, то я советую вам пасть ей на любящую грудь, разрыдаться и покаяться в своих грешках и прегрешениях! После чего, взяв её под руку, стремглав удалиться прочь из наших краёв – и не возвращаться в них более!
    Но граф Рыгайлов лишь ужасно захохотал, вырываясь из цепких объятий незнакомки.
    - Нет! – возопил он, потрясая кулаками и бородой. – Я не знаю её, и знать не хочу! У меня осталась только моя месть, которую я холил и лелеял долго и нежно, чтобы выплеснуть водопадом невыносимой горечи на голову своего врага! Графу Морозову предстоит провести остаток жизни в стенаниях и страданиях своей дочери, ибо моя жена – она и только она! Я же предаю себя в руки закона и правосудия, и охотно признаюсь в таких зловещих преступлениях и прегрешениях, от которых кровь застынет в ваших суставах! И вы, господин великий сыщик, будете должны посадить меня в мрачную тюрьму! И именно к этой тюрьме невидимой, но крепчайшей цепью будет навсегда прикована ваша возлюбленная, которая никогда не будет вашей!"

   
Увлечённая захватывающим чтением, Лизавета Тихоновна давно вскочила со стула и, держа рукопись в одной руке, эффектно жестикулировала второй, в лицах изображая драматичное действо. Граф Рыгайлов, приведенный в полицейский участок, где собрались всевозможные высокие чины, включая N- ского прокурора, теперь прилюдно признавался во всех жутких прегрешениях, какие только смог в своё время вытрясти из своего воображения неуемный автор романа. Теперь оный автор, затаив дыхание, слушал трагическую декламацию девицы Жолдиной, мимолётно поражаясь буйству собственной фантазии.
Когда признания лиходея, покончив с грабежами и разбоем, дошли до поджога и разорения восемнадцати курятников, не выдержал даже видавший виды N-ский прокурор.
"- Ужасные вещи творил сей разбойник и изувер! – воскликнул бесстрашный прокурор, чьё лицо выражало непрерывную муку. – Невозможно предаваться подобным злодеяниям, пребывая в здравой памяти и твёрдом уме! Место ему даже не в тюрьме, но в самой крепкой палате приюта для безумцев, на самой толстой цепи, что только смогут для него найти! Потому прошу вас, благородный господин фон Штофф, без промедлений и волокиты оформить все надлежащие бумаги, которые я подпишу сей же час, как только они попадут ко мне на стол!"
-  Какой… Какой исключительный негодяй! – прочувствованно воскликнула мадемуазель Жолдина.  – Алексей Егорыч, да вы просто сам себя превзошли! И приключения у вас – просто страсть, и любовь такая, что аж сердце замирает!  А уж негодяй какой негодяйский вышел, ну просто жутко становится! А вы придумали уже, как теперь барышню от него освободить?
- Разумеется, - снисходительно успокоил ее автор. Лиза одарила его восхищенным взглядом и вернулась к чтению:
"Якоб фон Штофф круто развернулся к омываемому ветром и дождём окну, всей спиной выражая исключительное презрение и негодование в сторону преступного графа Рыгайлова. Разумеется, вызывающее содрогание венчание, в которое этот низкий и насквозь аморальный тип втянул самое чистое и прекрасное на свете создание, нельзя было считать законным. Первый же строгий, но справедливый суд освободит госпожу Морозову от её омерзительного брака… но более всего на свете доблестному сыщику сейчас хотелось выхватить все свои пять револьверов и освободить Аврору Романовну прямо здесь и сейчас! Ибо несмотря на все посулы и угрозы, проклятый лиходей не желал отказываться от своих безумных притязаний на дочь своего врага!
    - Ну, сам он этого точно не сделает, сеньор Джакопо, - раздался за его спиной знакомый голос, вовсе не похожий на графа Рыгайлова. – Но это с превеликим, превеликим удовольствием сделаю я!
    Потеряв дар речи, великий сыщик развернулся, и как громом пораженный уставился в красные глаза графа Рыгайлова, которые стремительно теряли свою адскую красноту, и сквозь которые на сыщика глядела весьма ему знакомая ухмылка.
   
