Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 07 Глава седьмая. "Сыщикъ и медиумъ: зловещая машина любви."


07 Глава седьмая. "Сыщикъ и медиумъ: зловещая машина любви."

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
"Сыщикъ и медиумъ: зловещая машина любви."
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/74535.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png
- Анечка!
Виктор Иванович Миронов вздрогнул, замедляя и без того неспешный шаг, и невольно оглянулся по сторонам.
- Анечка! Подожди же, внученька, сейчас помогу!
Нарядная барышня лет десяти с сосредоточенным видом пыталась вытащить санки из глубокого сугроба, а к ней, проваливаясь в снег по колено, спешил седой господин, неловко взмахивая руками и подметая сугробы полами бобровой шубы. Совместными усилиями вытянув санки на дорожку, дед и внучка заспешили назад, к сверкающей под зимним солнцем ледяной горке.
В этом году затонское купечество не иначе как решило перещеголять московское: на деньги коммерсантов городские власти возвели в парке катальную гору чуть ли не выше деревьев, широкую, крепкую, по всем правилам установленную на деревянных столбах. Санки, ледянки, просто лубки одни за другими слетали по зеркальной поверхности, неслись иной раз саженей пятьдесят, выкатываясь далеко за пределы расчищенной дорожки. Надо полагать, это случилось и с маленькой Анечкой.
Из аллеи вывалилась толпа ряженых в масках, в вывороченных наизнанку шубах, с ухватами и мётлами в руках, и тоже направилась к горке, вокруг которой шумел народ и откуда далеко по парку разносились смех и крики счастливых ездоков. В Затонске гуляли Святки.
Адвокат Миронов улыбнулся и продолжил путь. Много воды утекло с тех пор, когда он так же вот катал со святочных горок свою маленькую Анечку. Ну, даст Бог, может, придется еще внука покатать.  Или внуков. Поскольку Анна была уверена, что будет у них еще и дочь.
Да нет, не суждено такому случиться. Виктор Иванович тяжело вздохнул. Штольману обратный путь в Россию был навеки заказан, а одна, без мужа, Анна вряд ли захочет приехать. Затонск никогда не был ей сильно люб. Так что, если и придется им совместно встречать Рождество, то будет это в Париже, где таких вот ледяных горок и в помине нет.
   
Рождество 1889 года Виктор Иванович долго не мог вспоминать без содрогания. Дом Мироновых тогда был погружен в полный и казавшийся нескончаемым кошмар. Который начался в тот момент, когда в дверь вошла бледная, без кровинки в лице, Анна и с отсутствующим взглядом села на чемодан в прихожей.
Умирать будет, а не забудет ту страшную неделю, и свою любимую девочку, какой она в те дни была. Ни живая, ни мертвая. Он даже тогда еще какое-то время малодушно хотел себя убедить, что время лечит, что «и это пройдет». Семья Мироновых пыталась жить как обычно, пытались и Аню вовлечь в эту жизнь: готовились к Рождеству, наряжали ёлку, Маша что-то привычно щебетала о своих знакомых, о предстоящих приёмах, о каком-то, прости Господи, Сашеньке Вишневском.  Аня выслушивала всё это без возражений и даже отвечала, душой оставаясь где-то невероятно далеко и оттуда с отсутствующей улыбкой глядя на их беспомощную суету, и от этого её взгляда становилось совсем страшно.
В самый день Рождества Христова Анна словно бы ожила. С решительным лицом умчалась с утра в полицейский участок, вернулась в полдень и быстро исчезла вновь. Окончательно объявилась уже вечером и сразу поднялась в свою комнату. По-прежнему Аня ничего не говорила, но в глазах её, в лице, в единый миг повзрослевшем, была жизнь, и отец не рискнул уже ни о чём спрашивать, только молился про себя. Дочь приняла решение, и Виктор Иванович мог лишь молча ждать. И когда ранним утром Аня пришла к нему и сообщила, что уезжает в Петербург, возражать не стал. И расспрашивать не стал. Что-то такое было в глазах дочери, что сделало расспросы невозможными.
Как он прожил тот день, Виктор Иванович не помнил вовсе. Уже после Аниного отъезда вернулась домой Маша, спозаранку ушедшая к заутренней, кажется, был большой скандал… Всё стёрлось из памяти уже на следующий день, вытесненное ужасной новостью о смерти Штольмана.
Чего только он не передумал тогда, сидя в своём кабинете над рюмкой коньяка. Хоть и сказала ему Аня в ту безотрадную неделю, что духи её покинули, но всё равно одолевали сомнения – вдруг уже знает? И лезло в голову самое страшное. Потом вспоминал Виктор Иванович взгляд уезжавшей дочери: не прежней, весёлой и непоседливой девочки Ани, а взгляд взрослой женщины, сильной, решительной, - и гнал от себя прочь жуткие мысли, но отчаяние уходить не хотело, возвращаясь снова и снова.
Записка, писаная знакомым почерком, принесла облегчение, но ненадолго. Потом были похороны, неизвестно чьи, но от того не менее тягостные, потом начались визиты столичных чинов, расспросы о дочери, о Штольмане. Кошмар, начавшийся за неделю до Рождества, и не думал заканчиваться.
А к страху, к сомнениям добавлялся стыд. Когда еще на похоронах потянулись к нему люди со словами сочувствия и соболезнованиями, как к потерявшему близкого человека. Словно бы сыщик и впрямь был признанным женихом его дочери, членом их семьи, по коему положено скорбеть, а не персона нон грата, которому и от дома-то было отказано. И с новой силой мучила адвоката Миронова совесть. Он, всегда себя считавший любящим и понимающим отцом, оказался последним, кто принял любовь дочери, чувства к ней Штольмана. Весь город знал и принял, самые записные городские сплетники молчали, самые злые языки оказались бессильны перед светом этой любви, и только ему всё что-то застило глаза. Что?  Ответа Виктор Иванович не находил, отчего было еще горше.
Последующие два года адвокат Миронов каждый раз ожидал Рождества безо всякой радости. Хоть и приходили от дочери редкие весточки, говорившие о том, что всё у них с зятем благополучно, но аромат пахучих еловых ветвей неизменно приводил на память Аню: как сидела она здесь, в гостиной, с застывшей улыбкой, с мертвым взглядом. А от запаха ладана в церкви кружилась и начинала болеть голова, и мерещился гроб с наглухо заколоченной крышкой, и горестные лица тех, что тогда, на кладбище, подходили один за другим, дабы положить цветы на свежую могилу. Вот где люди, часто небогатые, их взяли посреди зимы, в декабре месяце? Однако несли и несли…
 
Но прошлой весной его испытание неизвестностью, наконец, закончилось. Он увидел и обнял дочь, встретился с зятем, взял на руки внука. Исчезли столько лет терзавшие его сомнения о судьбе Аннушки, о том, счастлива ли она. С легким сердцем Виктор Иванович покидал дом на Гран-Огюстен - может, поэтому, когда подошло нынешнее Рождество, оно уже не принесло с собой ставшей привычной боли. Адвокат Миронов с удивлением обнаружил, что способен, как и прочие его сограждане, встречать Новый Год без содрогания и даже ожидать от него чего-то хорошего.
Впрочем, хотя вид рождественской ели и перестал навевать на него мрачные воспоминания, домой так быстро возвращаться не хотелось. В доме Мироновых вновь царила вездесущая Олимпиада Тимофеевна, уже с лета всеми правдами и неправдами набивавшаяся к ним в гости. Для хозяина дома её присутствие означало почти безвылазное сидение в кабинете, а сейчас  такая перспектива представлялась ему особенно безрадостной. Поразмыслив, Виктор Иванович свернул в тихую аллею и неспешным шагом направился вглубь парка.
Московская тётушка жаждала из первых уст узнать о парижском житье-бытье «дорогой Нюшеньки». Многочисленные письма Марии Тимофеевны, посланные уже по возвращению четы Мироновых из Франции, её сестру почему-то не удовлетворили. Виктора Ивановича поначалу очень тревожило, как справится Маша с расспросами, более походившими на кавалерийскую атаку. Но пока это Маше неплохо удавалось, она твердо придерживалась давней его выдумки о «мсье Жаке», чьим родом занятий были некие «частные консультации по юридическим вопросам», благо Олимпиада в юриспруденции разбиралась, как свинья в апельсинах.
Слава богу, Маша и сама не слишком задавалась вопросом, что же произошло со Штольманом, что в своё время заставило его инсценировать собственную смерть и в итоге навсегда покинуть Россию. В Париже на неё произвело глубокое впечатление знакомство с полковником Варфоломеевым. А когда начальник Императорской Охраны не погнушался стать крёстным отцом Дмитрия Яковлевича, Мария Тимофеевна окончательно уверила себя, что Яков Платонович, даже не будучи родственником графини Раевской, связан с очень важными персонами. И все эскапады Штольмана, включая мнимую его гибель и нынешнюю необходимость безотлучного пребывания в Париже, тёща отныне связывала только и исключительно с делами Службы Охраны Государя. О подобных же делах не следовало говорить не то, что Липе – даже собственной подушке, потому «зять - французский дворянин» стойко держал свои позиции. Впрочем, о зяте Маша старалась говорить поменьше, ограничиваясь двумя-тремя общими одобрительными фразами и поскорее переходя на дочь, внука, деверя и его новоиспечённую супругу. Упоминание последней пары родственников способно было надолго отвлечь внимание Олимпиады.
Не обходилось и без курьёзов. Однажды за столом, когда Мария Тимофеевна по просьбе сестры очередной раз что-то пространное рассказывала о визите в Париж, Олимпиаду Тимофеевну вдруг осенило:
- Маша! – воскликнула она страшным голосом, прерывая рассказчицу. – Это что же, Нюшеньке и веру пришлось сменить? Этот её мсье Жак, он ведь, поди, католик?
Виктор Иванович поперхнулся чаем. Мария же Тимофеевна, видно растерявшись от неожиданности, ответ обдумать не успела.
- Да что ты, Липа, он православный! И Митеньку в православии крестили… - Мария Тимофеевна осеклась, испугавшись собственной откровенности, но было уже поздно. К счастью то, что было недосказано, Липа была горазда додумывать сама.  На лице её появилось восторженное выражение:
- Это что же, Маша, он ради Нюшеньки православие принял?
Виктору Ивановичу тогда стоило невероятных усилий сохранить серьёзную мину. Но пришлось ещё какое-то время сидеть за столом, слушать благоговейные причитания московской гости на тему «Вот что значит любящий муж!», ловить беспомощный Машин взгляд и пытаться не рассмеяться.
 
Ноги начали зябнуть. Виктор Иванович огляделся и с удивлением обнаружил, что за мыслями своими и не заметил, как забрался на самую дальнюю окраину парка, где даже дорожки не были толком расчищены. Пора было возвращаться…
- Что вы наделали! Вы убили невинного, благородного человека!
Адвокат Миронов замер, круто оборачиваясь. Но затонский парк в этой своей части был донельзя запущен, немыслимо было что-то разглядеть за густо разросшимися кустами, откуда и доносился женский голос, звенящий от негодования.
- Вы стреляли в безоружного, который не мог сопротивляться! – женщина, похоже, была сама не своя от ужаса. По ту сторону бузинных зарослей явно творилось что-то недоброе. Похолодев от нехороших предчувствий, адвокат Миронов перехватил трость поудобнее и кинулся напролом.
Ветки хлестнули по лицу, за шиворот сыпануло снегом – решительно продравшись сквозь кусты, Виктор Иванович выскочил на соседнюю дорожку, готовый схватиться с неведомым злодеем, и остановился в замешательстве.  Никаких непотребств на пустынной дорожке не наблюдалось. На покосившейся скамейке, глядя на него испуганными глазами, сидела молодая дама в полосатом манто, в которой он с изумлением узнал пассию литератора Ребушинского.
Первой в себя пришла девица.
- Здрас-сьте… - промолвила она тихим шепотом, приподнимаясь и делая неловкий книксен.
Ситуация складывалась, прямо скажем, щекотливая, но адвокатская выдержка взяла верх.
- Прошу извинить, - сдержанно обронил Виктор Иванович, двумя пальцами приподнимая шляпу. – По вашим возгласам решил, что здесь происходит что-то неладное.
Сейчас, вблизи глядя на молодую женщину, чье имя он начисто запамятовал, Виктор Иванович вдруг понял, почему сограждане его иронично, но в целом беззлобно именовали её «Музой» господина Ребушинского. Не подходила она на роль содержанки, любовницы, хотя по факту, несомненно, ей являлась.  За долгую свою адвокатскую карьеру Миронов навидался девиц в подобном статусе. У этой глаза были другие. Сейчас в этих глазах медленно пропадал испуг, вызванный ошеломляющим явлением присяжного поверенного, вылетевшего из кустов с палкой наперевес, и появлялись одна за другой веселые искорки. Девица вдруг хихикнула.
- Я же говорила, - произнесла она неуверенно, не сводя с него совсем уже смеющихся глаз. – Я же говорила Алексею Егорычу, что замечательно у него получилось. А он всё «Мало чувства! Не поверят!». Да где же мало чувства, если вот даже вы, господин адвокат… По сугробам!..
Не в силах больше сдерживаться, она упала обратно на скамейку и расхохоталась уже в голос.
Только сейчас Виктор Иванович заметил, что рука девицы сжимает книжку в знакомой пёстрой обложке. Господи помилуй! Он, как дурак, кабаном кинулся сквозь заросли, готовый наткнуться на какое-то жуткое преступление, а она тут просто читала вслух очередную побасенку чёртова писаки! Ему захотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли расхохотаться за компанию с веселящейся подругой затонского литератора, тем самым признавая полную свою капитуляцию перед воображением последнего.
 
Виктор Иванович уже не помнил, кто рассказал ему об опусах Ребушинского, но помнил, как читал он первый из них. В голове тогда билась только одна мысль: найти паскудного щелкопёра, прощелыгу, посмевшего из Аниного мучительного дара, из крови Штольмана, из их горькой любви стряпать свои отвратительные, дурацкие истории. Найти, разорвать в клочья, развеять по ветру!
   Сердце тогда прихватило нешуточно. Маша, заглянув случайно в кабинет и увидев его, белого от ярости, всполошилась - побежала за сердечными каплями, кликнула Прасковью с пустырником. Хотела было даже послать за врачом, но он отказался. Долго сидел потом один в кабинете, морщась, по глотку пил горькую пакость, чувствуя, как медленно уходит охватившее его бешенство. Слепо глядя в вечернее окно, размышлял, за какие грехи им с Машей еще и это наказание, и что он должен теперь сделать с зарвавшимся борзописцем.
   Маша вернулась много позже, нервно сжимая в руке книжку Ребушинского, которую, уходя, забрала с собой.
   - Витя, ты подашь на него в суд? – спросила она прямо с порога. Виктор Иванович, уже оценивший подобную перспективу, покачал головой отрицательно.
   - Недоказуемо, Маша. Нет закона, запрещающего кому бы то ни было сочинять истории про сыщиков и… медиумов. Я его по-другому проучу! Этого мерзавца!
   - Нет! – воскликнула Маша, видно поняв, что он имеет в виду. Подбежала, обняла, торопливо заглядывая в глаза. - Витя, опомнись, прошу тебя! Ты же его убьёшь! Не то, чтобы он не заслужил, этот щелкопёр, но это же ведь он потом в суд на тебя подаст! Витенька, подумай о дочери! А её муж? Что, если он об этом узнает?
   Жена глядела на него умоляюще, прижав тонкие руки к груди.  Ну, конечно – дочь, недавно вышедшая замуж, муж-иностранец. Пусть даже они были где-то далеко, за границей - в представлении Марии Тимофеевны у Анны только-только всё начало складываться «как у людей», и ни в коем случае не следовало нарушать зарождающееся тихое семейное счастье даже отголосками скандала. Её беспокоило только это.
   Виктор же Иванович тогда подумал о другом. Устроить разбирательства с подлецом-сочинителем из-за его глупой книжки означало заново привлечь внимание к настоящей Анне, заставить людей лишний раз вспомнить про настоящего затонского сыщика. Возможно, они покинули уже Россию, будучи теперь в большей безопасности. Но после летней истории с поиском бумаг Штольмана, после того, как Петр едва не погиб от руки Увакова, ни в чём нельзя было быть уверенным. Проклятому Ребушинскому предстояло выйти сухим из воды.

В тот вечер Виктор Иванович просто швырнул его писанину в печку и молча понадеялся, что творение ушлого борзописца останется первым и единственным. Надежды оказались напрасными. Когда свет увидела следующая книжка про приключения героического сыщика, пришлось читать и её. Мария Тимофеевна к произведениям затонского литератора более прикасаться не пожелала. Поинтересовалась только, по-прежнему ли среди действующих лиц числится барышня-медиум, после чего с напряжённым лицом попросила его поговорить с «этим щелкопёром» по-мужски.
   - Витя, может, ты попробуешь ему объяснить? Если он, не дай Бог, намерен и дальше кропать свои книжонки… Пусть он не трогает Анну! Да, Яков Платонович, Царствие ему Небесное, весь город о нём помнит – вот пусть Ребушинский про него и пишет! Он сыщик, он погиб, как герой, пусть его и воспевает, как хочет!  Но пусть перестанет путать в это нашу девочку! У неё теперь другая жизнь. И к нам, слава богу, Штольман отношения не имел! Мало ли, что там болтали!
   Виктор Иванович к Ребушинскому тогда не пошёл, конечно. Не только потому, что не имел ни малейшего желания говорить с паскудным щелкопёром. Читать о любви сыщика и медиума было непросто, но по горькой иронии судьбы, это была единственная правда в напыщенных книжках записного затонского враля. От этого сердце порою щемило еще сильнее. Даже стервец Ребушинский, выходит, верил в истинность чувств Анны и Штольмана!

