У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Яков. Воспоминания » 08 Восьмая новелла Тайна синей тетради


08 Восьмая новелла Тайна синей тетради

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/25280.png
Восьмая новелла
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/18158.png
Тайна синей тетради
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/48235.png
 
То дело я запомнил особенно ясно, потому что именно оно как бы обозначило окончание моей мирной жизни в Затонске в качестве обыкновенного полицейского следователя. Именно с этого дела начали активно развиваться события, ради которых и отправил меня в Затонск полковник Варфоломеев.
Но в тот вечер я еще об этом не знал. И уже собирался со службы домой, когда прибежавший городовой сообщил об убийстве. В своем доме была найдена убитой некая госпожа Курочкина. Разумеется, мы немедленно поспешили на место преступления.
Дом был самым обыкновенным. Посуда в буфете, салфеточки на полочках. Ничего необычного, кроме, разве что, беспорядка, явно этому дому не свойственного. Видимо, убийца что-то искал, потому что повсюду были разбросаны книги, бумаги, вываленные из ящиков вещи.
Сама хозяйка, дама средних лет, лежала на полу. На первый взгляд, ее ударили по голове. Доктор Милц скажет точнее.
Пока городовые под руководством Коробейникова занимались подробным обыском, я ходил по дому и пытался составить для себя первичную картину преступления. Внезапно дверь комнаты отворилась, и в сопровождении городового, оставленного караулить входную дверь, вошла Анна Викторовна Миронова. Необычно медленно для себя вошла, будто с опаской. Выглядела она расстроенной до крайности.
– Анна Викторовна! – подошел я к ней. – Вы как здесь оказались?
– Это я позвала городовых, – сдавленным голосом ответила Анна.
– Как Вы узнали, что здесь произошло? – задал я ей обычный вопрос, машинально ожидая привычного ответа насчет приведших ее духов.
Но сегодня все оказалось проще и банальнее. И, глядя в ее бледное, совершенно расстроенное лицо, в глаза, полные сдерживаемых слез, я поймал себя на мысли, что лучше бы это были духи. Тогда она хотя бы знала, чего ожидать, и не испугалась бы так сильно.
– Я… Я пришла к Надежде Дмитриевне, – сказала Анна, борясь со слезами. – Она… Она прекрасно английским владела. Мы… Она помогала мне с одним переводом…
– Антон Андреич! – я заметил, что мой помощник бросил обыск и стоит рядом, прислушиваясь. – Делом займитесь!
Он отошел, сочувственно оглядываясь на Анну.
– Помогала мне с переводами… – продолжала Анна Викторовна, с трудом собираясь с мыслями. – Вот и сегодня… Я, когда… когда подходила, смотрю, дверь немного приоткрыта. Странно. И собака, Муха, лает как-то нехорошо. И я захожу, а она лежит!
– А где Вы были все это время? – спросил я.
– Я… Я убежала. Испугалась, – слезинка сорвалась все-таки, покатилась по щеке. – Побежала за помощью.
Я никак не мог ее утешить сейчас. Не мог обнять, успокоить, утереть слезы. Единственное, что мне было доступно, это говорить, как можно более спокойным тоном, передавая ей свою уверенность, напоминая, что я здесь и спокоен, а значит, ей нечего бояться.
– Я здесь уже около сорока минут, – сказал я ей. – Следовательно, Вы отсутствовали около часа.
– Да? – удивилась она. – Я не знаю. Я не заметила!
Оглянулась вокруг, видимо, машинально разыскивая часы. Наткнулась взглядом на тело, вздрогнула.
Я обнял ее за плечи, увел в другую комнату, подальше от трупа, и усадил на диван. Анна все еще дрожала.
– Я брала у нее уроки английского, – рассказывала она мне. – Она блестяще языком владела. Давно это было, года два назад. Мы с тех пор с ней сохранили хорошие отношения. Я продолжала к ней обращаться, она помогала мне с переводами.
– Хорошо, – прервал я рассказ о прошлом, возвращаясь к настоящему. – Вы пришли в дом и увидели тело…
– Нет! – перебила меня Анна, глотая слезы. – Она не была еще тогда телом! Я… Я зашла, она еще жива была, дышала.
– Она что-то Вам говорила? – спросил я ее.
– Нет. Я попыталась ее поднять, но ничего не получилось. И… Здесь в доме кто-то был!
– Кто? – не понял я.
– Ну, я не знаю! Здесь темно было! – вспоминая о пережитом страхе, Анна вновь взволновалась. – Я просто услышала шаги такие тихие-тихие, здесь где-то! В соседней комнате!
Господи, она застала в доме убийцу! Видимо, по случайности, Анна пришла сразу после нападения. И убийца еще был в доме. Какое счастье, что она испугалась и убежала, а не стала его ловить, по своему обыкновению.
