Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » "Сердце Шивы" » Затонский цирк


Затонский цирк

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/77452.png
Затонский цирк
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/37659.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/87163.png
 
Уставшие рикши не очень бодро домчали их полуночными кварталами европейской Калькутты до гостиницы, где русские квартировали. Впрочем, и спешить ведь было некуда – разве что в постель. Однако вместо постели в номере Штольманов начался «военный совет в Филях». С плавным превращением в цирк. Очень не к месту и не ко времени, но поделать с этим Яков Платонович всё равно ничего не мог. Хотя мог бы и предвидеть, зная нрав Мироновых.
Были, конечно, на свете и другие Мироновы – спокойные и респектабельные, но те остались в Затонске, и, кстати, терпеть его не могли. В отличие от этих – буйных и авантюрных.

Вот кто бы ему сказал, что он будет являть собой образец благоразумия, стоя на пути уже совершенного сумасшествия – посмеялся бы тому шутнику в лицо. Это он-то, прославившийся на весь Петербург своими гусарскими выходками! Неисповедимы пути Господни! Что-то больно часто ему это стало приходить на ум.
Или так: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

Мудрецам не снилось, что едва войдя в номер, Анна обернётся, пылая энтузиазмом:
- Дядя, ты должен мне помочь!
Штольман только успел поймать её за руку. Кажется, вопрошать духов она намеревалась немедленно.
- Анна Викторовна, куда вы?
Анна изумлённо уставилась на него, словно он не понимал каких-то очевидных вещей.
Яков добавил металла в голос:
- Мне бы хотелось знать, что именно вы собираетесь делать. И где именно?
Анна посмотрела на него немного обиженно, надула губы. И захлопала своими огромными глазищами. Не мог он видеть её обиду, и так слишком часто обижал.
- Ночь на дворе, - заметно сбавив тон, произнёс Штольман. И вздохнул про себя.
Она мгновенно оценила обстановку. Ей всегда удавалось парой слов или жестов превратить матёрого волкодава, уже ощерившего клыки, в ласкового щенка, готового подставить пузо, чтобы его почесали.
Подошла и молча обняла его, на несколько мгновений приникнув щекой к плечу.
«А вот это ошибка, Анна Викторовна! Я же чувствую, как вас трясёт».
Он успел поймать жену за талию прежде, чем она рванулась вон – напряжённая, как лук.
Всё ясно! Бежать, искать, ловить! И находить… преимущественно, неприятности на свою голову.
На его голову, если уж точнее!
- Куда? – невинно спросил Штольман, не выпуская Анну из объятий.
- Ну, Яков Платонович! Мы же берёмся за это дело?

Глазки горят, щёчки пунцовые. От утреннего недомогания – ни следа. Уголовное расследование как процедура для поправки здоровья? Новое слово в медицине. Надо будет Милцу об этом написать.

- А кто так решил?
- А разве нет? – Анна искренне удивилась. – Яков Платонович, но вы же сразу согласились. Вы даже архивные материалы по делу запросить успели. – теперь в голосе жены прорезались явные нотки сарказма.
Надо было признавать своё полное поражение. Или объясняться.
- Анна Викторовна, похоже, вы прослушали, что именно я сказал.
- Вы сказали, что мы посоветуемся. Ну, вот мы и советуемся! – и выражение на лице уже совсем победительное.
Так. Сменим тактику!

Яков сел, не выпуская руку жены, и потянул её к себе. Деваться ей в таком положении было некуда – только к нему на колени. А он немедленно обхватил её обеими руками, заключая в кольцо объятий. Сразу не вырвется, а там…
Так, а теперь объясняем. Тихо-тихо, чтобы иметь основания слегка касаться губами её волос:
- Аня, я согласился бы, будь я по-прежнему один. Но теперь я не один…
Избранная тактика имела свои недостатки. Яков резко и шумно выдохнул.

А тут ещё и Пётр Иванович – стоит у двери и откровенно наслаждается моментом. И, кажется, Карим в дверях нарисовался – полусонный, но довольный зрелищем. Он всегда любил, когда шумно и весело.
Штольман глубоко вздохнул и выпустил жену из объятий.
Анна Викторовна, слава тебе боже, умела быть милосердной. Не стала ни смеяться, ни провоцировать. Отошла подальше и только потом обернулась, подарив ему лучезарную улыбку:
- Но ведь нас теперь много! Чего нам бояться? Карим – прекрасный стрелок, дядя и стреляет, и ножи мечет. Вы, Яков Платонович, вообще умеете всё на свете! И даже меня уже стрелять научили. Сами говорили, что теперь мы всегда вместе!