    - Говорил ли я вам, сеньор, что дух способен вселиться не только в тело медиума, но и в тело безумца? – спросил граф Рыгайлов голосом давно покойного итальянского спирита. – На счастье, появление синьоры contessa, от которой он столь долго и успешно скрывался, привело голову этого furioso в должное состояние, коим я смог, наконец, воспользоваться. Эта внушающая трепет дама действительно его жена, и я помогу, помогу вам найти доказательства этому факту! Так что вам не о чем беспокоиться, сеньор сыщик – ни вам, ни прекрасной сеньорите Ауроре! Я намерен составить компанию господину Рыгайлову в pazza casa и проследить, дабы он оттуда никогда не вышел. Пускай, пускай пострадает!
    Донельзя ошеломлённый и потрясённый Якоб фон Штофф пытался что-то сказать, но Пьетро Джованни лишь пренебрежительно махнул рукой графа Рыгайлова.
    - Пустое, сеньор! Не забывайте, я бессмертный дух. У меня впереди вечность, потому я свободно могу отвлечься от изучений астрала изнутри и провести пять, десять или  двадцать лет в сумасшедшем доме!"

- Жалко Петра Ивановича-то, - внезапно шмыгнула носом Лиза. – Очень душевный человек был. Такой чуткий, такой добрый, веселый… А вы его – в сумасшедший дом! И барышню без дядюшки оставили! –  и Лизавета Тихоновна покосилась на Ребушинского неодобрительно. Тот сокрушенно развел пухлыми руками, всем своим видом давая понять привередливой читательнице, что он бы и рад что-то изменить, но против сюжета не попрёшь, и истинное искусство требует жертв.
На самом же деле Алексей Егорыч  не без основания полагал, что, коли Петр Иванович Миронов не высказал возражений относительно всех своих прежних приключений в роли призрака итальянского спирита, то и пребывание в приюте для умалишенных в теле графа Рыгайлова он как-нибудь переживёт. Что сумасшедший дом, что астрал – не всё ли едино? И без того его перо превратило затонского бездельника-выпивоху в существо почти всемогущее. Бессмертный дух, знаток тайных ритуалов, Великий Магистр Египетского Круга! Будет он еще жаловаться!
"- Сеньор медиум, раз уж вы теперь пребываете, так сказать, в самом средоточии мрачных тайн преступного графа Рыгайлова, не откроете ли вы мне одну из них? За что он столь жестоко и беспощадно мстил господину Морозову? – спросил героический сыщик
    - О, - усмехнулся его трансцедентальный собеседник. – Ну, это воистину занимательная история, сеньор poliziotto, достойная комедии del arte. Много, много лет назад двое славных bambini, отпрыски знатных и родовитых фамилий, сели играть в карты. А на кону стояло право посвататься к богатой и знатной наследнице еще более прославленного рода, точно так!
    - И граф Рыгайлов проиграл? – ошеломлённо спросил великий сыщик. Итальянский спирит весело оскалил зубы сквозь черную графскую бороду.
    - О нет, нет, сеньор сыщик! Благодаря некоторой ловкости рук нынешнего графа Морозова, граф Рыгайлов выиграл! Но именно этого он и не смог впоследствии простить!
    И взглядом воистину коварным дух указал изумлённому сыщику на окно, за которым с видом непреклонным и решительным, маячило впечатляющее фигурище истинной графини Рыгайловой."