– Вот, Яков Платоныч, – прервала мои размышления Анна Викторовна, подавая мне какую-то тетрадь в синей обложке, – вот это выпало, когда я поднимала. На груди у нее было, под платком.
– И вы унесли это с собой? – удивился я, гадая, зачем ей пришло это в голову. – Опрометчиво это. Все-таки улика.
Я сказал это скорее машинально. Но Анна расстроилась из-за моей строгости, даже слезы вновь появились на глазах.
– Яков Платоныч! – сказала она, оправдываясь. – Но я же не… Я просто испугалась!
Я кивнул головой, сжал успокаивающе ее руку. Анна, похоже, приняла мои молчаливые извинения и продолжила, указывая на тетрадь:
– Это ребенок писал.
Я пролистал тетрадь. Аккуратным детским почерком ней были выписаны стихи. На английском языке.
– Я вижу, – ответил я Анне Викторовне. И продолжил. – Вы идите домой. – Увидев, что она хочет мне возразить, я добавил. – Идите, идите! Завтра утром приходите в управление, поговорим.
Анна, поддерживаемая мной под локоть, уже пошла к двери, но внезапно остановилась.
– Дайте мне эту тетрадь! – попросила она.
– Нет, – отказал я. – А зачем?
– Пожалуйста! – Анна просительно сложила руки, глядя на меня умоляюще. – На одну ночь. Тексты посмотреть.
Все, можно больше не переживать. Барышня Миронова оправилась от испуга, и ее любопытство вновь при ней.
– Но Вы же знаете, – ответил я строго, – что это не по правилам.
Как известно, правила не для Анны Викторовны Мироновой. И она тут же придумала, как их обойти.
– Яков Платоныч, – спросила она, заглядывая мне в глаза, – я знаю, что Вы прекрасно владеете немецким. А как у Вас с английским?
– Неблестяще, – вынужден был признать я.
– Дайте мне ее на перевод! – Анна смотрела на меня умоляюще. – Пожалуйста! Утром я Вам ее верну.
Никто не может устоять, когда такие глаза смотрят с таким выражением. И, кстати, перевод мне и в самом деле не помешал бы.
– Только на одну ночь, – я отдал ей тетрадь. Анна тут же спрятала ее под пальто.
– Я понимаю, Вам тяжко пришлось, – сказал я ей, провожая к двери. – Вы уже постарайтесь об этом не думать, – и приказал городовому, стоявшему у дверей. – Проводите Анну Викторовну домой на нашем экипаже.
– Слушаюсь! – с готовностью отозвался тот, распахивая перед ней дверь и помогая сойти с крыльца.
Они все были рады оказать ей услугу, мои приказы здесь не требовались. Я смотрел, как городовой бережно помогает ей сесть в экипаж, и думал, что мне было бы гораздо спокойнее, если бы я проводил ее сам. И гораздо приятнее.
Но у меня, к сожалению, было дело. И отвлекаться я не мог. Поэтому я проводил взглядом отъехавшую коляску и вернулся в дом. Едва я зашел, как меня окликнул Коробейников:
– Яков Платоныч! Прошу сюда! – позвал он меня. – След! – он показал мне отчетливый след башмака на подоконнике. – То есть, смею предположить, – доложил Антон Андреич, – что преступник ушел через окно! И улика! – он указал на лежащую на подоконнике серебряную ложечку. – Более того! – продолжил делиться со мной своими открытиями Коробейников, – Я тут кое-что обнаружил! – и он пошел вглубь дома.
А я заглянул в ящик буфета, где обычно хранили столовое серебро. Ящик был пуст, разумеется.
– Ложки унес, подлец! – сообщил я Коробейникову. – В буфете все перерыто.
– Да Бог с ними, с ложками! – сказал Антон Андреич возбужденно. – Яков Платоныч, здесь дверь в подвал!
И он, вооружившись фонарем, стал спускаться, видимо, желая показать мне что-то любопытное.
Освещая себе путь, мы спустились в подвал. Он был неожиданно просторный и очень пыльный. Посреди стояло несколько бочек для засолки капусты с кирпичами для гнета, лежащими на них. На эти-то бочки и обратил мое внимание Коробейников. Потому что все бочки и камни были равномерно покрыты пылью. Но на одной оставалось чистое место, будто там тоже лежал камень, но его совсем недавно убрали.
А между прочим, орудием убийства Курочкиной был именно кусок кирпича. Его и бросили там, рядом с ней. И по форме пустого место было ясно, что взяли его именно с этой бочки.
– Да, похоже, здесь лежал тот самый кирпич, орудие убийства, – согласился я с Коробейниковым. – Снимок сделайте.