И мордашка - ярче солнца в вешний день. Замужняя дама, медиум? Полноте! Гимназистка на выпуске. А то и младше. Когда Аню одолевал охотничий азарт, она вновь становилась ребёнком. Очаровательным ребёнком, в которого он влюбился, едва увидев это неуёмное, сияющее, пушистое чудо.
Вот за какие грехи ему это всё?

Штольман почувствовал, что непослушные губы предательски дрогнули, готовые расплыться в улыбке.
- Ну, да. Затонский цирк на гастролях. В программе – вызов духов, метание ножей, хождение на голове. И эскапизм - выпутывание из немыслимых ситуаций, в которые мы сами попадём по собственной глупости. Анна Викторовна, я ничего не забыл?
И лично он, Штольман, в этом цирке – импресарио. И в придачу – главный клоун!

Кажется, он перегнул палку – Анна снова надулась. Не настолько, чтобы рассердиться на него уж совсем всерьёз, но где-то близко к этому.
- Ну, мы же не можем всё это оставить так? Эти т’аги людей убивают, камень надо найти и в храм доставить, чтобы больше никто не погиб. Вы же сами уже приняли решение, только упрямитесь почему-то!
Кажется, Анна Викторовна очень неплохо изучила его. И спорить дальше бесполезно, потому что она сказала истинную правду.
- Аня, даже если я согласился, это не значит, что мы прямо сейчас помчимся куда-то – искать и расследовать. Тебе с утра нездоровилось.
Анна нетерпеливо тряхнула головой. Причёска растрепалась, пушистые локоны манили заправить их за ушко.
- Да всё уже прошло давно!
- Слава богу!
Она снова просияла улыбкой:
- Так мы берёмся?
- С одним условием.

Рядом с её брызжущей энтузиазмом юностью Штольман сам себе иногда казался столетним скрипучим дубом. Тем самым, из Толстого – отрицавшим и жизнь, и весну, и любовь. Хотя в иных обстоятельствах и рядом с иными людьми выглядел вполне себе жизнелюбом и даже повесою. Но до Анны Викторовны ему было во всех отношениях далеко.
- Аня, моё условие: отныне ты вызываешь своих духов только в моём присутствии.
- Ну, Я-аков Платонович!
Почему-то она не любила это делать, когда он был рядом.
- Только не говорите мне, что рядом со мной они к вам не приходят. Я был свидетелем ваших подвигов много раз. И князь с Магистром меня не больно-то смущались.

Зато вдруг засмущалась сама Анна Викторовна. Зарделась, как маков цвет, и даже прикоснулась к щеке тыльной стороной ладони. Как у неё всё это выходило непосредственно и мило – совершенно невинное кокетство, о котором сама она и не догадывалась, похоже.
Пётр Иванович решил напомнить о своём присутствии и вмешаться в спор:
- Яков Платонович, вы должны понимать, что тонкие вибрации астрала…
Под его ироническим взглядом лекция о тонких вибрациях астрала замерла на полуслове. Астрал Штольмана не интересовал, его интересовало, что скажет Анна.
Анна же непонятно потупилась и явно не знала, как подступить к делу. Это интриговало.
- Понимаете, это связано с тем, что я чувствую, когда духи приходят… - с запинкой начала она. – Я не знаю, как это объяснить, чтобы вы поняли. Вы же в них не верите! – и снова взгляд в лицо с надеждой - вдруг он каким-то чудом уверовал.
Убедившись, что его физиономия искренней верой не пылает, кажется, расстроилась. Ну, что поделать? Он даже не представляет, как мог бы выглядеть в религиозном экстазе. Что-то немыслимое, не предусмотренное его внутренним устройством. И наружным тоже.
- И что же вы чувствуете, Анна Викторовна? – осторожно спросил Штольман, боясь спугнуть откровенность, если, не дай бог, в голосе просочится ирония.
- Холодно. Темно. Словно сквозняк, даже свечи гаснут. По спине мурашки, и всё сжимается внутри. Это страшно немного, но я уже привыкла. – она внезапно подняла глаза и огорошила его откровенностью. – А рядом с вами, Яков Платонович, мне всегда тепло!

И снова зарделась.
И он тоже.

Что за проклятье – быть женатыми уже два года, и всё равно краснеть, как два гимназиста, играющих в гляделки! И это в Индии, где что ни изображение – откровенный «жексурын», не говоря об искусстве плотской любви, возведённом здесь в ранг одного из местных культов.

Пётр Иванович многозначительно кашлянул, возвращая их к действительности. Штольман поймал себя на том, что за это время успел расплыться в совершенно кретинической улыбке.
Анна Викторовна уже стояла рядом, держала его за руку и преданно заглядывала в глаза.