   
- Как хорошо! – мечтательно выдохнула Лиза со счастливой улыбкой на лице. – И барышня теперь свободна, значит? И женой графа этого, одичалого, она, выходит, никогда не была?
- Свободна, -  самодовольно подтвердил автор. Лизавета Тихоновна внезапно хихикнула.
- А батюшка-то у барышни непрост, однако. Это же он нарочно ту богатую невесту в карты проиграл?
- Ну-у… Он очень хотел проиграть, - пустился в туманные объяснения автор. – А соперник его, наоборот, очень хотел выиграть. Приданное там было большое, а в лицо он её не знал. Словом, каждый получил, что хотел!
Эпизод и впрямь вызывал у него некоторые сомнения. Сейчас, после вдохновенного зачитывания Лизаветой Тихоновной, он и в голове самого писателя звучал как-то иначе, чем при написании, демонстрируя графа Морозова не с самой лучшей стороны. А ну, как данный отрывок окажется-таки последней каплей в чаше терпения настоящего батюшки настоящей прекрасной спиритки?
Образ разъярённого адвоката Миронова, как живой, всплыл в воображении литератора, заставив того нервно утереть пот со лба. Правда, по сию пору Виктор Иванович начисто игнорировавал как самого Ребушинского, так и его творения, но не знать о них он просто не мог! Не сам прочтёт, так доброжелатели расскажут, в этом хорошо знающий затонскую публику Ребушинский почти не сомневался. Может, вычеркнуть весь этот отрывок к чертям? Пусть читатели сами гадают, из-за чего и когда поссорились сиятельные графья!
Хотя, если добавить к данному эпизоду уточнение, что мол, молодой граф Морозов пошёл на сей неблаговидный шаг, потому как был без памяти влюблён в некую бедную, но прекрасную девицу, впоследствии и ставшую его графиней… Да,  так пожалуй будет лучше! Марии Тимофеевне, супруге адвоката Миронова, такой поворот уж точно должен понравиться.
Так и не придя к окончательному решению, Ребушинский положил себе серьёзно этот вопрос обдумать и снова повернулся к мадемуазель Жолдиной, которая дрожащим от чувств голосом, в тонах самых возвышенных, зачитывала воистину душещипательную сцену встречи сыщика и медиума.
"- А те несчастные духи? Это граф убил их? – тихо спросила Аврора Романовна. Якоб фон Штофф горько вздохнул.
    - Да, фройляйн. Ваши дамы в голубых цветах… Получив приданное своей жены, Спиридон Рыгайлов  сбежал от нее в густые  и дикие тропические дебри, где вновь вступил в брак, самочинный и беззаконный. Но тогда он еще не имел преступных намерений убивать своих несчастных жён. Всю жизнь граф прожил в страхе перед своей первой женой, от которой он мечтал избавиться, ведь снова и снова она находила его в пущах и джунглях, в которых он скрывался. Овладев тайной приручения ядовитого и злобного куста-людоеда, граф принялся ставить ловушки на свою старую жену – но попадалась каждый раз новая. Но теперь все кончено. Безумный  граф навсегда заперт в мрачной юдоли скорби, именуемой сумасшедшим домом, а документы из графского тайника подтвердили, что его жена – именно его жена! Весь тот ужас и кошмар, что пережили вы в церкви отца Онуфрия, был не более, чем дурным сном, и вы  свободны!
    - О! – выдохнула избыток чувств Аврора Романовна, по лицу которой бурным ручьём текли слёзы радости. – Как же это прекрасно – не быть ничьей женой!
    Лицо великого сыщика при этих словах в единый миг вновь превратилось в гранитный пень, замороженный во льдах Австралии.
    - Я рад за вас, фройляйн. Наслаждайтесь! - пробормотал он сквозь стиснутые зубы и резко повернулся, намереваясь уйти, но тут нежная ладошка прекрасной спиритки легла ему на руку, отрезая пути к отступлению.
    - Я… Я имела в виду только и исключительно графа Рыгайлова, - робко пролепетала она, устремив на доблестного сыщика свои бездонные синие глаза.
    Позабыв все, что он так долго и мучительно хотел сказать, но не в силах более сдерживать мужественной души своей прекрасные порывы, героический сыщик рванулся к прекрасной спиритке, и выпалил длинную фразу по-басконски."