Они с Машей так переживали за дочь, за её необычность. Пытались организовать ей опору, чтобы не осталась она чужой в этом мире, подыскивали женихов. А в одном шаге от них был хороший, честный человек, который любил их дочь безусловно, безмолвно её оберегая. Принимал её такой, какой она была, не придавая никакого значения «маленьким Аниным странностям», которые так беспокоили и Машу, да и его самого. И ведь рядом со Штольманом Аня вдруг переставала казаться «барышней не от мира сего». С первого дня она была там на своем месте – рядом со своим сыщиком. И, что самое главное, Анна любила его. Вам-то что мешало это увидеть, господин присяжный поверенный?
   Как показало дальнейшее, в Анну и Якова Платоновича верил не только Ребушинский, но и его читатели, охотно раскупавшие его книжки и требовавшие продолжения. Машу подобная всенародная поддержка нервировала изрядно. Для Маши дочь была счастливо замужем, следователь же лежал в двух саженях под землёй, где ему, по её мнению, и было самое место. И нечего было ворошить прошлое! Но поклонники «Приключений героического сыщика» знать не знали, ведать не ведали о Машиных переживаниях. Читатели хотели счастливого окончания сказки про великую любовь, которого их лишила суровая жизнь.

 
- Позвольте выразить восхищение вашим, мадемуазель, артистическим талантом, - Виктор Иванович вышел на дорожку и принялся отряхивать снег с пальто. Голос его звучал сухо. – Не хотел нарушать ваше уединение, но и впрямь решил, что здесь кого-то убивают.
Девица уже не улыбалась, и взгляд её стал тревожным. Похоже теперь, когда первая и непосредственная её реакция на выскочившего из кустов и сугробов присяжного поверенного прошла, она была всерьёз обеспокоена тем, что позволила себе слишком большую вольность.
- И вы меня простите, господин Миронов, - торопливо сказала она, снова поднимаясь со скамейки и делая еще один книксен. – Я не… Я не хотела никого смутить.
- Ну что вы, мадемуазель. Это и впрямь вышло смешно, - Виктор Иванович старался, чтобы его голос звучал ободряюще. В конце концов, дама не была ни в чем виновата. – Моё почтение.
Он еще раз отрывисто поклонился и повернулся, собираясь уходить. Хотя, признаться, его самого до сих пор разбирал смех. Это же надо: после стольких лет неприятия творений Ребушинского, кинулся на помощь неведомой героине очередной его байки, озвученной его же пассией! Скажи кому – не поверят.
 
Маша опусы затонского творца из своей жизни вычеркнула – чего не знаю, того не существует. Но Виктору Ивановичу приходилось прочитывать каждую дурацкую книжку от корки до корки, чтобы к концу её со странной смесью разочарования и облегчения признать, что проклятый баснописец снова ухитрился не написать ничего такого, за что бы его можно было привлечь к ответственности. Все экстравагантные выходки неугомонной Авроры Романовны были списаны с настоящей Анны Викторовны, и с этим приходилось мириться, и только стискивать зубы при мысли о том, что вместе с ним это читает чуть ли не весь Затонск. Читает и, должно быть, смеётся.
 
Скрип снега под лёгкими каблучками привлёк его внимание. Виктор Иванович оглянулся и с некоторым удивлением узрел, что подруга затонского литератора его поспешно догоняет.
- Господин Миронов, раз уж мы с вами тут встретились… - девица, остановившаяся в нескольких шагах от него, явно робела, но всё же была полна решимости. – Вы мне не скажете, как дела у…барышни? У Анны Викторовны?
За много лет адвокатской практики Виктор Иванович научился неплохо разбираться в людских побуждениях. Сейчас в устремлённых на него глазах, больших и блестящих, не было праздного любопытства. Был искренний интерес. Озабоченность. Тревога? Постойте-ка, а не та ли самая это девица, что в бытность свою одной из девушек Заведения, приходила к Анне за помощью? Ну, точно. Внезапно даже имя всплыло из памяти адвоката Миронова – Лиза.
Машу, узнай она о подобном знакомстве, хватил бы удар. Благородная барышня знается с проституткой! Да он и сам еще как бы посмотрел на это. Только для Ани такие вещи, как личность нуждавшегося в участии, не имели значения. Для неё имела значение случившаяся с ним беда. К ней любой мог прийти за помощью. К ней – и к её Штольману.
- Всё у нее хорошо, Елизавета…?
-Тихоновна, - негромко подсказала девица.
- Всё у неё хорошо, Елизавета Тихоновна, - повторил Виктор Иванович также негромко. – Она счастлива. Она замужем. Сын весной родился.
Лиза просияла.
- Правда? Хорошо-то как! Вы уж меня простите, господин адвокат, -  добавила она поспешно. - Я не из любопытства. Просто… Очень мы за барышню переживали…тогда. Вы знаете, люди ведь разное говорили.
«Мы – это она должно быть о своих бывших подружках, из Заведения, - подумал Виктор Иванович. - Господи, Анечка! Мы с Машей так за тебя боялись, что ты всегда была одна, со своими странностями, со своими духами, а тебя любили. Беспокоились за тебя».
 
Лишь много, много позже, уже после того, как от разных людей выслушал он мнения о книжках Ребушинского, заставлявшие его каждый раз задуматься, пришло к Виктору Ивановичу неожиданное осознание. Что сограждане его, читая про фантастические подвиги героического сыщика и прекрасной спиритки, на самом деле переживают за совсем других людей. За настоящих. Что его любимица-дочка была дорога всему их маленькому городку. Аня, его милая Аня, за которую они с Машей так тревожились! Им казалось, что её дар в сочетании с её характером сделают Аннушку посмешищем, отверженной. Но в книжках Ребушинского читатели в первую очередь оценили и увидели чистую, светлую душу, и Аня в памяти людской внезапно превратилась в затонскую Джульетту, добрую фею, спешащую на помощь живым и мёртвым.
 
- У неё всё хорошо, Елизавета Тихоновна, - повторил он. – Вы уж поверьте. Хотя и не совсем так, как в книжках господина Ребушинского, - и он кивнул на яркий томик, который девица по-прежнему сжимала в руке. Лиза тихонько прыснула.
- Ну что вы, господин Миронов, - неуверенно улыбнулась она. – Я же всё понимаю. Алексей Егорыч, он о другом пишет. У него тоже всё хорошо… Но как же замечательно, что и в жизни у барышни всё сложилось! Анна Викторовна, она как никто достойна счастья! И Яков Платонович бы за неё порадовались!
Судя по звенящему голосу, девицу снова слегка заносило в театральность, но Виктор Иванович почему-то ей верил. Правда, последняя фраза заставила его отчасти удивиться. Несколько неожиданным казался такой вывод для подруги автора «Приключений». В своих произведениях Ребушинский явно предназначал Прекрасную Спиритку Великому Сыщику и никому более.
- Думаете, порадовался бы, мадемуазель? – с усмешкой спросил адвокат Миронов, перед глазами которого на миг предстал облик его настоящего зятя. Насколько он понимал людскую натуру, Штольман был в немалой степени ревнив. Впрочем, ревность его проистекала скорее из желания защитить и оградить Анну от всего на свете, и тут Виктор Иванович его понимал.
- Яков Платонович – он справедливый был! – твёрдо заявила Лизавета Тихоновна, прерывая его размышления. – И душевный. Так отчего же нет, если барышня теперь счастлива? Если рядом с ней теперь человек хороший? Вы меня простите, господин Миронов, но не верю я, чтобы Анна Викторовна за кого недостойного замуж вышла!
Виктор Иванович взглянул на неё удивлённо. Несомненно, Лизавета Тихоновна верила в то, что говорила. Так, что она даже не задумывалась – кому она это сейчас говорит. Глаза её горели воодушевлением.
- Не сомневайтесь, Елизавета Тихоновна, - кивнул он серьёзно. – Человек с ней рядом более чем её достоин.
- А разве могло быть по-другому? – словно бы удивилась та, потом вдруг посмотрела на книжку в своих руках. – А… Господин Миронов, вы последнюю нашу… То есть, вы последнюю книгу Алексея Егорыча читали?
Виктор Иванович не нашёлся, что ответить. Вне всякого сомнения, Муза господина Ребушинского была горячей поклонницей его душераздирающих опусов и, похоже, пребывала в твёрдой уверенности, что и весь прочий свет должен придерживаться подобного же к ним отношения.
Лизавета Тихоновна, не дожидаясь ответа, внезапно протянула ему пёстрый томик.
- Возьмите, господин Миронов. Вам понравится!
Адвокат Миронов сам не понял, как произведение затонского литератора перекочевало к нему в руки. Лизавета же Тихоновна, явно исчерпав запас собственной бесцеремонности, при виде его ошеломлённого лица внезапно засмущалась, и, неловко поклонившись на прощанье, торопливо удалилась прочь.
Виктор Иванович перевел озадаченный взгляд на книжку в обложке ядовитых цветов. Ситуация была дурацкая и хорошо, что из свидетелей в этой части парка наличествовали исключительно вороны. Ну это же надо – выйти утром на ничем не примечательную прогулку в парк и провести её в мыслях о Ребушинском! И закончить, стоя посреди нечищеной дорожки, с его же очередным бессмертным сочинением в руках!
Что ж, выходит, судьбою ему назначено продолжать своё знакомство с творчеством господина литератора!

+11

2

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
"В умирающем свете изящно изгибающихся лунных лучей, озарявших темную комнату, два круглых раскосых глаза ее обитателя  горели, точно гвозди из кузни самого дьявола. Граф Рыгайлов восседал на обломке поломанной и погрызенной мебели и выл на луну за окном.
   Знаменитый сыщик Якоб фон Штофф с некоторым содроганием переступил порог оного мрачного обиталища и обратился к его не менее мрачному обитателю:
   - Развлекаете своих соседей по юдоли скорби, Ваше Сиятельство?
   Услышав голос сыщика, тот оторвался от своего леденящего душу занятия и воззрился на него глазами, полными печального взгляда.
   - Вам не понять душу истинного романтика, синьор poliziotto, - прозвучал из зарослей графской бороды загробный голос давно покойного Пьетро Джованни. – Когда-то, в далёкой молодости, когда я еще не открыл в себе талант спирита, я потрясал оперные сцены Милана и Флоренции! Восхищенные зрители рыдали всем партером и падали в обморок целыми балконами, точно так! И теперь, волею судьбы обретя эту бренную оболочку, я лишь пытаюсь, пытаюсь вернуть то, чем обладал когда-то. Ну, приди вы чуть раньше, сеньор Джакопо, вы имели бы счастье усладить свой слух моей изумительной игрой на флейте!"

 
Адвокат Миронов, уютно устроившийся с книжкой на диване, несолидно хрюкнул в бороду. Порой Ребушинский со своими выдумками ухитрялся настолько попасть в точку, что создавалось впечатление, будто автор незримой тенью жил за плечом у иных своих героев. Вот и флейту приплёл. Впрочем, у музыкальных экзерсисов Петра вполне могли быть посторонние свидетели. Вообще, за время своего безотлучного пребывания в Затонске младший Миронов поучаствовал в стольких эскападах, ставших достоянием гласности, что Ребушинскому хватит материала ещё не на один десяток эпизодов с участием пресловутого Пьетро Джованни.
Впервые столкнувшись с этим персонажем, Виктор Иванович даже не успел разозлиться по-настоящему. Сразу подумал, что «ангел хаоса», наделённый живым чувством юмора, сей образ, бессмертный во всех смыслах этого слова, непременно бы оценил. Как показало дальнейшее, он оказался прав тогда. Уже в Париже, после всех тамошних перипетий, счастливо завершившихся помолвкой Петра и рождением Митеньки, полуночничая с братом за бутылкой коньяка, Виктор Иванович, как мог, пересказывал ему отдельные эпизоды из «Штольманиады». Что-то, как теперь со смущением припоминалось, даже пытался изобразить в лицах, и благо, если не крокодила; видать, французский коньяк был настолько хорош. Петр хохотал до колик и только на все лады ругал брата за то, что тот не привёз с собой ни единого экземпляра этой выдающейся эпопеи.
Жаль, что не удастся познакомить Петра с последними творениями затонского писателя. Бесплотный, но деятельный дух Пьетро Джованни, помнится, привел брата в искренний восторг. Пусть бы теперь полюбовался еще на одно свое воплощение – тот же Пьетро Джованни, обретший тело.  Благо, тут и соответствующая иллюстрация имеется. Нет, брат должен это увидеть! Бог знает, чем вдохновлялся художник, но при одном взгляде на графа Рыгайлова книжку хотелось поскорее захлопнуть.
 
"- Понятия не имею, сеньор, где нынче пребывает прежний владелец этого тела! – вздохнул Пьетро Джованни, с самым сокрушенным видом разводя огромными графскими ручищами. – Да и зачем нам граф? Если он вернётся и снова займёт некогда принадлежавшее ему вместилище, то заверяю вас, сеньор сыщик, он первым делом постарается сбежать. Ну, вы же помните, помните, что он считает своей женой сеньориту Ауроре? Нет, граф нам не нужен! Но, к моему превеликому сожалению, переселившись в сие вместилище греха, я утратил некоторые свои небесполезные способности. Вот и сейчас, сеньор poliziotto, я лишь смутно, смутно ощущаю отдельные колебания астрала, но они повергают меня в тяжкие сомнения и беспокойства. Они связаны с вами! Да, с вами! Я чувствую, как некий зловредный дух злорадно смотрит на ваше светлое экзотерическое бытие из темного эзотерического небытия, предвкушая нечто зловещее!
   Услышав это грозное предупреждение, мужественный Якоб фон Штофф, тем не менее, не дрогнул ни одним волоском и не побледнел ни единой частью тела, только пробормотал еле слышно:
   – Ох уж мне эти ваши духи!
   - Неведомая беда уже оскалила свои бесчисленные зубы на вас и на вашу прекрасную сеньориту, причём с обеих сторон! - дух Пьетро Джованни одарил знаменитого сыщика одним из самых нелюбезных взглядов графа Рыгайлова. - Сеньор Джакопо, я пытаюсь предупредить вас об угрожающей вам опасности! Да вы знаете, знаете, каких бесчисленных трудностей и бесчеловечных мытарств мне стоило вызвать вас сюда? Три дня и три ночи я вёл себя, как истинный pazzo, круша, ломая, завывая и требуя разговора с вами. Я бился головой о стену и грыз мебель на потеху здешним медикусам! Хорошо, что голова у сеньора conte на редкость крепкая, а зубы на редкость острые! Я перекусил ножки у пяти стульев, и, поверьте, сеньор, это невкусно!"

 
О боже, он должен непременно послать этот шедевр Петру! Нет, лучше послать самому Якову. Чтобы Штольману было чем отбиваться от потоков остроумия, которое дядюшка жены постоянно на нём оттачивал. Перекушенные ножки пяти стульев вполне сгодятся.
Упущение Виктора Ивановича, который, отправляясь весной в Париж, менее всего думал о Ребушинском, в некоторой мере исправил полковник Варфоломеев, где-то откопавший одну из книжонок затонского Гомера и преподнесший её в качестве подарка своему бывшему сотруднику. Из кабинета Штольмана в тот вечер то и дело доносились приглушенные взрывы хохота, а сам зять, которого он увидел позже, имел вид ошарашенный и всклокоченный, но отнюдь не огорченный.  Всё-таки на чувство юмора Штольман пожаловаться не мог, хотя в бытность свою в Затонске проявлял его редко.
Виктор Иванович тогда дал себе слово приложить все усилия, но ознакомить зятя и с другими плодами неукротимой фантазии Алексея Егорыча. И слово своё сдержал: полное собрание сочинений Ребушинского отправилось в Париж вместе с Коробейниковым. Жаль только, что за реакцией читательской публики понаблюдать не удалось!
 
"Помощник знаменитого сыщика, отважный Гектор Гордеевич Сундуков, стремительным соколом влетел на место очередного безжалостного преступления - в дом знаменитого N-ского профессора Ф, прославившегося далеко за пределами своего родного города множеством высокомудрых открытий и многосложных изобретений. Один внимательный взгляд, брошенный им на злополучное ученое тело, мирно возлежавшее на полу, открыл перед ним обстоятельства кошмарного злодеяния. Его глазам всё яснее представала ужасная картина того, как злодей коварно вошёл в бесшумно скрипнувшую дверь и лёгкими, крадущимися шагами подобравшись к спине своей жертвы, ударил её в лицо. Голова несчастного упала на ковер и бессильно покатилась вдоль стены, не имея возможности бороться за свою жизнь, которую неведомый злодей оборвал еще одним безжалостным ударом.
   Пара крупных и горестных слез скатилась по лицу молодого сыщика и пала на высокий ученый лоб покойника, который внезапно вздрогнул и открыл глаза, такие же синие, как он сам, приводя ужаснувшегося Гектора Гордеевича в оцепенение и замешательство.
   - Полицию… - прохрипел оживший мертвец, пытаясь своими пальцами, скрючившимися от непереносимой муки, дотянуться до господина Сундукова. – Преступление…
   Знакомый призыв к закону и порядку заставил Гектора Гордеевича вздрогнуть и упасть на колени рядом с несчастной жертвой.
   - Полиция слушает! – вскричал он. Его первым благородным побуждением было заставить бедолагу замолчать, оберегая истлевающие силы, но зоркие глаза сыщика отчётливо видели, что научное светило готово вот-вот погаснуть. Ладонь сердобольного Гектора, метнувшаяся к окровавленной голове жертвы, рукой нащупала дырку, сквозь которую неумолимо убегали последние проблески жизни.
   - Мои чудесные опыты… Мои великолепные открытия… Он всё забрал… - злополучный профессор корчился в страшных мучениях, пытаясь рассказать о постигшем его несчастье. – Остановите его! Передайте знаменитому сыщику… Он хочет отомстить… Достойный ученик… дьявола!
   Глаза, всю жизнь озарявшие других светом высокой мысли, потухли навсегда. Начальнику N-ского сыскного отделения, прибывшему на место преступления минутой позже, осталось лишь расстроенным взором обозревать остывающее тело, над которым горько выла верная профессорская собака, вкупе с печальным помощником сыщика, всей душой разделявшим её скорбь.
   