Так, теперь он точно знает, что делают сирены. И что одним воском в уши тут не обойдёшься, надо с глазами тоже что-то делать. Но если он закроет глаза, она немедленно сбежит!
Чего, собственно, и добивается – со всем женским коварством.
- Нет, - решительно сказал он. – Духам придётся привыкнуть являться вам в тепле и уюте, или пусть убираются совсем. А теперь спать, Анна Викторовна!

Кажется, он её всё-таки расстроил. Анна отвернулась, больше не споря, ушла в спальню.
Пётр Иванович оценил обстановку, развернулся и подтолкнул непонятливого Карима к выходу. До Штольмана долетел разочарованный шёпот:
- Анна-бахсы сегодня духов не зови?
- Нет, ты же видишь. Цербер не дремлет!

Цербер, значит? Пёс с тремя головами. Три пары глаз – в случае с Анной этого мало. Да он в стоглазого Аргуса готов превратиться, чтобы её уберечь! Потому что инстинкта самосохранения барышня Миронова лишена от рождения напрочь. И даже став госпожой Штольман его не приобрела. А уследить за ней не могли ни папа с мамой, ни всё Затонское управление полиции. Ни даже тётя Липа, хотя у той шансы были наибольшие.

Шутки шутками, а лезть в это дело с душителями и проклятыми камнями с его стороны было верхом безрассудства. Чего только не навидался следователь Штольман за свою карьеру, но увиденное на фото в доме губернатора перед глазами стояло до сих пор. И вот чтобы Аня всё это увидела? Да еще если его не будет рядом, только шалопай-дядюшка или суеверный Карим.

Была и иная причина для беспокойства: гнетущая и восхитительная одновременно. Такая, что больше всего на свете Яков Платонович хотел бы сейчас мчаться на всех парусах в «кремовый город». Где их пока никто не ждёт, но где он обязан построить для неё дом.
Для них…

Аня, кажется, сама ещё не понимала, но он видел в жизни гораздо больше. А ей и посоветоваться здесь не с кем, рядом только трое мужчин – один непутёвее другого. Хорошо, если он ошибается. А если нет?
Нет, Анна Викторовна, обиды обидами, а своевольничать муж вам больше не даст. Не имеет права. И вы не имеете!
А тут ещё и духи эти. Ему категорически не хватало доктора Милца. И неизвестно, найдётся ли когда-то человек, которому он будет доверять так, как Александру Францевичу. Сколько времени потратил зря! А ведь мог давно попросить доктора понаблюдать, разобраться в том, какие физиологические последствия имели Анины контакты с духами.
Только кто он был тогда, чтобы в это вмешиваться? Посторонний человек, предосудительное знакомство, а с некоторых пор и вовсе – персона нон-грата.
Да, но Александр Францевич для Мироновых посторонним и нежелательным лицом не был. Мог бы и приглядеться, и посоветовать. Если бы сам Штольман вовремя сообразил, что все эти духи всерьёз, а не забавные причуды эксцентричной барышни.
И пребывание на Тибете ситуацию не очень прояснило. Существовали там какие-то практики, но Анна, познакомившись с ними, сама углубляться в них не захотела, а значит – так тому и быть.

И вот теперь проблема встала перед ним во всей своей красе. Духи духами, бог с ними! Теперь речь о другом… Интересно, у Ани хоть одна подружка была, с которой бы они просто болтали о своём, о женском? Кажется, Виктор Иванович вырастил любимую дочь, как мальчишку, о котором явно мечтал: фехтование, книги, приключения, вечная борьба за справедливость. И Марья Тимофеевна к этому ничего добавить не смогла. Результат восхитительный, конечно…

Из всех Аниных подруг за всё время в Затонске он видел только страшненькую убийцу Машу. Да вот Элис ещё: бедная, затравленная, психически нездоровая девочка младше себя самой на много лет. Кажется, это Анино свойство – покровительствовать всем, кто слабее. И в итоге – кто её подружки? Дядюшка Пётр Иванович. Коробейников. И самодовольный, слепой индюк–следователь. Теперь вот ещё и Карим. М-да!

Поговорить с ней? Как об этом говорят-то?
Тётя Липа ему нужна – вот кто! При всей кошмарности этой мысли.

Штольман нервно потёр ноющий затылок.
А, может, он ошибается? Прошло же всё, она сама сказала.