На этом месте Лиза вдруг запнулась и напряженно уставилась в книгу, морща лоб.
- Что же ты? – поторопил её увлечённый слушатель. – Ты читай, Лиза, читай.
- Не могу я этого прочитать! – мученически выдохнула Лизавета Тихоновна, опуская книгу. – Тут, Алексей Егорович, я и глаза то чуть не сломала, на словах этих, басконских, а чтоб это вслух произнести, так и вовсе язык на три узла завязать нужно! И не понятно, то ли он ей в любви признается, то ли дьявола вызывает!
- Да, это я как-то и не подумал, - озадаченно пробормотал литератор, забирая у читательницы рукопись. Вытащив из жилетного кармана чернильный карандаш, он старательно его послюнил и решительно вымарал из текста неудобопроизносимую речь сыщика.
– Обойдемся и без басконского! – заявил он, возвращая рукопись мадемуазель Жолдиной. – Пусть на нас работает читательское воображение! Дальше, Лиза, давай дальше!
- Не нужно читательского воображения! – воскликнула Лизавета Тихоновна. – Нужно, чтобы всё честь по чести! Пусть сам говорит, только не по-басконски, а по-человечески! Люблю, мол, вас, любезная Аврора Романовна, больше жизни и смерти! Прошу стать моей женой! И слова чтобы красивые! Алексей Егорыч, ну вы же такой талантливый! Вот и напишите так, так… Так, чтобы душа развернулась!
Сунув рукопись обратно творцу, девица Жолдина теперь умоляюще смотрела на него, прижав руки к груди. Ребушинский озадаченно почесал затылок кончиком карандаша.
- И на колени пусть падёт! – взволнованно продолжала Лиза. – Он же такой душевный, ваш сыщик, что же он, не знает, что предложение делают, стоя на коленях? Во всех романах так пишут! Неправильно это, Алексей Егорович! Перед пальмой падал, а барышня чем хуже?
- Ну… не знаю, - растерянно пробормотал Ребушинский, лихорадочно обшаривая глазами оставшийся кусок текста в напрасной надежде обнаружить там коленопреклонённого героя. – Может, у него нога болит?
- Граф Рыгайлов укусил? – забеспокоилась Лиза. – Всё равно, в такой момент ничего болеть не должно! Такая любовь, как у вас, она любые раны исцеляет, вам ли не знать, Алексей Егорович! Так что пусть встаёт на колени! А дальше сделаем так!
С этими словами Лизавета Тихоновна порывисто вскочила со стула, и, прижимая руку к сердцу и возведя очи горе, торжественно произнесла:
     "Горячие волны страсти били его со всех сторон, и не в силах устоять перед ними, доблестный Якоб фон Штофф упал на колени перед прекрасной спириткой.
    - Драгоценная моя Аврора Романовна! – воскликнул он пылко. - Вы - моя жизнь и смерть! Лишите меня вас, и нанесете мне безжалостный удар в самую сердцевину моего бесстрашного сердца! Я готов денно и нощно биться за вашу любовь, дабы отвоевать вас у этого безжалостного мира! Я не могу уже более рыдать от безответной страсти и кричать от тоски! Мы должны быть вместе!
    Синие глаза Авроры Романовны, переполненные восхитительной мыслью, что сердце этого благородного человека принадлежит только ей, трепеща, замерли на героическом лице сыщика, сплошь покрытом следами слёз и одиночества. И эти глаза в единый миг сказали мужественному фон Штоффу всё, что были не в силах вымолвить её коралловые уста, в замешательстве прошептавшие лишь:
    - Милый Якоб…
    Великий сыщик медленно, точно во сне, поднялся на ноги. Их взгляды сплелись и, казалось, теперь уже ничто и никогда не сможет разорвать эту наипрочнейшую пылающую нить, накрепко связавшую две наиблагороднейшие души. Их губы порхнули навстречу друг другу, и нежный поцелуй охватил и потряс оба их существа, заставляя чувствовать, что сама любовь соединяет их двоих, и что смерть не властна над ними более!"