   - Я в замешательстве, Гектор Гордеевич, - признался знаменитый сыщик, выслушав подробный доклад своего верного помощника о беседе с мертвецом. – Ни бедное тело, замолчавшее навеки, ни принадлежащий ему несчастный сейф, что ныне красуется перед нами своим опустошенным нутром, не дают моему аналитическому уму ни единой зацепки! Налицо ограбление, но какой прок грабителю от опытов и экспериментов нашего дорогого профессора? Восьмой закон термодинамики не заложишь в ломбард! Не говоря уже об универсальном слагаемом, тройном светопреломлении и всех многочисленных способах деления нитроглицерина на ноль!
   - Какому-нибудь другому учёному, наделённому умом не столь могучим, но куда более злобным и завистливым? Недаром покойный профессор наименовал его учеником дьявола! – предположил его молодой помощник, в задумчивости осеняя себя крестом размером с могильный. – Он говорил также о мести. Возможно ли, что кто-то действительно мстил нашему дорогому профессору, обозлённый, что в ярком свете ослепительных профессорских познаний видно всё неприглядное его невежество и ничтожество? А плоды его трудов он похитил и уничтожил, дабы никто не мог ими воспользоваться, мостя себе путь к прогрессу и процветанию?
   - А что говорят близкие нашего высокоучёного покойника? Были ли у него подобные враги? – спросил Якоб фон Штофф, чьё благородное лицо было наполнено бешеной работой мысли. Гектор Гордеевич расстроено вздохнул.
   - Увы! С близкими профессора с некоторых пор может поговорить только госпожа медиум. Две его дочери, юные и прекрасные, добровольно покинули наш мир месяц тому назад, сражённые несчастной, невыносимой и безответной любовью!
   
От тягостной любви они страдали,
И жизни их лучинками сгорали,
В тоске любовной ночи проводили,
И этим всем вконец себя сгубили.
Упали, истекая юной кровью,
Сраженные несчастною любовью!

   Голос молодого сыщика пресёкся и прервался, и лишь судорожные вздохи, украдкой вылетавшие из его храброй груди, выдавали всю глубину терзавшего его безграничного сочувствия.
   - Какая ужасная история! – дрогнувшим голосом произнёс великий сыщик, и вытащив из кармана кружевной платок, смахнул упрямую слезу со своих мужественных ресниц. – Что же послужило причиной столь страшной трагедии?"

   
В последних книжках Ребушинского кружевной платок появлялся в руках Героического Сыщика чаще, чем пять его револьверов. Ох, не сам щелкопер до этого додумался! Пожалуй, правы были ходившие по Затонску слухи о том, что Муза господина Ребушинского помогает своему писателю не только вдохновением, но и делом. Уж больно часто эту парочку встречали то в полицейском архиве, куда у писателя с некоторых пор был свободный доступ, то в редакции «Затонского Телеграфа» - словом, в местах, для прогулок неподходящих. А многозначительная оговорка Лизаветы Тихоновны про «нашу книжку»! Как пить дать, Ребушинский обзавёлся соавтором, который внёс в его кровопролитные «Приключения» изрядно сантиментов. Вот и две безымянные барышни, покончившие с собой от безответной любви, наверняка были выдумкой не сочинителя, а его Музы.
   
"Гектор Гордеевич не успел должным образом ответить на вопрос своего мудрого наставника. Дверь распахнулась под быстрым топотом каблучков, и в залитую солнцем и кровью комнату влетела стройная фигурка госпожи Морозовой вместе с лёгким весенним сквозняком и печальным возгласом:
   - Какое горе!
   Пронзительным взглядом окидывая окровавленный кабинет и украшавшее его мёртвое тело заодно с обеими сыщиками, Аврора Романовна издала ещё один горький вскрик, подобный плачу отвергнутой морем сирены. В соседней комнате что-то шумно и звонко упало.
   Резко взмахнув своей отточенной бровью, великий сыщик отправил своего верного помощника проверять, какое именно неведомо что случилось неведомо где, и шагнул к опечаленной спиритке.
   - Рад вас видеть, фройляйн! – проговорил он бархатным голосом, забирая нежные пальчики Авроры Романовны в свою могучую длань. – Мы, кажется, не виделись недели две?
   - Да, - кивнула госпожа Морозова, несколько рассеянным жестом забирая у безмерно огорчённого фон Штоффа свою ладонь. – И вот такой повод!
   Героический сыщик проводил хрупкую ручку прекрасной спиритки острым и тяжелым взглядом своих жаждущих губ, после чего спрятал его под мужественными опахалами ресниц.
   - Вас, должно быть, привёл сюда дух нашего уважаемого покойника?
   Аврора Романовна, всё еще пребывая в странной рассеянности, перешагнула уважаемого покойника. С доселе принадлежавшего ему кресла она невидящим жестом спихнула спящего кота, чертёж вечного двигателя и еще несколько мудрых изобретений, и опустилась в него с горьким вздохом.
   - Ах, нет! Мне явилась одна из дочерей профессора, с коей я водила нежную дружбу в годы своего беззаботного отрочества. Похоже, она хотела меня предупредить. Бедное и несчастное привидение с изломанной судьбой! Она сказала мне: «Кто не любил, тот и убил!». И еще «Душа моя в доме моем». Я хотела поговорить об этом с господином профессором, который всегда серьезно относился к моим спиритическим изысканиям, но увы…
   - А разве вы не можете поговорить с ним сейчас, фройляйн?
   Великий сыщик и прекрасный медиум одновременно посмотрели на бренную оболочку светила науки, которому никогда не придётся более озарять N и его окрестности.
   
   - Нет, - печально покачала головой Аврора Романовна. – Дух несчастной барышни Ф сумел мне показаться, но остальное… словно бы сложенная из каменных кирпичей стена! Однажды со мной такое уже было. Тогда мне могли являться только духи дохлых ворон и маэстро Джованни!
   - Пьетро Джованни, - моментально вспомнил проницательный сыщик. – Он призвал меня к себе и рассказывал об астральной опасности, что, по его словам, угрожает и вам и мне!
   - Что? Опять? – рассеянно спросила Аврора Романовна, пребывая в каком-то странно смятённом состоянии. – Думается, что астрал более не подвластен моему астральному дядюшке, который уже перестал быть астральным… Кстати, как он там?
   - Неплохо, - туманно ответил Якоб фон Штофф, вспоминая выбитые стёкла, прогнившие полы и стулья с перегрызенными ножками. – Вполне уютно устроился. Чувствует себя, как дома.
   - Я должна идти, господин фон Штофф, - внезапно произнесла прекрасная спиритка, поднимаясь из профессорского кресла и задумчиво отцепляя от своей юбки алгебраические ножницы. – У нас в усадьбе гость и батюшка просит оказать ему внимание. Кстати, господин фон Штофф, мне рассказали, что он гостил также в доме профессора Ф, когда случилось это ужасное несчастье с его дочерями. Сам бедный возвышенный господин Херувимский об этом никогда не говорит. Очевидно, слишком сильное потрясение испытала его тонко чувствующая натура! Аристарх Иудыч Херувимский тоже ученый, инженер, человек родовитый, состоятельный и образованный до самых кончиков своих благородных пальцев!"

   
Теперь Виктор Иванович сообразил, какое из реальных расследований Штольмана напоминала ему эта белиберда с научно-техническим уклоном. Давнее убийство инженера Буссе, ну конечно. А вот, похоже, и он сам. А убиенный профессор откуда взялся? Впрочем, Ребушинский никогда тягой к истине не отличался и разных посторонних мертвецов в свои бессмертные опусы подкидывал щедрою рукой. Только что же этот самый инженер делает в доме графа Морозова?
В уголовных делах вообще мало можно найти приятного, но дело инженера Буссе было и того хуже. Виктор Иванович почувствовал подступающий гнев. Чёртов Ребушинский! Пустили козла в огород! Раскопал в полицейских архивах эту историю! Ведь под подозрение тогда чуть было не попала Анна! Сам адвокат Миронов, правда, узнал об этом много позже, от полицмейстера. Как и про то, что убийцу так и не нашли. И наверняка щелкопёр, ознакомившись с этими подробностями, пустит их в дело, сделав подозреваемой своего Прекрасного Медиума!
Виктор Иванович почувствовал, как рука сама собой тяжелеет, сжимаясь в кулак. Ох, ну берегись же тогда, прохвост! Не газетенку свою паршивую – книжку сожрёшь, остальным тиражом закусишь!
Да нет, побоится. С тех пор, как адвокат Миронов прилюдно отлупцевал журналиста газетой по физиономии, Ребушинский его опасливо сторонился, а принявшись сочинять свои «Приключения», так и вовсе начал прятаться. При встречах на улице старался с независимым видом ускользнуть в ближайший переулок, если же судьба сводила их в местах присутственных – кивал осторожно, отходил подальше и мышью сидел в самом дальнем от Виктора Ивановича углу.
   
"Аврора Романовна, внезапно оживившись, перечисляла многочисленные и неотразимые достоинства господина Херувимского. Доблестный сыщик, слушая её, всем сердцем ощущал, как оное сердце покидают духи, покойники и расследования. Чувства самые горячие переполнили, наконец, светлую душу Якобы фон Штоффа, залив её чернотой сомнений.
   - Аврора Романовна! - воскликнул он, подходя ближе, беря прекрасную спиритку за руку и, невероятным усилием стальной своей воли, не позволяя скрежету зубовному вырваться на свое благородное лицо. – Почему вы снова говорите мне «господин фон Штофф»? Ведь всего две недели назад… Неужели это было только две недели назад?
   Услышав этот крик, рвущийся из самой глубины прекрасной, но встревоженной души, Аврора Романовна умолкла, подобно звенящей лесной цикаде, услышавшей предсмертный вой оленя. Якоб фон Штофф изо всех сил всматривался в прекрасные синие глаза, что сейчас казались странно затуманенными и метались в разные стороны, словно в тяжелой горячке.
   - Да, но я… Я не понимаю, что со мной творится, - слабым голосом произнесла прекрасная спиритка, прижимая тонкие пальцы к хрупким вискам. Лицо её покрылось живописными бледными пятнами.  – Я должна разобраться в себе и расставить все точки. Простите меня, господин фон Штофф, я должна идти!
   И, не дав своему герою даже слова вымолвить, госпожа Морозова выскочила в двери и унеслась прочь, словно перо ангела, гонимое небесным ветром. Доблестный сыщик смотрел ей вслед дрожащими глазами, но любовь своим белоснежным крылом уже стирала с его сердца черные письмена ревности и злости, оставляя лишь тревогу и беспокойство. Аврора Романовна, нежная, справедливая и прекрасная, не могла перемениться в своих чувствах внезапно, словно линяющий персидский ковёр! С ней безусловно творилось что-то неладное. Возможно, она больна?"

   
- Возможно, - пробормотал адвокат Миронов, гадая, для чего прохвосту Ребушинскому понадобилось вносить в своё повествование разлад между героями. Ведь обладателя всевозможных достоинств Херувимского, как пить дать, убьют. Так может, решил сделать подозреваемым в убийстве Великого Сыщика? На почве, якобы, ревности. А не вовремя захворавшая Прекрасный Медиум и помочь ему не сможет, и придётся герою выпутываться самому.
Виктор Иванович усмехнулся сам себе. Вот ведь прохиндей, всё-таки заинтересовал своей побрехушкой! Ну, гадать над вывертами фантазии щелкопёра занятие бесполезное, нужно просто дочитать до конца. Но уж точно не решится Ребушинский всерьёз и надолго поссорить своих героев! Его тогда разорвут на клочки свои же сограждане, который год ожидающие свадьбы! Сожгут, подобно чучелу пастора Лютера, на костре из его же трудов!
   
Однажды, будучи в книжной лавке, Виктор Иванович услышал, как крайне знакомый голос за его спиной спрашивает «новую книжку нашего сказочника» и обернулся, немало удивлённый. Полковник Трегубов, узнав адвоката, правильно истолковал его изумлённый взгляд и покраснел, как варёный рак.
- Варвара Кузьминична моя, - принялся торопливо оправдываться он. – Вот, послала… Сама второй день дома сидит безвылазно! Смешно сказать, Виктор Иванович, такой волдырь на пятке вскочил, шагу не ступить. Да кто-то из подруг ей уже доложился, что у щелкопёра нашего очередная книжка вышла. Вот и погнала меня. Ступай, говорит, купи! Лучше, говорит, буду над книжкой плакать, чем над чирьяком этим окаянным! Ей уже расписали, что больно душещипательно!
Взяв протянутый ему услужливым приказчиком пёстрый томик, полицмейстер первым делом открыл книгу с конца и торопливо пролистнул несколько страниц. Седые брови вздернулись негодующе.
- Вот, стервец, опять свадьбу зажал! – огорченно воскликнул он. – А ведь сам губернатор распорядился – свадьбе быть! Ну вот что с этим борзописцем делать, а, Виктор Иванович?
- Что, прямо-таки губернатор? – пробормотал адвокат Миронов, изо всех сил сдерживая смех. Полицмейстер лишь наставительно поднял палец.
-Да-с, Виктор Иванович! Сам! Самолично просил меня нашему писателю передать, чтобы со свадьбой не тянул. Пусть, дескать, обвенчает своего сыщика с его барышней, и дальше уж пусть в законном браке душегубов ловят… гкхгк.
Внезапно вспомнив, что разговаривает ни много ни мало с отцом главной героини, полковник издал неопределенный звук и смешался. Виктору Ивановичу многолетний адвокатский опыт помог удержать лицо невозмутимым и спросить вполне доброжелательно:
- И что Ребушинский?
- Ни в какую, – Николай Васильевич, всё еще явно испытывая неловкость, опустил глаза в книжку и вздохнул. – И что с ним прикажете делать? У него, вишь, вдохновение! Властям он не служит, он служит Музам, вольнодумец эдакий! Сверху! Сверху распоряжение пришло, а у него вдохновение! Не в клетку же сажать! В клетке, известное дело, даже такая птица, как наш Ребушинский, не поёт! Ох, подведёт он меня под монастырь, сказочник чёртов! Лучше бы в своём «Телеграфе» статейки строчил, их хоть губернаторское семейство не читает!
Миронов всё-таки не сумел сдержать сдавленный смех, но расстроенный полицмейстер этого не заметил. Распрощался с адвокатом рассеянно, явно погружённый в мысли о строптивом литераторе и ушел, засунув книжку последнего поглубже в карман.
     
Виктор Иванович усмехнулся собственным воспоминаниям. Вот и Ребушинского в якобинцы записали! Нет, каким бы вольнодумцем не числился затонский баснописец в глазах полицмейстера, против власти он явно не пойдет и героев разлучать не станет. Хотя накрутить – накрутит, тут можно было не сомневаться.
   
"Все пять безотказных револьверов доблестного сыщика в единый миг оказались в его руках, нацеленные в грудь неведомой угрозе. Та отшатнулась и воскликнула искаженным, но знакомым голосом:
   - Господин фон Штофф! Это же я!
   - Право, Гектор Гордеевич, ваше мастерство перевоплощения растёт, словно прославленный китайский бамбук на дрожжах вашего усердия, - несколько смущенным голосом заметил знаменитый сыщик, рассовывая обратно по потайным карманам свое не знающее промаха оружие. – Даже мое превосходное сыщицкое чутьё встало в паровозный тупик. Кем же вы представились господину Херувимскому? Ведь вы сумели отыскать эту загадочную личность и свести с ней знакомство?
   - Позвольте разорвать покрывало ваших сомнений, господин фон Штофф. Я нашёл его! – с энтузиазмом воскликнул Гектор Гордеевич, отклеивая с лица многочисленные накладные усы и бороды, и снимая очки со множеством выпуклых и впуклых линз. - И, следуя подсказке моей сыскной интуиции, я назвался репортёром журнала «В дебрях науки», пишущим эпохальную статью о талантливых учёных нашей N-ской губернии. Господин Херувимский был очень тронут. Мы с ним имели длинную и содержательную беседу о цвете электрического тока и оптических квадратных корнях. Он действительно незаурядный и блистательный деятель инженерных наук! Но когда я упомянул о профессоре Ф, он сделал вид, что никогда не слышал этого выдающегося имени! Он солгал мне! Я опросил ближних и дальних соседей покойного, и они раскрыли передо мной воистину леденящую душу подробность – обе юные и прекрасные профессорские дочки повредились умом и сердцем и привели себя к ужасающей гибели вследствие любви именно к господину Херувимскому! Оный субъект наверняка замешан в этих тёмных и ужасных преступлениях!  Он не захотел говорить со мной о профессоре Ф, но он долго и охотно говорил о своём покойном учителе, имени которого он не называл, но превозносил его в выражениях великих и достославных! А в глубине его глаз я заметил чёрную тень, что металась, подобно мерзкой крысе, спешащей скрыться в глубинах своей норы. И я вспомнил слова профессора Ф, что тот успел произнести прежде, чем дух его покинул земную юдоль. Ведь он сказал про своего убийцу: «Ученик дьявола»!
   
   - Ученик дьявола… Кто не любил, тот убил… Душа моя в доме моем… - медленно повторил великий сыщик, чей проницательный ум сиял, как звезда, покрываясь глубокими морщинами усердных мыслей. – Так это или нет, но он солгал вам.  А нынче этот двуличный фарисей гостит в доме графа Морозова и его дочери. Любезный господин Сундуков, следует нам поспешать, дабы как можно скорее отыскать решение кровавой загадки в глубине этой чёрной воронки смертей! Умоляю вас, Гектор Гордеевич, обыщите еще раз дом покойного профессора Ф! Разберите его на бревна и щепки! Моё несравненное сыщицкое чутьё подсказывает, что истина где-то рядом! Я немедленно отправлюсь в графскую усадьбу, дабы самому побеседовать с этим таинственным господином Херувимским!"