– Непременно, – отозвался Антон Андреич.
Мы оглядели подвал еще раз.
– Только не понимаю, – задумчиво сказал я, – убийца сначала спустился в подвал, взял кирпич, поднялся наверх и убил хозяйку?
– Да! Как-то слишком сложно! – прокомментировал мои слова Коробейников. – Может, он искал драгоценности?
– Ну, какие драгоценности у старой девы! – остудил я полет фантазии своего помощника.
– А что Анна Викторовна думает об этом? – спросил он.
– Вы знаете, – ответил я ему слегка недовольно, – как-то запамятовал поинтересоваться!
– Вы сфотографируйте здесь все поподробнее, – велел я Коробейникову, – и пару кирпичей на экспертизу, – и покинул подвал. Больше мне в здесь было делать нечего. Да и в доме, в целом, тоже. Так что можно было поехать домой, чтобы отдохнуть и подумать.

Утром следующего дня нам с Антоном Андреичем было не до расследований. Как, в общем-то, и всем в полицейском управлении. Намедни мы с почетом проводили на пенсию нашего милейшего Ивана Кузьмича Артюхина. И нынче с утра ждали появления нового полицмейстера. Кое-что я о нем слышал и предполагал, что с появлением нового начальства жизнь наша проще не станет. Чтобы снять напряжение от ожидания и занять руки, я раскладывал пасьянсы. Антон Андреич торчал у окна в наблюдении.
– Приехал! – сообщил он мне. И быстро отошел от окна, не желая быть замеченным.
Я скинул карты в ящик стола и прислушался. Впрочем, сильно напрягать слух не было необходимости. Голос нового начальника гремел так, что слышно было на два квартала окрест, я думаю. Для начала он построил дежурного, добившись от него рапорта такой громкости, что Коробейников чуть присел в ужасе.
– Вот и началось, – сказал он испуганно.
– То ли еще будет! – предупредил я его. – Еще не раз вспомним Ивана Кузьмича добрым словом.
– Почему, – возмутился Антон Андреич, – надо было отправлять человека на пенсию в какие-то шестьдесят восемь лет!
– В самом рассвете сил! – усмехнулся я.
Тем временем новое начальство приближалось.
– Это что?! – услышали мы возмущенный вопрос.
– Это пальма, Ваше Высокоблагородие! – растерянно пояснил дежурный.
– Я сам вижу, что пальма! – гремел полицмейстер. – Земля почему сухая? Кто поливает пальму?!
– Дежурный по мере надобности, Ваше Высокоблагородие! – доложил городовой.
– Составить расписание и доложить! – приказал новый шеф.
– Расписание полива пальмы, Вы слыхали?! – изумился подслушивающий Коробейников.
– Думаю, еще и расписание раскрытия несовершенных преступлений будет, – предрек я.
– Впервые вижу такого начальника! – поделился новыми впечатлениями Антон Андреич.
Я только усмехнулся. Начальников я повидал всяких и разных. И подобные типажи попадались среди них частенько. А вот подобных Ивану Кузьмичу почти не встречалось.
– Это что за книга? – продолжал знакомиться с новым местом работы полицмейстер.
– Это книга учета задержанных, Ваше Высокоблагородие, – доложил дежурный. Вот ведь не повезло бедняге сегодня дежурить-то!
– Сколько сегодня задержанных? – грозно вопросило новое начальство.
– Ни одного, Ваше Высокоблагородие, – смущенно признался дежурный.
– Девять часов утра и ни одного задержанного! – от звука голоса полицмейстера даже стены, кажется, дрогнули. – И это называется работа полиции?! Чем вы тут занимаетесь?! Ну, ничего, – он слегка понизил голос, видимо утомившись, – я научу вас работать. Где сыскное отделение?
Ага. Вот и до нас очередь дошла. Коробейников отскочил от двери. Я смел в ящик стола папку с делом, чтоб глаза не мозолила.
– Так! – дверь распахнулась, и на пороге показался новый полицмейстер. – А это у нас, значит, сыскное отделение?!
Я встал из-за стола и одернул сюртук. Коробейников вытянулся в струнку.
– Начальник сыскного отделения, надворный советник Штольман, Яков Платоныч, – представился я, выходя навстречу новому шефу. Вставать по стойке смирно я не собирался.
– Помощник следователя, коллежский асессор Коробейников Антон Андреич, – выпалил Коробейников.
– Трегубов, Николай Васильевич, – представился новый полицмейстер. – Поставлен руководить Вами. Наслышан о Вас, господин Штольман, – продолжил он, пристально меня разглядывая, – о Ваших методах работы и о Вашем характере, да-с! – он усмехнулся лукаво. – Ну что ж, я думаю, сработаемся. Мне доложили, расследуете убийство?