   
Карандаш так и летал по бумаге, пока затонский литератор лихорадочно записывал все, что столь вдохновенно надиктовывала ему Муза в лице Лизаветы Тихоновны. Финальная сцена получалась прямо-таки архивозвышенной; у автора не было ни малейшего сомнения, что только ради неё затонцы раскупят весь тираж его очередного творения.
- Конец! – бодро провозгласил Ребушинский, ставя жирную точку. Девица Жолдина, вынырнув из своих грёз, оглянулась на него растерянно.
- Как конец? А… А свадьба как же, Алексей Егорович? Свадьбы не будет?
- Ну, не все сразу, Лизавета Тихоновна, - заметил тот, деловито складывая листы рукописи. – Первый поцелуй, вот он, был. Потом еще помолвка. Да и других дел полно, происшествия, преступления, трупы там всякие. Так что еще книжки две-три… четыре… А сейчас давайте лучше чай пить!
Лизавета Тихоновна промолчала, с несколько поникшим видом глядя на воодушевлённого творца. При виде заметного огорчения на лице девицы Жолдиной, Ребушинский почувствовал себя несколько неуютно. Надо бы отблагодарить читательницу за столь деятельное участие в рождении душещипательного окончания его последнего шедевра!
- Мадемуазель, я вам обещаю - вы непременно будете первой, кто о сей свадьбе прочтёт! – клятвенно заверил он свою расстроенную визави. - Во всех душераздирающих подробностях!
Но Лизавету Тихоновну это известие почему-то не обрадовало. Хотя, казалось бы, один тот факт, что Великий Сыщик и Прекрасная Спиритка наконец-то обрели друг друга, должен был привести самую преданную читательницу «Штольманиады» в состояние близкое к эйфорическому. Ох уж эти женщины!
Лиза, с тяжким вздохом опустившись на стул, лишь молча глядела на то, как он складывает бумаги. Наконец, точно собравшись с духом, она произнесла тоном самым трагическим, но твердо:
- Не прочту, Алексей Егорович! Не судьба мне! Я… Я вам сразу сказать хотела. Уезжаю я, господин писатель. Завтра! Навсегда!
Ребушинский на миг замер, глядя на свою читательницу, чьи глаза уже наполнялись самыми настоящими слезами.
- Я билет свой сдаю, уже в полиции договорилась, - тихо, но по-прежнему твердо проговорила Лиза. – И уезжаю. Алексей Егорович, я… Я ведь вам так благодарна! Вы со своими книжками… Вы же мне просто душу перевернули! Я ведь и не знала, что она у меня есть, душа-то! А тут вы, и книжки ваши, и как мы с вами их читали, вдвоём… Я вдруг поняла, что я… Я ведь тоже человек, Алексей Егорович! Потому и уйду! Пока дышу, пока живая! Не живут ведь долго в борделе, Алексей Егорович! Так неужели мне на всём белом свете не найдется иной судьбы? Да я за своей судьбой хоть на самый край света пойду, Алексей Егорович! Мне уже ничего не страшно! Я уже давно собиралась. Вас вот думала дождаться.
Алексей Егорович судорожно сглотнул. В глазах девицы Жолдиной было что-то такое, что не оставляло сомнений – ведь пойдет. Пойдет искать свою судьбу на край света, пойдёт и… пропадет. И некому будет, смеясь и плача, читать его Ребушинского, творения и давать ему неожиданные, но такие небесполезные советы.
Ведь, если вдуматься, и на первый, и на второй бой с господином Мухиным, закончившийся столь сокрушительным поражением последнего, его тоже толкнули слова Лизы. Девица Жолдина, в отличие от многих, никогда не сомневалась, как в его талантах, так и в его высоком предназначении…
- Не нужно Лиза! – взмолился он неожиданно для самого себя. Брови Лизаветы Тихоновны строго сдвинулись.
- А что нужно? – сурово спросила она. – Рано или поздно в здешних каморках от дурной болезни кончиться? А вы в своём «Телеграфе» заметочку тиснете, что преставилась, мол, на днях бордельная девица Лизавета Жолдина, о чём с прискорбием сообщаем, помолитесь о грешной душе?
- Да нет же, Лиза! - воскликнул Ребушинский, с ужасом понимая, что мысли и чувства его путаются не хуже, чем у его героя. – На край света не нужно!
Видно, в этот миг на лице несчастного затонского литератора отразилось всё, что не мог высказать его так хорошо подвешенный язык. Глаза у девицы Жолдиной стали как две плошки, он отступила на шаг и прижала руки ко рту, охваченная небывалым смятением.
- Вы… Вы что, Алексей Егорович! – прошептала она срывающимся голосом. – Вы… Да что вы удумали! Я же… У меня же желтый билет! Да я… Алексей Егорович, миленький вы мой! Я же вам всю жизнь испорчу!
На душе у Ребушинского внезапно стало легко и просто. Поскольку Лиза с недопустимой, прямо-таки вульгарной откровенностью выразила то, что он хотел сказать и никак не мог найти нужных слов.
- Никак не испортите, Лизавета Тихоновна! – произнёс он, всё ж таки слегка заикаясь от внезапно переполнившего его волнения. – Поскольку еще ни одному творцу не испортила жизнь встреча с его Музой! Лиза, так согласна ли ты… остаться?
Глаза Лизаветы Тихоновны расширились уж вовсе невообразимо.
- Алексей Егорович, миленький… Дорогой вы мой… Хороший… - пробормотала она, то краснея, то бледнея. – Как же можно? Я же из борделя!
- А кто сказал, что нельзя! – воскликнул писатель, хватая свою Музу за ручку, которая тотчас судорожно сжалась. – Я ведь тоже не героический сыщик. Гляньте вон – старый, толстый… и на носу бородавка, вот!
Лиза неуверенно хихикнула.
- Скажете тоже, Алексей Егорович! Да что мне ваши бородавки! Вы же самый… Самый… А что до героического сыщика – так ведь это вы его придумали, а не он вас! Значит, вы всяко лучше будете!
   