   
Н-да, похоже он ошибся, заранее записав неведомого Херувимского в жертвы. Выходит, очередной злодей? Наверняка, сейчас снова будут похищать Прекрасного Медиума или брать в заложники вместе с её батюшкой… Алексей Егорыч начинает повторяться!
- Виктор Иванович!
Резкий голос свояченицы вонзился в уши, заставил присяжного поверенного вздрогнуть. Подняв глаза, он мысленно обругал себя вкупе с выдумщиком Ребушинским за потерю бдительности. Зачитался, замечтался. Позволил врагу подобраться на расстояние недопустимо близкое. Румяное лицо Олимпиады Тимофеевны озаряла хитрая улыбка, а глаза были с жадным интересом устремлены на книжку в его руках.
Маша стояла позади сестры. Молчала, глядя на него с некоторым неудовольствием на лице, да и пальцы подрагивали нервно.
- Это что же, Виктор Иванович, - спросила Олимпиада тем неповторимым тоном, одновременно и колким, и заискивающим, которым она с ним частенько разговаривала. – Это у вас и есть книжка из тех самых? Про Нюшеньку нашу?
Пока адвокат Миронов соображал, что ему следует ответить, вмешалась его супруга.
- Ах, ну что ты, Липа! Я же тебе объяснила. Пишет тут один журналист детективные истории, про сыщика! Сыщик у него из немцев, или еще из каких-то баварцев… откуда-то оттуда, словом. И истории у него, убийства...вроде тех, что у нас тут когда-то происходили. Ну, а откуда нашему писаке еще их брать? А у сыщика барышня. Барышня видит духов, ну вот вроде как нашей Ане тоже что-то когда-то…мерещилось. Вот люди и начали сами уже додумывать про Аннушку и…Якова Платоновича.
Под конец своей речи Маша запиналась уже ощутимо, то и дело кидая на него растерянно-сердитый взгляд и тут же отводя глаза. Сам Виктор Иванович всё ещё сидел, не говоря ни слова. Расслабились вы в мирное время, господин бывший поручик! Враг на территории, а вы оборону не заняли.
Выходит, нередко наезжая к ним в эти три года и гостя подолгу, Олимпиада о «Штольманиаде» так и не прознала? Кто же это её просветил?
- Так мне так и рассказали, - бодро подтвердила свояченица. – Что Нюшенька наша в тех книжках – графская дочь, и вы, Виктор Иванович вроде как за природного графа там проходите. И сыщик – тот полицейский, которого третий год, как схоронили, Упокой Господи его душу. Который Нюшеньку обхаживал. И в книжке, значит, тоже обхаживает? Не женился?
- Нет, Олимпиада Тимофеевна, - адвокат Миронов наконец разомкнул уста. – Не женился.
Виктор Иванович вдруг подумал, что еще год назад ему было бы больно от этих слов и от едкого, громогласного голоса Олимпиады. Пришлось бы призвать на помощь всю свою адвокатскую выдержку, чтобы не ответить резко.
А теперь приходилось изо всех сил скрывать улыбку. После визита в Париж творчество Ребушинского перестало, наконец, тревожить душу присяжного поверенного. Летом, по возвращению, попавшуюся ему в руки очередную книжонку затонского сочинителя адвокат Миронов читал без малейшего сердечного содрогания и улыбался от первой до последней страницы, наконец-то в полной мере оценив и авторское видение героев, и заковыристость их невероятных приключений.
Маша по-прежнему глядела на него из-за плеча сестры и выражение лица у неё было…неописуемое. Она с книжками затонского литератора если не примирилась, то фыркать при упоминании Ребушинского и его творений почти перестала. Что было толку протестовать против того, что медиум Аврора Романовна по-прежнему оставалась звездой и светочем сыщика фон Штоффа? Если выяснилось, что в реальной жизни сыщик и медиум не только продолжали сотрудничество по части расследования преступлений, но и были счастливо женаты, жили в любви и растили сына?
Олимпиада Тимофеевна продолжала с вожделением поглядывать на книжку в его руках. Аж нос подёргивался от любопытства. С притворной улыбкой открыла она рот, явно собираясь спросить еще что-то совершенно неуместное, но её прервал голос Прасковьи:
- Барин! Посыльный тут, вас просят!
Адвокат Миронов резво подхватился на ноги, в глубине души благодаря бога за столь своевременное вмешательство судьбы в лице старой служанки. Вступать в дальнейшие дебаты с Олимпиадой по поводу опусов Ребушинского – да Боже упаси! Впрочем, сам виноват, что позволил застать себя посреди гостиной за столь компрометирующим занятием. Надо было в кабинете запираться! Именно это он сейчас и сделает!
Записка, принесённая посыльным, оказалось пустяковой – прокурор сообщал о переносе слушаний по делу. Сунув письмо в карман, Виктор Иванович направил было стопы в кабинет, но тут с некоторым конфузом обнаружил, что, поспешно отступая из гостиной, книжку он взять с собой позабыл. Осторожно заглянул в оставшуюся приоткрытой дверь – только для того, чтобы, горько усмехнувшись, убедиться, что противник уже завладел трофеем. Олимпиада Тимофеевна громогласно зачитывала бессмертное творение вслух, а Мария Тимофеевна сидела рядом, сцепив руки, с лицом непроницаемо-напряжённым.
   
"Мягкая мебель с деревянными ножками, радушно изогнутыми в ожидании гостей, создавала расслабляющую и спокойную обстановку, но сейчас великий сыщик не ощущал устремлённого на него комфорта и уюта. Ибо едва он вошел в гостиную, где ему предложено было ожидать появления господина Херувимского, как его острый сыщицкий глаз выцепил из-за складок великолепных занавесей скромно притаившуюся там толстую книгу, словно бы стремившуюся скрыть свой потертый переплёт среди бархатно-позолоченного великолепия. Заголовок оного труда гласил «Сборник изящества, рекомендованного кавалеру». Вне всякого сомнения, он не мог принадлежать никому кроме гостя этого дома - пока неведомого, но уже вызывавшего у проницательного сыщика подозрения и чувства самые чёрные.
   Якоб фон Штофф напряжённо оглядывал выдающийся труд, со всех шести сторон покрытый отпечатками пальцев, несомненно принадлежавших господину Херувимскому, и многоопытное сыщицкое чутье изо всех сил шептало ему, что все не так, как кажется. Потертый переплёт и пожухшие страницы, казалось, вот-вот откроют ему некую зловещую тайну, кою они скрывали под описанием «позитур, уподобляющих кавалера богу Марсу, бросающему свое пламенное сердце к ногам богини Венеры». Но в этот самый момент дверь отворилась и в неё вплыл хорошо поставленный мужской голос вкупе со своим обладателем и мило краснеющей госпожой Морозовой.
   
   - Дорогая Аврора Романовна, вы опустили глобальный перпендикуляр прямо на плоскость моего сердца! Воистину, мне не хватает радиуса для описания окружности переполняющих меня чувств!
   Волосы, как пшеничное поле и такие же зелёные глаза, лицо с красивыми чертами лица - господин Херувимский воистину был представительным молодым человеком. Но проницательный сыщик бдительно всматривался в глаза юного гения, что нежно смотрели из своих орбит, и увидел на дне этих глаз ту самую чёрную тень, что сбежала от его внимательного помощника, скрывая под собой непонятную, но несомненную злобу.
   Аристарх Херувимский увидел книгу в руках великого сыщика и его красивое, хорошо сложенное лицо напряглось, а брови сморщились страшным жестом.
   - Кто позволил вам касаться моих вещей без ордера на их касание? – прошипел он, точно выводок летучих змей. Но героический сыщик смотрел только на Аврору Романовну. Синие глаза прекрасной спиритки уже не метались, точно в лихорадке, но более не стремились, как это было всегда, сплести свой взгляд с его взглядом. Госпожа Морозова смотрела на своего героя холодно и безучастно, словно он был ей чужд."

   
Замечательно озвучиваемая пронзительным голосом Олимпиады Тимофеевны на страницах бессмертного опуса кипела настоящая ссора. Великий Сыщик сурово выяснял подноготную господина Херувимского, тот язвительно отбивался, а Прекрасный Медиум не менее сурово защищала своего гостя и требовала от героя вещественных доказательств его вины, внезапно перестав верить его непревзойдённой сыщицкой интуиции. У героя с доказательствами было не густо, зато ревность уже била через край.
Ну это же надо! Аврора Романовна явно и недвусмысленно предпочла своему верному Якобу иного поклонника! Похоже, господин литератор решил хоть так добавить остроты в свои творения, пусть и погрешив порядком против истины. Потому как настоящая Аннушка ни на кого, кроме своего сыщика не смотрела и с ним не ссорилась.
«Уже забыл? – укоризненно напомнил Виктору Ивановичу внутренний голос.  – Ссорилась, еще как ссорилась. А ты радовался, как дурак на поминках!»
Чувство стыда так и кольнуло. Уже не такое острое, как на похоронах Штольмана, когда выслушивал он слова участия, совершенно им не заслуженные, но ощутимое. Ох, не зря это творение Ребушинского напомнило ему о деле инженера Буссе! Ведь помимо того факта, что Анна тогда едва не попала под подозрение, были в той истории обстоятельства, навевавшие воспоминания еще более неловкие и тягостные.
Знал ли о тех обстоятельствах Ребушинский? Наверняка ведь знал. Чего бы еще ожидать от первого в городе собирателя и выдумщика грязных сплетен.
Давно испарилось то лёгкое настроение, с которым Виктор Иванович садился сегодня за опус Ребушинского, не имея иной цели, как очередной раз повеселиться над языком литератора, приключениями героев и тем неуёмным пафосом, с которым автор их описывал.
   
"Господин Херувимский исчез из гостиной вместе со своей драгоценной книжкой, таинственно растворившись в темноте лестниц и коридоров. Бравый фон Штофф хотел уже ринуться за ним, дабы выволочь на свет божий, озарить своими всепроникающими очами потёмки души учёного инженера и выяснить правду об его участии в странных и кровавых делах, творящихся в N, но строгий взор прекрасной спиритки заступил ему путь.
   - Аврора Романовна, - прорычал великий сыщик. – Весьма опрометчиво с вашей стороны вставать между сыщиком и его добычей!
   Аврора Романовна молча смотрела на него глазами, полными изумительной красоты и боли. Казалось, еще миг – и из них полетят вороны. Доблестному Якобу фон Штоффу не нужно было слов, ему достаточно было одного этого взгляда, чтобы понять, что сердце, ранее принадлежавшее ему целиком и безвозвратно, отдаляется от него с каждой минутой, уносимое безжалостным ветром иной любви, возникшей из страшного ниоткуда. В его собственных уме и сердце свет высокой истины отчаянно боролся с тьмой низкой ревности.
   - Аврора Романовна, вы можете не верить в мои высокие чувства, но прошу вас поверить хотя бы моему сыщицкому и вашему спиритическому чутью! Я пока вижу только одно, госпожа Морозова - что переменились не только ваше ко мне отношение. Я не вижу в вас более той Авроры Романовны, которая, подобно мне, верила в торжество закона и справедливости, стремясь покарать зло, но не оправдать его! Что произошло с вами, что низкий и изворотливый мерзавец, которого вы по неизвестной причине возвели на пьедестал, сумел так ловко вползти в ваши мысли, ваше сердце и ваши объятия?!
   Гулкий треск пощечины разорвал тишину графского дома, подобно последнему удару молнии, коим оканчивается самая страшная гроза. Аврора Романовна поморщилась и сосредоточенно подула на свою нежную ладошку, только что разъяснившую каменной щеке героического сыщика всю глубину его заблуждений. Голос её звучал глухо, спокойно и хлёстко-презрительно.
   - Не знаю, чем вы больше оскорбили меня, господин фон Штофф – представив меня в объятиях мужчины, или решив, что я забыла своё природное предназначение, которое повелевает истинному медиуму искать справедливости для тех, кто уже не сможет сам этого сделать. Но теперь мы с вами в полном и окончательном расчёте. Ищите своего убийцу, господин сыщик, но не ищите более моего к вам расположения!"

   
- Маша, да что ты делаешь! – только и ахнула Олимпиада Тимофеевна. Ибо сестра её яростно вырвала у неё из рук книжку и отшвырнула прочь. После чего вскочила на ноги с видом сердитым и решительным, и повернулась к мужу, замершему в дверях.
- Виктор! Найди Ребушинского! – воскликнула она нервически. - Найди и убей! Пусть он ответит за свои слова!
Любимая амазонка адвоката Миронова, судя по выражению её лица, готова была прямо в домашнем платье выскочить за дверь, перевернуть вверх дном весь город, найти злополучного затонского литератора и прикончить его собственноручно.
Виктор Иванович молча отвёл глаза. Значит, щелкопер рискнул таки вставить в очередную книжонку сей некрасивый эпизод, неприятный для участников и причастных, но, к несчастью, абсолютно невыдуманный. Удивляло скорее, что почти четыре года пронырливый журналист молча хранил эту историю где-то на дне своей памяти.

Историю с пощечиной адвокат Миронов и сам узнал случайно. В тот раз его пригласила купеческая вдова Авдотья Даниловна Куницина, проживавшая в паре верст от города. Ехал он к ней уже не в первый раз, ничего особенного от этой встречи не ожидая. Старушка была из тех клиентов, что становятся одновременно и головной болью адвокатов, и источником их благосостояния. Вот уже много лет подряд пребывая в ожидании скорой и неминучей кончины, периодически приглашала она его к себе, дабы очередной раз переписать завещание. То её одолевало желание облагодетельствовать проживающего в Москве сына, то вдруг симпатии её переходили на затонского племянника, а на следующий месяц просыпалась любовь к ярославской родне. На этот раз наследницей основной части своего небольшого, но славного капитала Авдотья Даниловна решила сделать московскую свою внучку, хотя и эта кандидатура, похоже, вызывала у завещательницы массу сомнений.
Виктор Иванович привычно оформлял бумаги, краем уха слушая монолог клиентки, то и дело прерываемый смачным чиханием - Авдотья Даниловна, с младых лет пристрастившись к нюхательному табаку, и в почтенном возрасте сию привычку не оставила.
- Вот я и рассуждаю, Виктор Иванович, что срок мой уже близок, пожила я довольно, на том свете оно уж мне без надобности будет, а Корочка-то в самой поре, уже невестится вовсю… Ох, прости Господи, недоглядела вовремя, а родители возьми, да и нареки – Корделия!  Это все невестка, Лидия, её идеи завиральные, Алёшенька бы мой в жизни такое не удумал. Еще, небось, и попу взятку сунула. Ну это же надо – Корделия! Сами посудите, батюшка Виктор Иваныч, ну разве пристало девице из хорошей семьи так зваться! Назвали бы Машенькой, Наташенькой, а то придумали, будто в комедии какой хранцузской! Может, оттуда все беды-то и идут. Машенька, небось, дома бы сидела, а коли тебя наименовали, как актриску в грошовом театре, так и жизнь у тебя будет чисто театр!  О прошлом годе, Виктор Иваныч, ведь из дому бежать надумала. Поручик-вертопрах, сопляк, без гроша за душой, а туда же – люблю, жить без него не могу! Иисус и Царица Небесная! За подол ведь тогда поймали, по-другому не скажешь! В этом году посватался человек солидный, в летах правда, так пришёлся не по нраву, а нрав-то крутенек у Корочки моей. Ну вся в меня! Не по нраву пришелся, так ногою топнула, брови сдвинула и букет дареный чуть ли не в петлицу ухажеру запихала!  Ох, Виктор Иванович, голубчик, прямо сердце не на месте, и что современные нравы с девицами благородными делают.  Одни, вроде моей Корочки, с поручиками убегают, другие, как ваша вон Аннушка, полицейских бьют, сплошное смущение в умах!
Адвокат Миронов, будучи погружен в бумаги, к словам Авдотьи Даниловны особо не прислушивался, но мелькнувшее в её монологе имя дочери заставило его оторваться от дела.
- Аннушка? – переспросил он. Старушка втянула носом очередную понюшку и громко и со вкусом чихнула, на миг зажмурившись от удовольствия.
- Ну-с, так я и говорю Виктор Иванович – все зло от нынешних свычаев и обычаев. Моя Корделия с офицеришкой сбегает, ваша Анна полицейских колотит, ох, распустилась нонче молодёжь! Ладно еще, что не начинают, как в иных жутких столицах, стриженными с револьверами бегать, да анафемские бомбы кидать в почтенных людей. Страх же божий!
С кончика адвокатского пера на лист упала крупная капля чернил, оставив по себе некрасивую кляксу. Виктор Иванович вздрогнул. Да нет, бред какой-то, фантазии выживающей из ума старухи! Когда это - Аня?! Дралась с полицейскими?!
Хотя, если бы Аня решила, что творится какое-то беззаконие – она могла, да могла… Пошла бы и против полиции. Про то, что Аннушка кого-то там прибила, это, конечно, уже выдумки, но, увидев какую-нибудь творимую несправедливость, прилюдно пошуметь на городовых она могла. Но почему она ничего не рассказала ему?
- Это что же, Анна Викторовна моя с городовым повздорила? – осторожно спросил он. – А я и не знал!  Когда же это случилось?
-И-и-и, батенька, - махнула рукой старушка. – Какой там городовой, берите выше. Начальник полицейский, которого из столиц прислали, имя вот запамятовала. Вот его ваша Анюта и приголубила. Такую, говорят, пощёчину дала, что бедный аж зашатался! – Авдотья Даниловна хихикнула и снова потянулась к табакерке. – Огонь-девка у вас! И полиции не боится!
- Это… Когда же?.. – севшим голосом спросил Виктор Иванович, в голове которого творился сущий ад. Его Аня?  Дала пощечину Штольману? Прилюдно?
Клиентка, не обращавшая внимания на его смятённый вид, охотно ответила:
- Да c месяц уже выходит. Ну да, аккурат за неделю до Пасхи мне сказывали. При всем честном народе кавалера оплеухой наградила. Ой, батенька Виктор Иваныч, что весна-красна с девками-то делает!  Замуж им пора, вот что. И вашей Анечке, и моей Корочке. А тут и приданное в самый раз будет. Вот вы мне, голубчик, растолкуйте, как оно сделать надёжнее, те процентные бумаги, что от Василия Афанасьича остались, может в деньги их обратить? И Корочке хлопот меньше будет, когда я отойду.
   