Вообразил себе невесть что, размечтался. Что он вообще знает об этом? Кроме нескольких подробностей, рассказанных когда-то его подружкой. Ей было восемнадцать, она была очаровательна. И он – двадцатидвухлетний романтичный обалдуй, не думавший о последствиях. Потом, правда, сразу свататься пошёл. И вот тогда ему доходчиво объяснили, что ни он сам, ни, тем более, его служба, приличной девушке даром не нужны. Ровно пятнадцать минут после отповеди её маменьки он надеялся, что Машино слово всё изменит. Но она сообщила ему, что уже нашла бабку. И что родители ничего не узнают. Простилась и чмокнула в щёку.
И он стал тем, кем стал. Ни кола, ни двора, ни семьи. "Фараон", картёжник, дуэлянт – никому не нужен, никому не должен. Так и жил до самого приезда в Затонск, где на него налетела на улице очаровательная «барышня на колёсиках»…

Ушла обиженная…
А он стоит истуканом, облокотившись на стол, предаётся фантазиям и думает, с чего это ему так не по себе. Да потому что башмак этот окаянный давно надо было снять, господин бывший надворный советник! И идти туда, где ждёт лучшая женщина во Вселенной!

Лучшая женщина во Вселенной лежала, отвернувшись от него. Когда он положил руку на хрупкое плечо, сдвигая бретельку лёгкой батистовой рубашки, до него донеслось непререкаемое:
- Господин Штольман, я устала и хочу спать!
Он вздохнул и убрал ладонь.
- Спокойной ночи, Анна Викторовна.
До хруста сжав зубы, сделал над собой усилие и закрыл глаза. Сейчас ему особенно остро хотелось обнять её, прижать к себе, завладеть и не отпускать как можно дольше. Доказать, что она принадлежит ему, что должна его слушаться во всём и всегда!

Яков дышал тяжело, стараясь совладать с собой. Он всю жизнь носил ледяную маску, чтобы прикрыть свой вулканический темперамент. Но были вещи, которые он никогда себе не позволил бы, просто потому, что они внушали ему отвращение. Заявлять сейчас свои права в его представлении граничило с насилием. Он был любим многими женщинами, но ни с одной из них не позволил себе грубости. Даже с Ниной, хотя той нравились жестокие игры. Но он так и не смог предложить ей ничего жёстче равнодушного хладнокровия, хотя она без конца провоцировала его, считая, что когда-то «фараон» не выдержит и покажет себя во всей красе.
Зачем сейчас он вспомнил о Нине? Было и прошло.

Анна, кажется, уснула – дышала глубоко и ровно. Он вновь открыл глаза, убедившись, что справился с собой. Не помешал бы ледяной душ, но ему не хотелось тревожить жену лишними движениями и звуками. К тому же, в этой стране нет ничего ледяного. Кроме вершин Гималаев, а они далеко.
Аня повернулась во сне, и непослушная бретелька всё же сползла с плеча. Каштановые пряди струились по подушке, манили зарыться в тёплый вьющийся шёлк лицом. Он мог смотреть на неё бесконечно. Полтора года только смотрел…

Рассвет добавил красок и деталей. Сквозь москитную сетку на окне просочилась прохладная струя воздуха, задув уже ненужный ночник. Яков осторожно, чтобы не разбудить, приподнял край простыни и набросил на обнажённое плечо жены. Она глубоко вздохнула, не просыпаясь, улыбнулась и пробормотала:
- Яшенька…
А потом потянулась к нему, уткнулась в грудь и задышала уже совсем умиротворённо.

Вот так. Днем он Яков, чаще даже Яков Платоныч. В минуты крайнего раздражения – господин Штольман. И лишь сейчас вдруг, совершенно неожиданно – Яшенька! Ни разу за два года он этого не слышал. А услышал – и сердце зашлось. Привыкнет ли он когда-нибудь, или так и будет замирать от восторга при каждом проблеске нежности, словно так и не поверил до сих пор, что может быть любим и счастлив?

Крепко прижал жену к себе, судорожно выдохнул, пережидая приступ сладкой боли. Анна вздрогнула и открыла глаза, чуть отстраняясь от него.
- Доброе утро, Анна Викторовна!
Она сонно улыбнулась ему, словно и не было никакой вечерней размолвки и этого гневного «господин Штольман».

Что ж, кажется, у него есть шанс просто и доходчиво объяснить ей, как он понимает «всегда вместе». Прежде чем она очертя голову ринется в  очередную авантюру.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/87163.png

Следующая глава        Содержание

+7

2

Вот, оказывается, в каких делах Штольману его зоркий взгляд и пытливый ум пригодились) Ну и опыт, конечно... Никуда ему от расследований не деться, тем более, таких личных. Это им ещё повезло, что так долго без пополнения. Очень интересно, при каких обстоятельствах ручной "цербер" возьмёт на себя роль "тёти Липы")))

+4

3

Уголовное расследование как способ поправления здоровья... :))) Не за грехи ему это всё, а как раз наоборот )))
И как хорошо снова оказаться здесь, где Анна-бахсы иногда может вызвать духов, и где столько всего впереди...   Чудесно.

+3


Вы здесь » Перекресток миров » "Сердце Шивы" » Затонский цирк