В этот вечер на продавленном диване в захламлённой и неуютной комнате, где пахло клопами и кошками, сидели двое совершенно непохожих людей – писатель и его муза. Сидели, держась за руки и счастливо и бессмысленно смеясь.
   
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/36188.jpg
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/84536.jpg
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png 
     
Содержание                  Следующая глава

+8

3

Ох, не выразить, как я за всех рада: и за поцеловавшихся, наконец, сыщика и медиума, и за жителей Затонска, дождавшихся такого счастья, и, разумеется, за господина Ребушинского и Лизоньку.
А еще мне в свете последней главы "Провинциального детектива" не дает покоя мысль о том, что уж Яков Платонович найдет, что сказать дядюшке на счет его попадания в сумасшедший дом. Наконец-то свершится Страшная Месть!)))))

Отредактировано Лада Антонова (04.09.2017 22:50)

0

4

Как хорошо!!! Пусть так и будет - каждому своя муза, и свое счастье. Надеюсь, господина Ребушинского хватит еще на несколько книжек! Цветок-людоед - это просто шедевр!

0

5

Ого! Эпично получилось! И благодаря Лизавете Тихоновне, наконец-то, появилась романтическая сцена в эпосе Рябушинского. Представляю как она развернётся, когда будет помогать ему писать новый роман. И хочется чтобы у неё все наладилось. Все-таки обаятельный персонаж.

0

6

Да тут, что ни строчка, то - шедевр! Не только цветок-людоед))) Можно на цитаты разбирать. Не прогадаешь. Спасибо автору за настроение. И за Музу в лице Лизаветы Тихоновны, Потому, как у любого мужчины обязательно должна быть его Муза, его вдохновительница. И не важно какая и откуда. Главное, что бы верила в него безусловно. "Девица Жолдина, в отличие от многих, никогда не сомневалась, как в его талантах, так и в его высоком предназначении…" это же так просто... Но и так сложно. Просто НИКОГДА не сомневаться в мужчине и верить в него БЕЗУСЛОВНО. Ведь это, наверное, то самое главное и единственное, что им, мужчинам, от нас, женщин нужно. Спасибо, Оленька за столь высокую философию, доведенную до нас с таким юмором, с такой легкостью и с такой нежностью к героям. Одно сплошное удовольствие! Пойду с начала читать))