Авдотья Даниловна еще о чем-то его расспрашивала, заново с головой уйдя в свои наследственные вопросы. Стиснув зубы, Виктор Иванович заставил себя переключиться на дело; он что-то отвечал, даже толково отвечал, и очередное старушкино завещание ухитрился составить и заверить по всем правилам.  И только выйдя из дому Авдотьи Даниловны и сев в экипаж, дал волю собственным мыслям и чувствам. Сопоставив даты, Виктор Иванович начал прозевать истинную подоплёку светопреставления, посетившего месяц назад дом Мироновых.
Услышав тогда от Маши «Это всё Штольман», он вроде даже и успокоился. Все эти слёзы, истерики, угрозы уехать сейчас и немедленно, всё это было настолько не похоже на их Аню… Но это было именно то, что вытворяет каждая вторая юная барышня, разочаровавшись в предмете своих девичьих грез! И причиной такого разочарования адвокат Миронов тогда тоже полагал что-то несерьёзное: недоверие Штольмана к подсказкам Аниных духов, например. Или внимание, проявленное надворным советником к другой даме. До сих пор Виктор Иванович воспринимал чувства дочери как детскую влюблённость гимназистки в учителя. Пощечина переводила всё на другой уровень. Разуверившись в кумире, обычно рыдают в подушку, но не бьют прилюдно по лицу. Так поступают только с тем, кто причинил настоящую боль.
Хорошо, что до города было не близко, и, покуда добирались, мысли и чувства успели слегка успокоиться. Потому что первым побуждением Виктора Ивановича было пойти и убить этого подонка, из-за которого так плакала его девочка.
Не в силах сдержать охватившее его смятение, он – случай почти небывалый! – обо всём рассказал брату.
- Хлестала? Собственною ручкой? – вроде бы как удивился младший Миронов, но вышло это у него несколько наигранно. Виктор Иванович посмотрел на брата испытующе:
- Ты знал!
Лицо младшего Миронова приобрело отчасти виноватое выражение.
- Виктор, ну знал, конечно. Всё-таки даже в нашем буйном городишке нечасто случается, что барышня дает пощечину кавалеру. Посреди людной улицы. Так что мне доложились уже на следующий день. Но! – тут Пётр Иванович резко воздел в воздух палец, призывая брата к особому вниманию, - Но – прошу тебя заметить, что уже спустя два дня никто об этом не говорил. Никто. Даже ты - даже ты, как я понимаю, узнал о сём щекотливом факте чисто случайно. Посему прошу тебя, не кидаться кавалерийским наскоком, а проявить столь присущее тебе, как адвокату, благоразумие. К которому ты сам постоянно, постоянно призываешь окружающих! И что ты собираешься предъявить Штольману? Он, как ни крути, скорее сторона пострадавшая.
- Может, ты еще и знаешь, из-за чего всё это произошло? - как ни старался тогда Виктор Иванович, а переполнявшая его горечь сказалась и в голосе. Брат отвёл глаза.
- Виктор, как ты сам понимаешь, ни та, ни другая сторона этого прискорбного конфликта не вступали со мной в откровения. А молва народная гласила… Ты действительно хочешь знать, что она гласила? Вижу, что хочешь. Так вот, по разговорам, длившимся, как я уже обращал твоё внимание очень и очень недолго, предметом преткновения нашей Аннет и господина надворного советника стал покойный господин Буссе.
Признаться, этого Виктор Иванович никак не ожидал. Инженер, с которым короткое время Аннушка работала в качестве переводчицы, убитый месяц назад… Неужели дело всё-таки в духах?
- Виктор, несмотря на всю твою адвокатскую хватку и седеющую бороду, ты иногда наивен, как златовласое дитя, - покачал головой брат, услышав это предположение. – Ну какие духи! Просто, пока господин инженер пребывал в добром здравии, наша Аннушка проводила с ним по нескольку часов ежедневно. Я знаю, знаю, что они занимались переводами!  Но именно этот факт вызвал неудовольствие господина начальника сыскного отделения. Проще говоря, Виктор – он приревновал, а Аннет на него обиделась, что и разъяснила предельно доступным способом в виде пощечины, влепленной при свидетелях. По крайне мере, так гласила самая распространённая версия, имевшая хождение среди наших сограждан. Я не знаю, насколько она соответствует реальному положению дел. Не знаю. Ты уверен, что хотел это услышать? И ты всё еще собираешься ворошить эту историю?
Разумеется, он не собирался. И сам не рад уже был, что затеял эти расспросы, тут Пётр был прав. Если дело действительно обстояло так, как о том болтали городские сплетники… Ох! Никак не годился присяжный поверенный Миронов в поверенные подобных сердечных тайн, хотя бы и родной, любимой дочери.
Он решил просто проявить то самое благоразумие, к которому его призывал брат. Не стал ничего выяснять. Поскольку никаких последствий кроме охлаждения между Анной и Штольманом эта история не имела. А не на это ли он сам всегда надеялся, переживая за дочь? Тогда он просто получил подтверждение тому факту, что Анна всерьёз поссорилась со своим сыщиком, и слабодушно рассчитывал, что это навсегда. Что Аня, наконец, сама повзрослеет и перерастет свою детскую влюбленность во взрослого мужчину; сама поймёт, что полицейский ей не пара. А Штольман, какие бы чувства им не двигали, получив подобный отпор, предпочтёт и впредь держаться в стороне от их девочки.
   
- Витя, ну как ты не видишь? – возмутилась Мария Тимофеевна, приняв отсутствующее выражение на лице мужа за знак того, что он не разделяет её негодования, и, похоже, вовсе его не понимает. – Пощечина! Она дала ему пощечину! Витенька, я примирилась с тем, что это щелкопер пишет про свою спиритку! Про то, что она бегает по лесам с полицейскими. Про то, что её похищают разные мерзавцы. Потому что… ну потому, что ведь так оно и было в действительности! Но теперь он перешёл все границы! Он написал, что она дала оплеуху своему сыщику!
- Маша, - осторожно попытался прервать её Виктор Иванович, но остановить разбушевавшуюся супругу не всегда удавалось даже ему. Причина негодования была ему понятна. Для Маши приличия были жупелом.
- Барышня дралась с посторонним мужчиной! И это будут читать! И будут представлять на месте этой бешеной Авроры нашу Аннушку! Это невыносимо! Виктор, ты должен…
- Маша, это тоже правда!
Мария Тимофеевна осеклась на полуслове, так и не высказав, что же, по её мнению, должен был сделать супруг с негодным Ребушинским. Расширенными глазами смотрела она на мужа.
- Как – правда? – в ужасе произнесла она наконец. Вздохнув, Виктор Иванович взял свою ошеломленную амазонку за ручку, подвёл к дивану и, осторожно усадив на него, повторил:
- Это тоже правда, Маша, это не Ребушинский выдумал. Про пощечину.
- То есть… ты хочешь сказать, что наша Анна… Она действительно дала пощечину Якову Платонычу? При посторонних? – в полном замешательстве спросила Мария Тимофеевна, не сводя с мужа недоверчивого взгляда. Виктор Иванович сумрачно кивнул.
- Не просто при посторонних, Маша. Прямо посреди улицы.
- Но… Как же так, Витя… Это же неприлично… - пролепетала Мария Тимофеевна, явственно бледнея и прижимая руки к груди, и Виктор Иванович в который раз мимолётно поразился, как же оно так получилось, как же они были непохожи – мать и дочь. Маша, которая в первую очередь думала о том, чтобы всё было «пристойно», «прилично» – и Аня. Которая не думала о подобных вещах вообще. Которая просто делала то, что подсказывало ей её сердце.
Надо полагать, и приснопамятную оплеуху своему сыщику она закатила, нимало не заботясь ни о количестве свидетелей, ни об их мыслях по этому поводу.
- Маша, ну что уж теперь, - адвокат Миронов успокаивающе погладил жену по руке. – Столько лет прошло. Но – было. Потому никаких претензий к Ребушинскому я даже формально не могу предъявить. У него полгорода свидетелей. Разве что физиономию ему начистить, но опять же – за что?
- Да… Конечно, - растерянно пробормотала Мария Тимофеевна. – Но получается, получается, что ты – тоже знал?
Взгляд жены в один миг стал обвиняющим. Виктор Иванович лишь вздохнул.
- Рассказали. Но много позже, когда уже и сплетни все утихли. Да сплетни и не ходили особо. Прости, Маша, но тебе я тогда и рассказывать не стал – зачем? Не хотелось тебя тревожить.
- А и правда, Маша, что ты так переживаешь? – подала вдруг голос всеми позабытая Олимпиада Тимофеевна. – Всё верно ваш литератор написал. Дала по физиономии и правильно сделала. А куда он лезет, со свиным-то рылом в калашный ряд? Она графская дочка, а он кто?
Господи, что она несёт? Виктор Иванович ошалело уставился на свояченицу, не сразу поняв, что Олимпиада Тимофеевна лихо перескочила с обсуждения давней, но реальной истории на сочинения Ребушинского. Маша тоже смотрела на сестру в некотором оцепенении, прижав руку к щеке.
Липа же суетливо прошуршала юбками по направлению к столу и решительно цапнула лежавшую на нём книжку.
   
"Граф Морозов ждал сыщика в своём почтенном кабинете, стоя навытяжку под прекрасной хрустальной люстрой, чья композиция была выполнена в лучших фаульпельцерских люстровых традициях. По вельможному лицу графа в эту минуту толпами пробегали самые разнообразные чувства, главными из коих были многочисленные угрызения совести. Голос его поскрипывал подобно несмазанному колесу утомлённого жизнью паровоза, но оставался надменен и непреклонен
    - Милостивый государь! – обратился он к сыщику. – Я в самой превосходной манере отношусь к вам, как профессионалу сыска, розыска, ножа и револьвера. Ваша недрогнувшая рука спасла от страшной смерти многих моих соотечественников, включая мою собственную персону и отправила на встречу с Всевышним такое же, если не большее количество злодеев. Но единственная дочь моя истерпла и негодует! Если светлые её очи предпочли вам другого, вам не следует мельтешить перед оными очами! И она, и я, и восемь поколений моих благородных предков взираем на её нового избранника с преимущественной благосклонностью. Мне не хочется, но я подозреваю, что вы, пытаясь обвинить его в неких грехах, действуете не как служитель закона, а как отвергнутый фаворит, злоумышленно, каверзно и подколодно! И сейчас я, выполняя свой долг отца и пращура, прошу вас покинуть пенаты моих наследственных имений и не появляться в них более, иначе как с ордером прокурора!
    В душе героического сыщика бурлила и клокотала оскорблённая гиена из ада, но он не позволил ей вырваться даже на самый дальний край своих пронзительно светлых глаз. Молча завернув своё сердце в шерстяную тряпку боли и гордости, Якоб фон Штофф отринул от ног своих прах особняка Морозовых и, чувствуя себя одиноким, точно стая волков, ушел в леса и долы графского парка. И только беспредельный горизонт, который наполнялся яркими лучами заходящего солнца, мог видеть одинокую слезу посреди его мужественных ланит."

   
- Ишь ты, гордость его замучила! – провозгласила Липа, негодующе фыркнув и шлёпнула книжку обратно на стол. – Гордый какой! Да сто лет назад такого бы ферта не то, что за дверь выставили – на конюшне бы у того графа запороли, и никто бы и слова не сказал!
Мария Тимофеевна ахнула, прижимая руки ко рту.
- Липа, ну что уж ты прям, - проговорила она сдавленным голосом.  – Яков Платонович благородный человек, дворянин…был…
- Ежели ты дворянин, так какого чёрта тебя в полиции служить понесло? – ехидно парировала сестрица. – А раз пошел в фараоны, так и нечего потом к благородной барышне дорожку протаптывать. Ищи себе что попроще, хоть вон из курсисток новомодных каких. Как раз подходяще будет, тоже распутницы через одну и со всяким отребьем знаются!
Мария Тимофеевна, ошарашено внимавшая сестре, кинула неуверенный взгляд на мужа, и увидев его окаменевшее лицо, резво подхватилась на ноги.
- И верно, Липа, что это я распереживалась, - преувеличенно бодро воскликнула она. – Пишет Ребушинский свои враки, ну и пусть пишет, вот еще, думать о них лишний раз. Пойдем, Липа, пойдем!  У Виктора дела, не будем его отвлекать.
Несколько растерявшаяся Олимпиада Тимофеевна, ощутимо подталкиваемая сестрой, направилась к выходу из гостиной. На пороге Мария Тимофеевна приостановилась, кинула на мужа беспомощно-умоляющий взгляд и тоже исчезла за дверью, тихо прикрыв её за собой.

+9

3

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Виктор Иванович наконец смог выдохнуть, слыша, как воздух с шумом выходит сквозь стиснутые зубы. Надо полагать, и лицо у него было соответствующее – вон, даже Машу напугал. Решила, бедная, что он сейчас не выдержит и прибьёт, наконец, бестактную свояченицу. Как будто он сам лучше. Что из того, что сейчас в потрясающей своей манере высказала Липа, он сам не думал несколько лет назад?
Книжный граф Морозов, выставляя сыщика из своего дома, хотя бы испытывал некоторые угрызения совести. А он сам – испытывал нечто подобное? И это после дела Громовой, когда Пётр висел на волоске от каторги, после дуэли с Садковским? После истории с куафёром? Хотя последний случай он сам поначалу пытался поставить в вину Штольману. Но потом, когда всё уже миновало, Анна призналась, что, нарушив прямой запрет следователя, пошла к негодяю просить за бестолкового Шумского – и была отравлена. А Штольман спас её, рискуя честью и карьерой.
Виктор Иванович усмехнулся грустно. Все то добро, что семья Мироновых видела от сыщика, не помешало главе этой семьи в своё время думать примерно о том же, о чем с присущей ей неделикатностью рассуждала сейчас Олимпиада Тимофеевна. Не в силах усидеть на месте Виктор Иванович поднялся, прошёлся несколько раз по комнате, остановился перед окном, бездумно в него глядя.
Той, давней уже весной, не выдавая, разумеется, своих чувств внешне, он в душе тайно радовался их разладу; тому, что Анна, казалось, охладела к Якову Платоновичу. Но размолвка оказалась лишь размолвкой. На приснопамятном музыкальном вечере для рояля и губной гармошки он заметил светлую улыбку Аннушки, заново увидел горящий взгляд Штольмана… и воспользовался первым же поводом, чтобы отказать сыщику от дома, глупо надеясь, что это поможет оторвать дочь от «недостойного».
Яков Платонович, благородный человек, и сам прекрасно знал, что Аннушке он не пара. Всё он про себя знал – и про возраст, и про репутацию, и про достаток свой невеликий, и про службу свою собачью, делавшую его чуть ли не изгоем в глазах приличного общества, пропади оно пропадом! Всё знал, рвался на части между сердцем и рассудком. Горел на медленном огне – а вы, господин присяжный поверенный, еще и норовили масла подлить в тот огонь.
 
Невидящими глазами смотрел адвокат Миронов на заснеженный сад, и чудились ему тени среди пушистых сугробов, сверкавших на солнце. Анна в своей задорной беличьей шапочке, Яков в неизменном котелке и рядом с ними две детские фигурки, одна побольше, другая поменьше, смутные, неузнаваемые, но такие родные…
Сердце щемило. Как бы все сложилось, не поведи он себя тогда, летом, как чванный надутый болван? Вполне возможно, что, будучи привечаем в доме Мироновых так, как он того истинно заслуживал, Штольман смог бы справиться со своими сомнениями. Князь Разумовский уж точно не стал бы свататься к их дочери, будь рядом с Анной если не жених, то признанный семьёй кавалер. Не было бы той дуэли, где Якову предстояло умереть, и не удалось бы неведомым недоброжелателям обвинить его в убийстве князя. Возможно, всё могло бы сложиться по-другому, и не пришлось бы им с Аннушкой бежать, не имея надежды на возвращение…
Впрочем, как раз у Штольманов-то все сложилось хорошо. Теперь они были друг у друга, и у них был сын, и дом, полный близких им людей. Вряд ли Анна и Яков Платонович так уж тосковали по Затонску. А вы, Виктор Иванович, наказаны за свою слепоту, свою гордыню - потому вам и остались только романчики Ребушинского!
Виктор Иванович глубоко вздохнул, и, грустно улыбаясь, направился в свой кабинет, по пути прихватив книжку в пестрой обложке. Интересно, как теперь собирается выкручиваться господин литератор? А то, что выкручиваться придётся, Виктор Иванович не сомневался. Ибо затонцы не простят того, кто посмеет разлучить их посконных Ромео и Джульетту.
 
"Якоб фон Штофф возвращался в N-ское сыскное отделение, забыв про торный путь, прямо через деревья, слепо шагая по ежам, землеройкам и другим мелким тварям, что мирно существовали посреди травы, и коим в другое время его суровое, но любящее всё живое сердце непременно уступило бы дорогу. Изо всех своих могучих душевных сил он пытался не предаться чёрному отчаянию, но мысли в его голове скакали из угла в угол и, наконец, с силой бросили её в сторону, заставив прижаться горячим лбом к холодно зеленеющему стволу.
    - Майн Готт! – проскрежетал голос великого сыщика, против его стальной воли вырываясь в окружавшее его пространство. – Я выдержу и этот удар безжалостной судьбы! Я сумею справиться с любой любовной раной! Я не дам навеки замёрзнуть костру пламенных чувств и закоченеть его углям, я буду биться за свою любовь, пока не завоюю её вновь!"

   
Скрипнула дверь, раздался тихий и какой-то несмелый шорох платья. Виктор Иванович поднял удивлённые глаза:
- Маша?
- Витенька, - Мария Тимофеевна каким-то нервным шагом пересекла кабинет и робко опустилась на стул, стиснув тонкие руки на груди и глядя на мужа умоляюще. – Витя, не сердись на Липу, прошу тебя. Ну что она понимает! Не рассказывать же ей…
- Да не сержусь я, Маша, не сержусь, - прервал её Виктор Иванович с примирительной улыбкой. Похоже, после сцены в гостиной Мария Тимофеевна всерьёз опасалась, что сестре будет отказано от их дома вслед за сыщиком. – Пусть её болтает, Маша. Лишь бы поменьше о настоящей Аннушке говорила. Пусть вон, лучше, Ребушинского обсуждает.
- Да, да, - госпожа Миронова торопливо закивала, выражая полное согласие с мужем. – А я ей и другие книжки подсуну!
- Ох, Маша, стоит ли?
- А почему нет, Виктор Иванович? – искренне удивилась супруга, словно уже забыв о недавних своих требованиях прибить автора бессмертной саги. – Там всё пристойно. И об Аннушке хорошо, и Яков Платонович - ну прямо романтический герой… И о тебе так уважительно. Витя, он же тебя аж в графы произвел!
- Маша, но он же не про меня пишет, - уже открыто улыбаясь, заметил Виктор Иванович. – А про какого-то графа Романа Морозова, не знаю, как по батюшке!
Мария Тимофеевна махнула рукой, отметая все возражения.
- Ах, Витя, да все всё знают! А уж какое ко мне теперь отношение в лавках или в ателье – словно я и впрямь графская жена!
- Так вроде, ни о какой графине Морозовой наш щелкопёр не упоминал? - Виктор Иванович изо всех сил старался не рассмеяться в голос
- Ну и что, - подняла брови супруга. – Дочь у графа есть, значит и мать у неё должна быть, не в капусте же он дитё нашел! К тому же, что-то такое он писал. Про бедную, но прекрасную девицу, в которую граф по молодости влюбился без памяти!
Похоже, в своем намерении числиться среди затонской молвы графиней Морозовой амазонка была тверда. Настолько, что уже и воспеваемая Ребушинским любовь главных героев её не смущала. Хотя в настоящей жизни к чувствам дочери и сыщика отношение у Маши до последнего времени было вовсе недоброе. Ох, как же она сердилась на него за обман - тогда, весной, в Париже, обнаружив рядом с дочерью вместо уважаемого «месье Жака» восставшего из могилы Штольмана.  Зятю, помнится, перепало и того пуще, хотя и не было его вины в том, что Мария Тимофеевна до последнего не знала, кто стал мужем Аннушки. Но у Маши Яков Платонович был кругом виноват; хорошо, что рождение Митеньки смогло их примирить друг с другом.
- Витя, так что там дальше? – голос жены вырвал Виктора Ивановича из воспоминаний и заставил взглянуть на неё недоуменно.
- В книжке, - пояснила Мария Тимофеевна, взглядом на ту указав. – Что там за злодей графской дочке голову крутит?
Похоже, у Маши теперь тоже не было никаких сомнений относительно того, кому предназначены рука и сердце Авроры Романовны. Покачав головой, Виктор Иванович взялся за книгу.
   
"Неподвижно простояв еще несколько часов, героический сыщик, наконец, отлепился от приютившего его ствола и устремился в прежний путь, продолжая мыслить, яростно и непреклонно. Проницательный искатель истины в его обгоревшей душе не верил в искренность чувств высокоучёного злодея. Несомненно, тому удалось каким-то хитроумным вывертом развернуть к себе сердце прекрасной спиритки - вероятно, тем же самым обманом, коим он поразил и привёл к гибели сердца двух юных дочерей профессора Ф.
   В этот момент хруст травы и её обитателей под чьими-то шагами заставили доблестного фон Штоффа бдительно подпрыгнуть на месте, отшатнуться и храбро обернуться на обладателя этих шагов.
   - Вы что тут делаете, клянусь всеми Ранами Господними?! – изумлённо воскликнул доблестный сыщик, рассержено вонзив свой сумрачный взор прямо в чёрную бороду графа Рыгайлова. Та лишь шумно вздохнула в ответ и ядовито проговорила:
   - Вы могли бы проявить ко мне больше уважения, сеньор poliziotto. Чтобы предупредить вас, я сбежал из pazza casa, и за мною уже наверняка гонятся врачи со своими ordinato. Пускай, пускай побегают! Но я должен был передать вам крайне, крайне важные сведения, что я получил из мира духов!

- Меня безмерно тревожил тот неизвестный uno spirito, чьё присутствие я незримо ощущал всем собой, ибо от него исходила угроза. Большая угроза! - продолжал вещать бывший медиум из чрева графа Рыгайлова. - Так, что я осмелился всё же покинуть приютившее меня вместилище и вернуться в mondo astrale, где я смог разглядеть этого farabutto во всей его мерзости. Сеньор poliziotto, помните ли вы доктора Цыппенштейна? Ваш враг, чей страшный физикоэлектрический механизм вместе с его преступными планами вы однажды повергли в прах и ничто? Ваш враг и мой убийца!
   - Так проклятый Богом и людьми профессор Цыппенштейн мёртв? – вскричал великий сыщик. Пьетро Джованни лишь страшно оскалил огромное множество зубов, доставшихся ему от графа Рыгайлова.
   - Он ненадолго пережил свой адский механизм, сеньор сыщик. Ну, а сейчас его нет уже и среди мёртвых, поскольку мои неисчислимые, воистину неисчислимые спиритические знания помогли мне отправить его в окончательное небытие! Но исчезая в сём небытии он успел прокричать, что кто-то другой отомстит за него – и именно с этой недоброй вестью я мчался к вам, сеньор Джакопо!
   Глаза великого сыщика словно две вифлеемских звезды горели сквозь поразившую его мертвенную бледность.
   
   В этот момент густые дебри, окружающие сыщика и спирита, загудели и затрещали. Пьетро Джованни опрометью кинулся прочь и исчез среди зарослей, проявляя невероятную дикую прыть. Но на поляну выбежали не доблестные медикусы, отряженные изловить его и водворить обратно в объятия бедлама, а всего лишь неутомимый Гектор Гордеевич."

 
На лице Марии Тимофеевны, доселе молча внимавшей опусу, явственно проступило выражение весьма двусмысленное. Виктор Иванович прочитал его без труда. С одной стороны, Маша однозначно одобряла ту новую роль, которую отвел Ребушинский маэстро Пьетро Джованни в своих новых творениях. Но с другой стороны, презренный Петр Миронов с недавних пор нежданно-негаданно оказался супругом сиятельной графини Раевской! Ну, и как прикажете теперь относиться к тому, что мошенник Пьетро, в котором затонцы давно и с удовольствием опознали Петра Ивановича, ныне обретается в теле графа Рыгайлова, да не где-нибудь, а в сумасшедшем доме? Мария Тимофеевна явно терзала себя неразрешимой дилеммой. То, что в её глазах было уместно для затонского медиума, становилось совершенно недопустимым по отношению к супругу хоть и бывшей, но графини! Хотя с новым замужеством Александра Андреевна потеряла права на титул, отблеск девяти жемчужин графской короны продолжал незримо озарять её в Машиных глазах. Падал этот отблеск, пусть и совершенно незаслуженно, и на её непутевого мужа.
В этот раз Мария Тимофеевна своего отношения к мелькнувшему в повествовании персонажу высказывать не стала и продолжала молча выслушивать дальнейшие перипетии воистину душераздирающей истории. Как оказалось, упорный Гектор Гордеевич нашёл в доме покойного профессора дневник одной из его дочек. В сей эталон дурной сентиментальности то ли сам Ребушинский, то ли его пассия явно вложили немало своих сил. Надо полагать, и сами неоднократно заливались слезами в процессе сотворения этого образчика эпистолярного жанра. Теперь, читая его, над ним горько рыдали и великий сыщик, и его помощник. И даже Мария Тимофеевна украдкой смахивала слезу, выслушивая печальную исповедь бедной девицы, которая была некогда влюблена в Аристарха Херувимского.
   
"'...О эти глаза, в которых я растворяюсь, словно в самой кислотной из всех щелочей, их власть надо мной беспредельна! Я знаю, что передо мною худший из всех негодяев, любовь к которому беспременно погубит меня, столь же зловеще и неотвратимо, как она погубила мою сестру! Теперь он каким-то коварством пробрался и моё нежное и не знавшее трепета чувств сердце, и всеми фибрами души ощущаю, что я слабею, как фрактал, стремящийся к самой малой бесконечности. Мой злодейский возлюбленный призывает меня украсть у моего увенчанного научной славой отца те познания и свершения, которые он не смог ни заполучить коварной силой, ни зверской хитростью! И моя воля бессильна перед ним, как тот азот, о котором постоянно толкует мой учёный батюшка! О, я несчастнейшая из несчастных дочерей Евы, когда-либо приходившая в наш подлунный мир! Только смерть спасёт меня от тех жутких и несовместимых с моей девичьей честью и жизнью преступлений, на которые он меня подбивает!..'
- Вперёд, мой верный Гектор! – воскликнул героический сыщик, отбрасывая прочь свой кружевной платок с вышивкой и монограммами, которые теперь истекали пропитавшими их горькими слезами доблестного героя. – Имея сие неопровержимое доказательство преступных замыслов и умыслов коварного негодяя, мы должны взять его под стражу прежде, чем его извращённый ум соблазнится следующим злодейством.
Верные слуги графа Морозова, памятуя последний приказ своего господина, попыталась было помешать начальнику сыскного отделения войти в особняк, но в глазах неустрашимого сыщика сверкнули белые клинки ярости, выстроились в боевой порядок пламенные копья гнева, и дворня шарахнулась в ужасе, замертво разбегаясь в разные стороны. Звенящими от страшных предчувствий шагами Якоб фон Штофф ворвался в кабинет графа Морозова и нашёл блистательного вельможу в вовсе не блистательном обществе семи пустых бутылок и одной уполовиненной."
   
Выслушав этот пассаж, Мария Тимофеевна возмущенно всплеснула руками.
- Виктор! Ну вот как можно терпеть подобное? Семь бутылок! Господи, если это читают твои клиенты, а они читают – что они о тебе подумают!
- Маша, ну что ты право. Ну какой серьёзный человек поверит тому, что пишет Ребушинский!
- А несерьёзный?
- А несерьёзный подумает: «Силен господин адвокат! Семь бутылок, а он как огурец!» - Виктор Иванович уже не мог сдерживать обуревавшего его веселья, но негодующий взгляд супруги заставил его поспешно прикрыться книжкой.
– К тому же, у него повод есть, - сообщил он через мгновение. – У него дочка сбежала! Однако!
- Как сбежала? – ахнула Мария Тимофеевна.
- А вот так! – туманно пояснил адвокат Миронов, не отрываясь от книжки. – С этим самым Херувимским. Если бы наша Аня сбежала с каким прохвостом… да мне бы, боюсь и семи бутылок не хватило!
- Совсем заврался твой Ребушинский! – негодующе фыркнула Мария Тимофеевна, но более ничего говорить не стала, предоставив супругу возможность продолжать чтение.
Неожиданный побег Авроры Романовны, которая решила во что бы то ни стало следовать за своим новым избранником и сообщила об этом папеньке в трагическом прощальном письме, несколько сбил её батюшку с занятой им позиции в отношении всех участников любовной драмы.
   
"- Не о моих чувствах идёт речь! - каменным от боли голосом воскликнул великий сыщик. – Своё сердце, какими бы чувствами оно ни полнилось, я спрятал в самый прочный сейф, который запер в самой дальней камере нашей доблестной полицейской управы. У сыщика не должно быть сердца – только ум и чутьё. И оное чутьё сейчас вопиет, что Аврора Романовна в большой беде. Прекрасная душою и пылкая сердцем, она всегда стремилась использовать свой чудесный дар, дабы покарать зло и восстановить справедливость – но теперь безжалостное зло вернулось, намереваясь отомстить и ей, и мне. И Аристарх Херувимский есть верное и преданное орудие этого зла! Каким бы образом он не завлёк в свои сети нежную душу и трепетное сердце Авроры Романовны, он сделал это с единственной целью уничтожить их до основания!
   - Я верю вам, господин фон Штофф, - прервал его граф Морозов, бледный и искажённый. Его голос потерял свою сиятельную суровость и теперь еле звучал, бессильный, точно кусок сахара в стакане с кипятком. Всей своей страдающей вельможной душой он прозревал правду. Перед ним стоял не отвергнутый влюблённый, но строгий служитель закона, единственной целью которого было настичь и покарать преступника, змеиная хитрость которого нашла свой приют в графском особняке.
   – Но чем я могу вам помочь? Это злосчастное письмо – единственный след, который оставила после себя моя бедная Аврора.
   - Я обыщу покои, что раньше занимал преступник со своими преступными замыслами и возможно, сумею найти иные его следы! - по пылающему взору самоотверженного сыщика, переливавшемуся всеми оттенками стали и огня, было понятно, что оные следы он намерен искать до последнего своего вздоха.

   
Заглянув в комнату и увидев Якоба фон Штоффа, который замер неподвижно с фолиантом в руках, граф Морозов нахмурил своё седое чело и воскликнул позеленевшим от возмущения голосом.
   - Что я вижу, господин сыщик! Вместо того чтобы изучать следы злодея, вы изучаете его любимый альманах про изящные позы и прочую ерунду, с помощью коего он очаровывал легковерные девичьи сердца, приводя их к гибели?
   Неустрашимый сыщик медленно поднял со страниц книги свои светлые глаза. Боль захлёстывала их, будто петля палача и била через край, словно черная кровь, изливающаяся из смертельной раны. Когда же он заговорил, голос его звучал, как голос его собственного трупа, исходящий из-под гробовой плиты.
   - В любимом альманахе господина Херувимского я нашёл письмо его любимого учителя. Пьетро Джованни был прав – учителем Аристарха Херувимского и впрямь был бесчеловечный доктор Цыппенштейн, чьи страшные опыты вкупе с анафемскими механизмами мы с Авророй Романовной единожды повергли в прах. Самому учёному злодею удалось скрыться от карающей длани закона, но будучи пронзён обломками своего же аппарата и удушен его ядовитыми испарениями, он вскоре скончался в муках и корчах, мечтая лишь о мести и в последнем письме завещав оную месть своему верному и преданному ученику. И ученик оказался достоин своего учителя! Он хотел не просто убить меня или Аврору Романовну – он хотел убить наши души.
   Используя замыслы своего преступного учителя и эксперименты, подло украденные у безжалостно им убитого профессора Ф, он сконструировал жуткий гипномагнетический механизм, с помощью которого и завоевал ум и сердце Авроры Романовны!
   Рукой, похолодевшей от ярости, сыщик закрыл книгу и протянул графу Морозову ужасающего вида чертёж. Почтенный вельможа, совершенно потрясённый и раздавленный электрогипнотической машиной, отнявшей у него дочь, мог лишь звучно стенать."

   
Ошеломляющий отрывок про таинственную магнетическую машинку, способную своим воздействием «вселить в сердце любовь, неотличимую от настоящей», заставил Марию Тимофеевну недоверчиво нахмуриться.
- Ох, сказочник! – воскликнула она. – Витя, ну ты только посмотри, что он навыдумывал! Писал бы, как оно в жизни бывает - хорош собой, молодой, интересный, вот барышня и влюбилась! Зачем ему понадобилось еще и гипнотический механизм какой-то приплетать?
В словах жены определённо был резон…и еще что-то. Что вдруг неожиданно царапнуло по сердцу.
- Маша, ну он же преступник. А она давно любит другого.
- Так на нём не написано, что он преступник! – горячо возразила Мария Тимофеевна, определенно пропустив слова про «другого» мимо ушей. – Зато ухаживал красиво, богат и знатен…
Голос её вдруг осёкся. Виктор Иванович медленно поднял глаза от книжки. Маша глядела на него в смятении, словно узрев что-то неприятное. Адвокат Миронов вздохнул.
- Да. Прямо как князь Разумовский.
Мария Тимофеевна отвела взгляд и торопливо перекрестилась.
- Уберёг бог Аннушку… Витя, ну мы же не знали! Что князь – преступник… Страшно сказать – изменник!
- Да, Маша, - услышав свой голос, Виктор Иванович сам поразился тому, как глухо он звучит. – Мы вообще ничего о нём не знали. Кроме того, что он богат и знатен. Но были готовы отдать за него дочь. Ни о чём не спрашивая и ничем не интересуясь.
Сердце вдруг защемило. Вот как это получалось, что неуёмная фантазия затонского сочинителя снова и снова заставляла вдруг вздрогнуть и, оторвавшись от его невероятных и пафосных выдумок, оглянуться на жизнь настоящую? И ответ на вопрос - зачем пришлось писателю вытаскивать из своего буйного воображения невероятный гипнотический механизм, истинный Deus ex machina, - пришел к Виктору Ивановичу сразу же. 
Затем, что даже протобестия Ребушинский не мог себе представить, чтобы его Прекрасная Спиритка по доброй воле предпочла кого-то своему Героическому Сыщику! Как бы ни был этот кто-то богат и знатен!
«Прежде чем что-либо решить, я прошу тебя, подумай…Рядом с тобой никого нет, кроме твоих теней. Если тебе и в самом деле никто не нужен, возможно, князь – это и лучшая партия…»
Господи! Как он мог? Всегда он знал, кто нужен Аннушке. Но старался уверить и её, и самого себя, что это лишь бесплодные девичьи грезы. Бедная девочка, она плакала, а он отводил глаза.
«Мне не важны титул твоего избранника…или его состояние, важно лишь одно. Чтобы ты была счастлива.»
Ведь он лгал тогда. Ему, как и остальным, тоже застили глаза титул, состояние и прочие преимущества «удачной партии». Но как, как он мог подумать, что его нежная девочка, его светлое солнышко, может быть счастлива с таким человеком, как князь Разумовский! Почему он не замечал или не хотел замечать очевидного: князь не любил Анну. Или так сильно было желание пристроить её, такую непохожую на остальных, обеспечить ей сытое и спокойное будущее, что он своими руками подталкивал свою любимую девочку к браку без любви?
   
Не его ли слова, неправильные и малодушные, заставили тогда Аню, всегда знавшую его другом, повременить с окончательным отказом? И вот Аннушка думала – или делала вид, что думает, - над предложением Разумовского, а Штольман всё это время жил, как приговорённый к смерти. А потом, в какую-то страшную минуту и впрямь приговорил себя, нарвавшись на дуэль с князем и выстрелив в воздух. Потому как, всё зная про подлости Разумовского, по-другому уберечь от него Анну он был бессилен.
Маша сидела прямо, не говоря ничего, глядя в окно. Только пальцы подрагивали. Виктор Иванович глубоко вздохнул и вновь взялся за творение затонского литератора, отправившись вместе с его Героическим Сыщиком по следам хитроумного преступника, и тем самым пытаясь отогнать горькие, ненужные и теперь уже такие запоздалые мысли.
   
"Задыхающийся свет угасающего фонаря последним усилием осветил маленькую квадратную комнату, в одном из семи углов которой Якоб фон Штофф с содроганием увидел непонятный, но вызывающий омерзение механизм.
   - Вот оно, - воскликнул великий сыщик, обращаясь в темноту. – Вне всякого сомнения, это и есть то самое адское изобретение Цыппенштейна и Херувимского, которое мертвый и живой злодеи избрали орудием своей извращенной мести!
   - Вы правы, сыщик, - ответила темнота голосом Аристарха Иудыча и обрушила на благородную голову доблестного фон Штоффа неблагородное, но тяжёлое дубовое полено."