0

7

Памятуя опыт знакомства с предыдущими частями, в этот раз я читала ночью, закрывшись в комнате.
И это было чрезвычайно мудрым решением!   
Хищный фикус, лекарство "от всего и везде", ружье в кармане и все остальное - не устану говорить спасибо за этот неиссякаемый поток перлов!  :D

Признаться, в лирическую историю Ребушинского с кем бы то ни было мне пока упорно не верится.
А вот за Лизу с ее решением изменить жизнь хочется порадоваться и пожелать удачи.

+1

8

Нету, нету достойных слов!
Никто не может прочесть эту повесть, не дрогнув хоть одной ланитой и не пролив наипрозрачнейших слез восторга, который охватывает и потрясает всякого читающего!
В самую сердцевину сердца, можно сказать!
А каковы персонажи Игнатов и легко так обозначенный Яковлев!
По чести пора Ребушинскому брать девицу Жолдину в соавторы, как бы там счастливо личная их жизнь ни сложилась. Сомневаюсь, решится ли )))

0

9

Musician написал(а):

Признаться, в лирическую историю Ребушинского с кем бы то ни было мне пока упорно не верится.

Признаться, мне и самой не верится))) Скорее всего, его желание её удержать насквозь эгоистично. Он вообще невероятно самовлюблённый тип. Вряд ли он в ней особо видит человека, но что-то всё-таки видит. Ибо больше никто не смотрит на него такими глазами. Словно на икону. Для остальных девиц Заведения он хоть и почётный, но клиент. Для прочего женского пола... ладно, не будем об этом))) И только для Лизы он - великий автор, подаривший ей сказку.
А что до Лизы... мой бог, какие только типы к ней не ходили. И всё за другим. И только один читает вместе с ней книжки и пьет чай.

+2

10

Очень очень понравилось! В некоторых местах даже было страшно и я их пропускала, все думала останется ли в живых г-н Штоль и как могла Аврора Р повенчаться с другим. Очень переживательно....

0

11

Высеченный из гранита древний пень-это сильно!Нет.если это последний роман господина Рябушинского,то я как истинная жительница Затонска, начну задумываться о цветах дикой мести,без лопаты.Жить как прежде,не ожидая продолжения,уже невозможно. А если серьезно,изумительно! Браво автор!

+1

12

Монолог Лизы вообще шедевр, так и хочется сказать вслед за классиком- верю!а "мчится прочь, как заяц на курьерском поезде"!- классно,  а эта фразочка- поздно, я жена графа как его там! Я вообще поверила, жуть просто. Не одна Лизавета Тихоновна замерла в этом места.Да! Не зря Вы долго молчали-шедевр. Теперь надо успокоится и просто перечитать.

0

13

Маразм крепчал и танки наши быстры! Долго смеялся, а это полезно. Спасибо. В особенности за графа Рыгайлова. Прямо-таки увидел его в новом свете (не в географическом плане, как Вы понимаете). А продолжаться будет?

+1

14

язычник написал(а):

Маразм крепчал и танки наши быстры! Долго смеялся, а это полезно. Спасибо. В особенности за графа Рыгайлова.

Приятно слышать 8-) 

язычник написал(а):

А продолжаться будет?

Да, следующая глава сейчас в процессе написания.

+1

15

http://s8.uploads.ru/t/Sn072.jpg
Очередной подарок от Татьяны. Выкладывается с согласия автора. Вскорости обещана Елизавета Тихоновна. Муза! Ждем. А пока, Наслаждайтесь.

Отредактировано Селена Цукерман (09.11.2017 16:35)

+4


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 06 Глава шестая . "Сыщикъ и медиумъ: дикие цветы мести"