   
Все шишки на бедного Макара! Виктор Иванович недовольно покачал головой. Ребушинский был горазд издеваться над своим главным героем, периодически засовывая его в ситуации весьма неприятные. Потом самому же автору с большим трудом удавалось выцарапать из них Великого Сыщика живым, и изредка даже почти невредимым. Хотя, не так уж он грешил против истины, если вдуматься. Найти приключений на свою голову – тут Яков Платонович и сам был мастер, в чем он однажды лично признался. Кое-что про перипетии кочевой жизни Штольманов Виктору Ивановичу под большим секретом поведал Петр, кое-что он имел сомнительное счастье наблюдать сам уже в Париже. А вспомнить хотя бы тот день, когда Яков отправился брать Зайдлица… ох, лучше не вспоминать! 
После этого любые выдумки господина писателя казались сущей ерундой. Тем более, что его Героический Сыщик был живуч, как кошка. Вот и сейчас дубового полена оказалось недостаточно. Бравый герой очнулся неправдоподобно быстро, но шустрый злодей Херувимский, как оказалось, уже успел связать его по рукам и ногам и теперь целился в лоб сыщику из его же револьвера. Ребушинский, похоже, решил превзойти сам себя по части драматических кульминаций.
   
"Обнаживший свои смертоносные клыки револьвер в изящных руках Аристарха Иудыча был направлен в лоб мужественного сыщика, а злые его глаза с ухмылкой блуждали по лицу Якоба фон Штоффа в поисках малейших следов страха. Но даже крупицы такового не было сейчас на лице отважного начальника N-ского сыска. Голос, исходивший из могучей груди сыщика, был суровым и строгим.
   - Вам не уйти от возмездия, бесчестный и бессовестный Херувимский! Вы не сможете покинуть наш славный город – все входы и выходы перерезаны наглухо нашими храбрыми полицейскими, чьи бдительные взоры сейчас обыскивают каждый дом, каждую щель, включая норы волков и мышей! Я предлагаю вам самому явиться с повинной головой! Вас наверняка вздёрнут по приговору нашего справедливого и страшного суда, но вы умрёте с чувством полного раскаяния в своих грехах, как и подобает человеку, осознавшему свои ошибки! Если же вы убьёте меня и Аврору Романовну, то даже виселица вас не исправит!
   - Вы ошибаетесь, господин полицейский! Я убью вас, но я не собирался так быстро убивать прекрасную Аврору, - прошипел Херувимский, всем собой глумясь над беспомощным пленником. Его оскал становился всё шире, а нежные волосы цвета первых примул нервно клубились надо лбом. 
   - Прикончив вас, я переключу свою великолепную машину на эллиптическое воздействие, и ваша дама сердца сама кинется в мои объятия, в кои её доселе не пускает обычная девичья строптивость! И вашему духу останется лишь бессильно наблюдать, как мы с вашей возлюбленной сольёмся воедино, подобно тому, как окись натрия сливается с водою, а катет – с гипотенузой!
   Исполненные самой страшной ненависти слова гнусного мерзавца и чёрная, ощеренная пасть его револьвера, что продолжала глядеть прямо в зрачки неустрашимого сыщика, должны были бы ввергнуть его в полное и беспросветное отчаяние, но на его лице не дрогнула ни единая прожилка. Всей пылкою своею душою храбрый Якоб фон Штофф сейчас молил небо лишь об одном: чтобы низкий злодей не вспомнил, что Аврора Романовна – медиум! Прекрасная спиритка могла разлюбить его, могла перестать ему доверять, но даже находясь под гипнотическим воздействием подлого гальванического аппарата, она прислушивалась к голосам мира иного. Она не верит сыщику фон Штоффу, но возможно, она поверит духу оного сыщика!
   В глазах его горело отчаянное стремление положить на алтарь справедливости всё, что у него есть – судьбу, руки, ноги и жизнь! И бесчестный мерзавец, обожженный этим взглядом, чувствуя, как всякая храбрость стремительно исчезает из его тела, судорожной дланью дёрнул курок.

   
Тихие шаги наполнили воцарившуюся тишину, приближаясь к комнате. Дверь её распахнулась, впуская в себя быструю и лёгкую поступь Авроры Романовны и её исполненный ужаса вскрик:
   - Господин Херувимский! Что вы наделали?
   С некоторым изумлением, исказившим его точёные черты, преступник наблюдал, как госпожа Морозова упала на колени рядом с бездыханным сыщиком, нимало не заботясь о том, что фонтан его благородной крови с головы до пят заливает её платье.
   По гладковыбритым челюстям Аристарха Иудыча подобно судороге пробежала мелкая рябь и он нервически оглянулся на приземистый квадратный цилиндр своей мрачной машины, мрачно темнеющий за его спиной.
   - Вы убили невинного, благородного человека! Служителя закона! – дрожащим от смятения чувств голосом воскликнула Аврора Романовна, пытаясь всеми своими силами зажать рану на голове безжизненного тела, из которого, устилая собою пол комнаты, густо струилась свежая кровь. Тут она увидела, что руки Якоба фон Штоффа скручены и связаны, и с пресекшимся дыханием вскинула полный ужаса и негодования взгляд на лицо Херувимского, которое теперь казалось несколько растрёпанным.
   - Вы стреляли в безоружного, который не мог сопротивляться?!
   - Что вам за забота, моя драгоценная Аврора Романовна? – воскликнул тот, искажаясь в своей обычной ехидной усмешке. – Предоставьте этого господина его злополучной судьбе! Ведь он хотел разлучить нас. Вы же любите меня! Идите же ко мне, любовь моя!
   Руки негодяя широким жестом простёрлись в сторону прекрасной спиритки. Явно чувствуя своею преступной душой, что силы его убеждения сейчас недостаточно, нога злодея коварно прокралась за его спину и принялась отчаянно нажимать на рычаг магнетической машины.
   Глаза Авроры Романовны, забрызганные кровью её героя, точно сотня рыболовных крючков впились в прилизанное лицо Аристарха Херувимского.
   - Что-то во мне отчаянно рвётся и стремится к вам, - медленно произнесла она. – Но это неправильно! Ведь я сама, всегда и везде, всей своей душой, всеми своими запредельными спиритическими силами стремилась к тому, чтобы зло было наказано, а справедливость восторжествовала для всех, для живых и мёртвых! Мой рассудок, моя душа и тело – всё кричит мне об этом! И лишь та малая часть, что сейчас смущает мой дух и шепчет мне, что я люблю вас… Но я не могу любить жестокого и хладнокровного убийцу! Что вы со мной сделали?!
   По лицу молодого человека пошла гулять странная ухмылка.
   - Ах, как вы правы Аврора Романовна! – глумливо воскликнул он. – Я приложил множественные силы к тому, чтобы внушить вам любовь ко мне, и почти добился своего, хотя вы оказались твёрдым экземпляром и интересным орешком! А досадное недоразумение в виде простреленной головы вашего истинного возлюбленного едва не свело на нет все мои научно-преступные усилия. Но так или иначе, я добьюсь своего! Вашей жалкой бессмертной душе не устоять против грубой материальной мощи моей удивительной любовновнушительной машины! И жалкий остаток вашей краткой жизни вы будете вынуждены любить меня!
   Уже не скрывая своих преступных намерений, злодей двумя руками ухватился за маховик своей зловещей машины, изо всех сил раскручивая его своим грациозным телом. Всю магнетическую мощь своего кошмарного механизма он обрушил на душу и тело прекрасной Авроры, что в молчании сидела перед ним, держа на коленях бездыханную голову великого сыщика и прожигая негодяя сумрачным взором.

Вдруг окно комнаты распахнулось внезапно и бесшумно, и в него с грохотом ввалилась внушающая трепет фигура, буйно заросшая черными волосами, клубившимися вокруг неё.
   - Останови свой meccanismo diabolico, ты, сын собачьего греха! – во всю мощь глотки графа Рыгайлова прогрохотал голос Пьетро Джованни, скаля все пять десятков своих зубов. Упомянутый же сын собачьего греха повернулся к нему, не выпуская рычагов из своих разом вспотевших рук.
   - Нет! – провизжал он, содрогаясь всеми конечностями при виде глаз графа Рыгайлова, бешено блестевших сквозь его всклокоченную бороду. – Я доведу своё черное дело до конца! И из какого бы ада ты не явился – тебе не остановить ни меня, ни мой превосходный механизм!
   - Ну это мы еще посмотрим, - прорычал из зарослей графской бороды дух итальянского спирита, могучей графской же дланью сгребая злодея в бесформенный комок и отшвыривая прочь. Его внушительная тень вознеслась над утробно урчащей магнетической машиной и плотоядно ухмыльнулась.
   - Я Великий Магистр Египетского Круга, изучивший мастерство строителей пирамид и чертежи великого Леонардо! И я не справлюсь с твоей игрушкой для bambini?!
   И с этими словами графская лапища выхватила из рукава пудовый лом и с треском опустила его в недра магнетизирующей машины. Та коротко всхлипнула, захрипела и повалилась набок на подгибающихся ножках, демонстрируя полное бессилие наисовременнейшей науки покойного профессора Цыппенштейна перед древним, но испытанным тысячелетиями опытом строителей пирамид!
   При виде столь бесславной гибели своего холимого и лелеемого чудодейственного изобретения, Херувимский вскочил на свои лёгкие ноги и, визжа от ярости, с налитыми кровью побелевшими глазами кинулся на графа Рыгайлова – но лишь затем, чтобы три раза подряд наткнуться всё на тот же лом, и наконец, затихнуть навсегда, пронзив себя насквозь и испустив последнюю злобную судорогу.
   Графская рука с омерзением отбросила в дальний угол лом, на котором трепыхались останки изобретательного негодяя. Лицо же его с торопливой поспешностью повернулось в сторону двух других тел, что лежали на полу, одинаково неподвижные, окровавленные и бездыханные.
   - Madre di Dio! – голос Пьетро Джованни был донельзя искажён переполнявшей его потусторонней мукой. – Кажется, я опоздал. Опоздал!"

   
Тихий всхлип заставил Виктора Ивановича с удивлением поднять взгляд на супругу.  Маша сидела, прижав руки ко рту и вроде как слегка побледнев, так что адвокат Миронов даже растерялся.
- Ты что, Машенька, что с тобой? Это же выдумки! - поспешно выговорил он. На его взгляд, в только что прочитанном отрывке не было ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Злодей пал, влюблённые воссоединились. Что же касается героического сыщика, то его Ребушинский убивал и воскрешал с завидной регулярностью – и на это раз, вне всякого сомнения, тоже воскресит. Иначе его самого убьют возмущенные читатели.
Но Мария Тимофеевна, похоже, думала иначе.
- Это не выдумки, Витя, - негромко сказала она, опуская руки и напряженно улыбаясь мужу.  – Я… Когда я еще не знала, что Яков Платонович… Я же тогда думала, что вот не допустил Господь! Что стань Аннушка женой полицейского, и предстояло бы ей всю жизнь ждать, придет муж домой, или его на носилках принесут! Это ведь только у Ребушинского бандиты стрелять не умеют. А Господь рассудил-таки по-своему…
Не сдерживаясь более, Мария Тимофеевна всхлипнула и скомканным платочком принялась утирать набегающие против её воли слёзы. Виктор Иванович поспешно поднялся, обогнул стол и обнял жену за плечи. Он принялся убеждать её, что всё будет хорошо, что муж дочери больше не полицейский, что агентство их занимается не грабежами и убийствами, а поиском пропавших, в чем риска не больше, чем в любой обычной чиновничьей работе. И что Аня видела будущее на много лет вперёд, и там все были живы и здоровы, потому бояться абсолютно нечего!  А глупым книжкам Ребушинского, где на бедном Якобе фон Штоффе уже живого места не осталось, самое место в печке, и эта сейчас тоже туда отправится!
Говорил ярко, вкладывая все своё адвокатское красноречие, пытаясь избавить от любых сомнений как Машу, так и самого себя. Маша же, услышав про печку, поспешно вытерла последние слёзы и запротестовала:
- Нет уж, Витенька! Давай дочитаем до конца!
     
"Когда доблестный Якоб фон Штофф пришел в себя, перед ним расстилалось лишь безбрежное белое сияние, в котором даже его непревзойдённому сыщицкому чутью было непросто опознать свежепомытый потолок N-ской больницы. Но прошло буквально несколько мгновений, и райская белизна исчезла из поля зрения знаменитого сыщика, поскольку на её фоне повисла обеспокоенная голова Гектора Гордеевича Сундукова.
   - Вам лучше, господин фон Штофф? – воскликнул он. – Признаться, свершилось чудо, в которое никто не верил! Наш мудрый доктор и все его помощники три дня и три ночи боролись за вашу бесценную жизнь! Но те же три дня и три ночи под дверью больницы дрались оба наших N-ских похоронных агента, выясняя, кому достанется честь погрести и упокоить ваши бренные останки со всей возможной пышностью и торжественностью. Только сегодня утром, утерев пот со своего премудрого чела, наш славный доктор сказал, что вы вне опасности. После чего вышел и разогнал их, надавав по их стервятничьим клювам самым большим и крепким своим клистиром! И пошли они, солнцем палимые, недобрым словом поминая Гиппократа, всех его приспешников и графа Морозова заодно! Потому как тот еще допрежь нашего доброго доктора пригрозил выбить своей фамильной алебардой все шакальи зубы до последнего любой кладбищенской гиене, коя посмеет покуситься на ваш славный прах! Поелику он вознамерился похоронить его в своём фамильном склепе! Он уже приказал подвинуть его славных предков и выгнать пауков, освободив место для вашего последнего упокоения."

   
- Порядочный какой человек! – несколько язвительно одобрила намерения графа Мария Тимофеевна. – Живого гнал взашей, а мёртвому так можно и честь воздать. Прямо как с Яковом Платонычем вышло, Царствие ему…Ох, прости Господи! - испуганно охнув, супруга адвоката выронила платочек и истово перекрестилась. 
- Виктор, ну что тут смешного?!
Выражение лица Маши было одновременно столь сердитым и столь беспомощным, что Виктору Ивановичу захотелось рассмеяться, несмотря на неприятную неловкость ситуации. Впрочем, брат его младший, когда нападала на него особая язвительность, тоже любил вспоминать помпезный надгробный памятник Штольману в присутствии последнего. Яков Платонович, как правило, делал вид, что ничего не слышит, но желваки на щеках потихоньку катал.
Героический сыщик Ребушинского тоже мужественно пропустил мимо ушей все красочные описания графского склепа. Его волновало только одно – что там с его бесценной Авророй Романовной. Прекрасная спиритка, к радости сыщика и читателей, оказалась жива и невредима, но пребывала в глубокой меланхолии, три дня кряду проплакав под дверями, за которыми прощался с жизнью её герой.
Выслушав сердцещипательный монолог Гектора Гордеевича, по словам которого госпожа Морозова полностью освободилась от чар злодейского гипноза, после чего впала в непреходящую тоску, Мария Тимофеевна неодобрительно нахмурилась.
- Дурочка какая-то слезливая! – возмущённо воскликнула она. - Вот что это она теперь? Виктор, ну тут уж заврался твой щелкопер, это совсем не похоже на нашу Аннушку!
- Маша, ну как ты не понимаешь? Совесть её мучает, - адвокат Миронов старательно прятал улыбку в бороде.  – По физиономии дала, папеньку науськала, с другим сбежала. Кругом виновата!
- Нет, Витя, это не наша Аня! Наша Аня сейчас бы еще добавила своему Якову Платоновичу за то, что полез неведомо куда, не зная броду. Сначала поцеловала бы, а потом добавила! Ну в чём она виновата, если её злодей заколдовал? И сыщик её все понимает!
Тот действительно всё понял правильно.
   
"- Умоляю вас, любезный Гектор Гордеевич! – слабым, но преисполненным самых сильных чувств голосом попросил великий сыщик. – Где ваши непревзойдённые способности к конспирации и маскировке? Проявите же полицейскую смекалку, которой я столько лет пытался вас обучить! Придумайте что-нибудь, соврите, украдите, арестуйте, запугайте – но убедите Аврору Романовну приехать сюда!
   Лицо Гектора Гордеевича, исполненное благоговейного потрясения не то перед хитроумием своего учителя, не то перед тяжестью ранения головы оного, судорожно попятилось и растворилось за дверью.
   
   Своим бесподобным чутким слухом, который направляло и заостряло истомлённое сердце, мужественный сыщик уже за два квартала уловил легкую и взволнованную поступь той, что была для него истинной звездой и светочем. Последний раз глянув на своё отражение в до блеска надраенном подносе и убедившись, что бледность и многочисленные повязки придают ему вид героический и загадочный, сыщик вытянулся на кровати, безо всякого зазрения совести приняв позу номер двадцать восемь из единожды пролистанного, но навеки впечатавшегося в абсолютную сыщицкую память «Сборника изящества, рекомендованного кавалеру» - «Израненный герой в благородном ожидании неминучей кончины»."

   
- Вот прохвост! – прокомментировала Мария Тимофеевна хитроумные эволюции героического сыщика. В голосе ее особого осуждения, впрочем, не наблюдалось. – И этот туда же! Вот все вы, мужчины, одинаковы, бедным девушкам пыль в глаза пускать своими позитурами. Вот зачем ему эти фокусы, Витя? И на Якова Платоновича это совсем не похоже!
Виктор Иванович улыбнулся. Пускай в поведении героя и впрямь мало что напоминало о настоящем Штольмане, но великий сыщик Ребушинского определённо знал, что делает. Ему предстояло, не жалея последних сил, убедить свою бесценную фройляйн, что всё произошедшее не должно встать между ними, а на этом тернистом пути все средства были хороши, даже почерпнутые из сомнительного «Сборника изящества».
   
"- О несравненная моя Аврора Романовна, не говорите так, - с беспредельной мукой в колеблющемся, точно натянутая струна голосе воскликнул Якоб фон Штофф, потихоньку меняя позу номер двадцать восемь на позу номер четырнадцать, что должна была «уподоблять кавалера Богу Любви, пробудившемуся ото сна и узревшему перед собой прекрасную Наяду», – Мне не за что вас прощать! И вы не должны мучать себя - это был морок, дурной сон, мираж, видение, галлюцинация! Анафемский ученик профессоры Цыппенштейна обрушил на вас всю адскую мощь своей злобной любовно-бредовой машины. Но ведь даже так он не смог полностью подчинить вас своему мстительному рассудку и воспалённому воображению! Ибо я сам видел, как вы сопротивлялись ему, пытаясь в то же время спасти мою ускользающую жизнь…
   Прекрасная спиритка посмотрела на него подозрительно.
   - Как вы могли что-то видеть, господин фон Штофф, если вы лежали с пробитой головой, напоминая холодный труп, залитый собственною кровью? – слегка дрогнувшим голосом спросила она, становясь похожей на прежнюю Аврору Романовну.
   Отважный сыщик улыбнулся улыбкой слабой, чахлой и бледной, точно выращенная в подземелье роза.
   - Полагаю, я смотрел уже с другой стороны… Там всё иначе, фройляйн, там нет ничего и меня тоже нет, и единственное, что я помню – я видел вашу душу…
   
   - Драгоценная моя фройляйн, - медленно продолжал отважный сыщик, погрузив свой пронзительный взгляд в самую сокровенную глубину синих очей прекрасной спиритки. – Это я должен был вас спасти! Безбрежная чистота вашей души, открытой этому миру и ваш чудесный спиритический дар, столь чуткий ко всем таинственным флюктуациям мира иного делает вас беззащитной перед хитросплетёнными негодяями, подобными недоброй памяти Херувимскому и их магнетическими устройствами! Позвольте же и впредь непоколебимой стеной стоять между вами и всеми теми опасностями, коими может вам грозить тот или этот свет! Включая очередных ваших смазливых поклонников! Теперь я научен горьким и поучительным опытом, и не буду проверять, какую еще зловещую машину любви такой коварный тип скрывает в своем кармане! Я сразу завяжу его рёбра узлом вокруг его длинного языка и выкину в окно вашего дома! После чего собственноручно оформлю полицейский протокол, в котором убедительно изложу, что так оно выглядело всегда!
   - Вы невыносимы, господин сыщик! – покачала головой Аврора Романовна, но в затаённой глубине её глаз, за которые проницательный Якоб фон Штофф лихорадочно цеплялся своим пронзительным взором, появилась слабая улыбка, заставившая мужественную душу сыщика взмыть в небеса, затрепетав всеми тремя крылами.
   - Да, - подтвердил он слабым, но страшным голосом. – Я дикий и ревнивый тип, куда страшнее одичалого графа Рыгайлова, и вы совершенно справедливо дали мне ту пощечину! Но я понимаю, что оторванные руки и ноги ваших поклонников никоим образом не украсят ваш дивный особняк. Поэтому прошу вас позволить мне охранять вас от них на законном основании, не давая им даже повода приблизится к вам на такое расстояние, где они станут досягаемы для моей руки карающей и разящей!
   - По-моему вы, как всегда, смеетесь надо мной! – негромко упрекнула его Аврора Романовна, но не отняла ни своей руки, которую по-прежнему нежно сжимала его бледная длань, ни своего взора.
   - Фройляйн, я не могу, подобно высокоученому господину Херувимскому, сказать, какое сложное впечатление оставляет во мне анализ синтеза отдельных ощущений, что сливаются воедино в моём сердце! Я просто люблю вас с такой силой, что перед ней померкнет любая магнетическая бочка зловредного профессора Цыппенштейна! – пылко воскликнул великий сыщик. – И я доподлинно знаю, что вы любите меня, даже если в сей момент вы и исполнены тяжких сомнений и неясностей. Ведь я видел вашу душу. Аврора Романовна, бесценная моя и единственная – вы будете моей женой?"

   
- Витя, ну же. Что она ответила? – затормошила Мария Тимофеевна внезапно замолчавшего мужа. Виктор Иванович со вздохом опустил книжку.
- А ничего, Маша. Это конец.
Мария Тимофеевна поджала губы и бросила на бессмертное творение осуждающий взгляд.
- Прохиндей твой Ребушинский, Витя. Вот что он кота за хвост тянет? Что он о себе думает, что мы теперь будем еще десять лет его книжки покупать, пока он своего сыщика со спириткой под венец не отправит? Виктор, ты должен с ним поговорить!
Нечаянное «мы», вырвавшееся у супруги, Виктора Ивановича повеселило несказанно. Похоже, и Маша окончательно капитулировала перед буйным гением затонского сочинителя. Мария Тимофеевна, смеющихся глаз мужа не замечавшая, оставалась совершенно серьёзной.
- Объясни ему, что это неприлично, в конце концов! Аннушка уже столько лет замужем, ребенок растёт, а в его книжках она всё еще в девицах ходит. Понятно, что с ней постоянно что-то случается! То один злодей похитит, то другой каким треклятым месмеризмом околдует. Хватит им уже невенчанными по убийствам бегать! Раз уж приспичило щелкопёру твоему правду писать, так пусть и дальше правду пишет! Что поженились. И что сын родился.
- Митенька? – спросил Виктор Иванович, с трудом сдерживая смех.
- Пускай бы и Митенька, - Маша его иронию пропускала мимо ушей, полностью поглощенная своей идеей. – Её сыщик тоже, небось, будет только рад. В книжке-то это куда проще. В одной главе поженились, в другой уже сын. Яков Платонович, вон, на Митю не надышится. Аннушка пишет, всё время с сыном возится, и Митенька к отцу так и льнёт. Как вспомню, как он на них смотрел…
Мария Тимофеевна внезапно замолчала и сердито отвернулась, глядя в окно. Виктор Иванович с удивлением увидел, как неуверенно поднялась тонкая рука, комкавшая платок...
- Машенька, да ты что, плачешь? – спросил он тихо. Жена со вздохом повернулась обратно.
– Не плачу, я Витенька, - так же тихо ответила она, промокая уголки глаз кончиком платка и кривовато, но старательно улыбаясь. – Просто подумалось, когда еще придётся свидеться. Скучаю я. А как повидались, так еще больше скучаю. И Митенька… Но - не наездишься, не находишься. И мы не вечные, Витя. Годы всё равно своё берут… А так хоть Ребушинского почитаем.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
- Ах ты, моя кровиночка! Ах ты зайчик мой! Вырос-то как! А взгляд какой, Липа, ты глянь только. Серьёзен, прям не по годам. Митенька, солнышко ты мое!
- Хорош, Маша, хорош парень! А чепчик где? Что же они его на полу без чепчика держат, так ведь и застудиться недолго! Это идеи такие новомодные? Что они там себе думают, в этой Франции? И впрямь не улыбается. Здоров ли, Маша?
- Ах, Липа, ну какой тебе чепчик! Ты глянь, шевелюра-то какая! Прямо гусар!
- В отца, небось? Волос черный. И где тут нос пуговкой, что ты говорила? Вон, носяра какой! Ну чистый француз!
Виктору Ивановичу оставалось только надеяться, что жена и свояченица, ожесточённо вырывавшие друг у друга фотографию, не порвут её на мелкие клочки, и рано или поздно ему тоже удастся на внука полюбоваться. Сейчас же он тихонько, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, встал из-за стола и выскользнул из комнаты. Когда Маша и Олимпиада коршунами кинулись на фотокарточку, выпавшую из большого конверта, ему удалось незаметно завладеть самой ценной частью его содержимого.
   
   
Дорогие мама и папа!
Я пишу это письмо в ноябре, надеюсь, вам его доставят как-раз к Рождеству, а потому спешу вас с ним поздравить!
Это будет первое Митенькино Рождество. А еще - первое Рождество, которое мы встречаем в своём доме. И я очень, очень счастлива!

В качестве подарка высылаю вам Митино первое фото. Мы с Александрой Андревной подарили Жаку фотоаппарат, у него был второй день рождения, так что повод весомый. И теперь нас фотографируют при любой возможности. Караулит нас с треногой и радуется, как ребёнок, когда делает хорошее фото.
Митя научился очень быстро ползать, так что за ним и не угнаться. Жак говорит, что это закономерно: мы за ним гоняемся на двух, а удирает он на четырёх.
Мама, папа, я по вам очень скучаю! Обязательно напишите, как вы встретили праздник. Я вдруг поняла, что больше всех праздников люблю Рождество. Гадая на Святки, я увидела в зеркалах своего суженого. И обрела его окончательно тоже в Рождество. И я вот думаю: может я не такая уж ошибка мироздания? Может мироздание тоже хочет, чтобы мы были счастливы?..

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/78402.jpg
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png 
     
Содержание                  Следующая глава

+13

4

Большое спасибо за доставленное удовольствие!  8-)  :idea:  :writing:

+1

5

Как замечательно началось утро! За неимением кружевных платков извела треть рулона бумажных полотенец, по очереди вытирая слезы то умиления, то истерического хохота. С ужасом поймала себя на мысли, что начинаю любить тетю Липу и ждать ее появления. Пусть Муза не оставит Вас! И передавайте Ребушинскому наилучшие пожелания! Чтобы душа его не ослабела в творческом полете, а тело не устало в созидательном труде (ц).

+2

6

Дорогой автор, спасибо Вам за истинное наслаждение. От главы к главе Ваш труд восхищает все сильнее. Просто потрясающе, как Вам удается переплетать смешное и печальное, но я смеюсь и плачу над Вашими историями. Рассказ о родителях, нежный и пронзительный - до слез. И я всем сердцем надеюсь, что они еще не раз съездят в Париж, обнимут родных, увидят внука не только на фотографиях. Они ведь одна семья, теперь больше, чем когда-либо, потому что пережиты эмоциональные бури и принятие произошло.
И истории господина журналиста, над которыми нельзя не смеяться, тоже, тем не менее, захватывают меня не меньше, чем всех жителей Затонска. Не смотря на всю восхитительную гротескность повествования, оторваться невозможно от приключений Героического сыщика и его дамы сердца, и я счастлива, что господин фон Штофф взялся, наконец, за ум и сказал то, что давно пора было! И тоже очень надеюсь на свадьбу. В конце концов, Виктор Иванович вполне может подкинуть господину журналисту пару идей на эту тему, он имеет бесценный опыт))))
В общем, спасибо Вам за сказку.

+4

7

Поразительный талант у Вас сочетать комическое с трагическим так, что они не противоречат друг другу. И каждая часть все больше приближает нас к реальным героям и событиям. Затонск перестал быть декорацией и фоном. Он зажил полноценной жизнью на страницах Вашей повести.

+2

8

Автор, браво!
По-прежнему из-под пера Ребушинского выходят перлы, чего только стоит маленькая квадратная комната с семью углами :) И глубину размышлений Виктора Ивановича контрастирующие с ними  вкрапления из "Штольманиады" только подчеркивают.
Чтица нетленки, сменившая Лизавету Тихоновну, доставила удовольствие. Оказывается, тетя Липа призвана опусы Ребушинского декламировать )))
Прочитала взахлеб!

Отредактировано Елена Ан (07.10.2017 14:21)

+2

9

А мне понравилось- одинокий как стая волков! Поэтично!То что связано с Рябушинским очень нравится, а то что относится к воспоминаниям В.И. - как повторения того что у Афины и Лады, м.б их не надо в этот фанфик?  Вроде как смешать Ильфа и Петрова и например Достоевского Но это дело не мое,, а уважаемого автора. А мне нравится и читать дальше буду.

0

10

Слушайте! А название то-Зловещая машина любви! Звучит!

0

11

ИринаМаркова написал(а):

А мне понравилось- одинокий как стая волков! Поэтично!То что связано с Рябушинским очень нравится, а то что относится к воспоминаниям В.И. - как повторения того что у Афины и Лады, м.б их не надо в этот фанфик?  Вроде как смешать Ильфа и Петрова и например Достоевского Но это дело не мое,, а уважаемого автора. А мне нравится и читать дальше буду.


Не согласна! Мне, наоборот, очень это нравится. История предстает под новым углом, рассказанная другими героями. Было интересно узнать размышления и чувства Виктора Ивановича. И смешение гротескного и помпезного сочинения с жизнью наших героев- это  очень интересно. И на то это и Вселенная, чтобы все пересекалось, и это доставляет дополнительное удовольствие при чтении.

+7

12

Ну ладно ладно! Я же не против, просто по мне бы так отдельно, первые опусы Рябушинского почти без  "реала" были смешнее.

0

13

"И два дня дрались под дверью больницы два похоронных агента... обсуждение деления нитроглицерина на ноль.. И герой, который в расстроенных чувствах шагает через лес прямо по ежам и землеройкам... " Второй раз уже перечитала, не могу сдержать смех, отсмеюсь, и еще раз прочитаю. Какая чудесная глава! Автор, Вы гений!

0

14

ИринаМаркова написал(а):

Ну ладно ладно! Я же не против, просто по мне бы так отдельно, первые опусы Рябушинского почти без  "реала" были смешнее.

Вы правы по части Ребушинского. Первые полторы главы так и писались - автор и его произведение, никаких посторонних мыслей. Для Ребушинского сыщик и медиум - только его литературные герои. Единственные мысли об оригиналах, которые его посещают - не набили бы морду и не вчинили иск.
Поэтому нет никаких воспоминаий и мыслей в сторону, исключительно процесс написания "бессмертного текста" и комментарии к нему же.
Но семь глав только с Ребушинским я бы не осилила. А как только появился первый читатель, оставаться в этих рамках стало невозможно. Читатели уже думают и про тех, и про этих. Кто больше, кто меньше. Не получается ограничиться просто комментариями к опусам.
Здесь же у меня читатели, имеющие самую сильную из всех эмоциональную связь с прототипами Героического Сыщика и Прекрасного Медиума.  Оттого и отступления такие большие и насыщенные мыслями и воспоминаниями.
Мне показалось неправильным оставить ВИ и МТ в стороне от "Штольманиады". Весь Затонск приобщился)))

+6

15

SOlga написал(а):

Но семь глав только с Ребушинским я бы не осилила. А как только появился первый читатель, оставаться в этих рамках стало невозможно. Читатели уже думают и про тех, и про этих. Кто больше, кто меньше. Не получается ограничиться просто комментариями к опусам.

А здесь у меня читатели, имеющие самую сильную из всех эмоциональную связь с прототипами Героического Сыщика и Прекрасного Медиума. Оттого и отступления такие большие и насыщенные мыслями и воспоминаниями.


И слава Богу, что это оказалось невозможно. При всем моем нежном и трепетном отношении к творчеству Алексея Егорыча, я наслаждаюсь историями жителей Затонска. Их жизнь "после" описана  Вами бесподобно, и я очень рада, что мы имеем возможность ее увидеть.

+5

16

Лада Антонова написал(а):

И слава Богу, что это оказалось невозможно. При всем моем нежном и трепетном отношении к творчеству Алексея Егорыча, я наслаждаюсь историями жителей Затонска. Их жизнь "после" описана  Вами бесподобно, и я очень рада, что мы имеем возможность ее увидеть.

Кроме того, безумно интересно узнать, как же воспринимали отношения Анны и Штольмана все те, кто невольно наблюдал за развитием их чувства: доктор Милц, Трегубов, Лизавета Тихоновна. И взглянуть на прошлое глазами Виктора Ивановича.  Ведь если размышлений Миронова-старшего вскользь уже касалась Atenae в "Конце Игры" и "Сердечном согласии", то о восприятии остальных участников событий мы могли лишь догадываться. Теперь же, благодаря автору, мы это знаем наверняка :)
А Ребушинский что, Ребушинский творит на радость всем нам. Но не уверена, что без участия затонцев мы хорошо помнили бы, о чем именно повествует его очередная книжка. Я, например, хорошо знаю, что Игнатов там, где про крокодила, а Трегубов, наоборот, с пушкой и Навареньевым ))) Лизавета Тихоновна стала соавтором с первым упоминанием Рыгайлова, а Виктор Иванович теперь неразрывно связан со слиянием катета с гипотенузой, восьмым законом термодинамики и инженером Буссе Аристархом Иудовичем :) И с тем, что ежиков жалко :(

+4

17

И что интересно, что не смотря на вычурно-абсурдный стиль повествования сочинений Ребушинского и  безумные приключения наших героев, в них проглядывают черты характера и  настоящие чувства ЯП и Анны. Забавно и интересно!
А ёжиков и вправду жалко!

Отредактировано АленаК (14.12.2018 03:42)

0

18

АленаК написал(а):

И что интересно, что не смотря на вычурно-обсурдный стиль повествования сочинений Ребушинского и  безумные приключения наших героев, в них проглядывают черты характера и  настоящие чувства ЯП и Анны.

Так и должно быть. А как бы иначе их узнавали читатели, имею в виду читателей Ребушинского? Ведь во избежании судебных исков и битой морды он в конце каждой книжки добавляет, что "все события вымышлены, а совпадения случайны" 8-) ; но в то же время он прекрасно понимает, что начни он писать "о незнакомцах", читателей у него сразу критически поубавится. Вот и приходится выкручиваться.

Елена Ан написал(а):

ежиков жалко

АленаК написал(а):

А ёжиков и вправду жалко!

Гм...Вот уж не задумывался Ребушинский, паря в эмпиреях, о судьбах N-ских ёжиков. Давайте предположим, что ежики пострадали не сильно. Отделались лёгким испугом :D

+2

19

Ой, нет, я не могу.
Это какой-то рывок вербальности к абсолюту, каковой абсолют, несомненно, невербален...
Это выход лексических электронов на новые уровни, что создает новые алхимические качества...
Глаза мои полны восторженного и счастливого взгляда, а за неимением бороды, как у Виктора Ивановича, я несолидно хрюкаю и ржу просто так, как целый животноводческий комплекс...
Спасибо, Автор!

+2

20

Написала про животноводческий комплекс и раскаялась. Не вписывается комплекс. Явное преувеличение. Подумаешь, пара хрюков и много счастливых смешков с редким ржанием.
Также не могу не выразить восхищения по поводу сочетания "Ильфа и Петрова с Достоевским" - Автор, у Вас это удивительно успешно получается!
Это придает такой неповторимый вкус, цвет, аромат... Хочется улыбаться со слезами на глазах, что и делаю.
Мне кажется, Ваши истории, Автор, становятся всё лучше и лучше.
Вашему дару - процветания, музам - трудолюбия!

+3

21

Необходимо авторитетное пояснение автора. Что опаснее: смертоносные клыки револьвера мужественного сыщика или зубы Рыгайлова-Джованни, которых, как известно, пятьдесят?

0

22

Robbing Good написал(а):

Необходимо авторитетное пояснение автора. Что опаснее: смертоносные клыки револьвера мужественного сыщика или зубы Рыгайлова-Джованни, которых, как известно, пятьдесят?

Я не автор, я только рядом стояла. Но зубы Рыгайлова однозначно круче. Перекусить ножки пяти стульев - такой подвиг ЯфШ оказался не под силу!

+1


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 07 Глава седьмая. "Сыщикъ и медиумъ: зловещая машина любви."