– Так точно, – ответил я.
– Как продвигается дело? – решил войти в курс наших дел новый начальник.
Отличный вопрос! Как продвигается к девяти утра расследование убийства, совершенного вчера почти что ночью. В смысле, много ли мы за ночь нарыли. Что ж, я работаю уже давно. А потому знаю, как отвечать начальнику так, чтобы он был доволен.
– Убитая госпожа Курочкина, замужем никогда не была, старая дева, – принялся я заваливать начальство ненужными ему вовсе подробностями. – По слухам, вела уединенный образ жизни, жила от уроков и гувернантства.
– Что еще? – поинтересовался Трегубов, явно несколько удовлетворенный тем, что у меня уже к утру так много сведений.
– В доме все перерыто, – поведал я. – По всему видно, что убийца унес столовое серебро, да еще какую-то мелочь.
– Стало быть, банальный грабеж, – сделал вывод господин полицмейстер.
Ага, он, очевидно, скор на выводы и предпочитает, чтобы дела закрывались быстро. Запомним.
– Не знаю, – ответил я, не желая подписываться под непроверенной еще версией.
– А орудие убийства? – поинтересовался Трегубов.
– Кирпич, – ответил я спокойно. – Найден возле трупа.
– Ну, так ищите, Яков Платоныч, – повелело новое начальство. – Ищите!
– Так мы ищем, Николай Васильевич, – ответил я ему с легкой улыбкой.
Все. Я новому начальству больше не интересен. На все у меня есть ответ, и придраться пока не к чему. А главное, я его не боюсь, а стало быть, и страх на меня наводить скучно. Quod erat demonstrandum.
Трегубов повернулся к двери, собираясь покинуть кабинет, но я остановил его в последний момент:
– Я прошу Вас, Николай Васильевич, – обратился я к нему деловым тоном, – дайте распоряжение в архив, чтобы посмотрели, нет ли чего в прошлом на госпожу Курочкину.
Трегубов даже усмехнулся от моей наглости! Мало того, что этот следак из Петербурга его вовсе не испугался, так еще и с просьбами смеет обращаться.
– Я распоряжусь, – пообещал он и покинул, наконец, кабинет, явно унося с собой мнение обо мне как о подчиненном непокорном и неудобном.
Но меня не волновало это его мнение. Во-первых, оно не отличалось от мнения всех других моих начальников, как в Затонске, так и в Петербурге. А во-вторых, мне не давало покоя то, что я никак не мог вспомнить чего-то про эту Курочкину. Где-то проскакивало ее имя. В каком-то очень значимом деле. Но, видимо, проскакивало настолько вскользь, что я не запомнил. Надеюсь, поиски в архиве принесут что-то полезное.

Ну, а пока я решил съездить к доктору Милцу, дабы убедиться, что Курочкину убили именно так, как мы и предполагали. Коробейникову же я поручил отпечатать и разобрать фотографии, сделанные вчера на месте преступления.
Доктор интересными новостями меня не порадовал. Курочкина была убита ударом по голове, причем, именно тем кирпичом, который был найден рядом с ней. Кирпич, кстати, был идентичен тем, что лежали на бочках в подвале. Мы с доктором еще немножко пообсуждали нового полицмейстера, и я вернулся в управление.
Коробейников, вооружившись увеличительным стеклом, все еще просматривал фотографии, которыми был завален весь его стол.
– Как успехи, Антон Андреич? – поинтересовался я.
– Вот, все готово! – показал он мне на стол. – Карточки с места происшествия.
– Вы мне будете нужны, – предупредил я помощника, – необходимо будет опросить знакомых и соседей убитой.
Говоря это, я взял со стола одну из фотографий, внимательно ее рассматривая. Какая-то мелочь в углу снимка привлекла мой взгляд.
– А что это? – спросил я Коробейникова, показывая на мелкую деталь на фотографии.
Антон Андреич взглянул на карточку, потом с недоумением на меня, но ответил на всякий случай:
– Тело.
И даже головой кивнул в подтверждение.
– Да нет, вот здесь, – уточнил я, – под ножкой возле комода.
Я взял увеличительное стекло и присмотрелся. Антон Андреич заглянул в лупу вместе со мной.
– Человечек? – удивился он.
– Солдатик, – поправил я его. – Оловянный солдатик. А почему не разглядели, когда фотографировали?
– Помилуйте! – возмутился Коробейников. – Ночь! Темень даже при свече! А магниевая вспышка, она высвечивает каждую крошечку. Но видно только потом, на карточке.
– Нужно будет там все еще внимательно осмотреть, – решил я. – При свете, днем. Едем!

В доме Курочкиной было все так, как мы оставили. Так же лежали салфеточки на полочках, так же валялись вещи на полу. Я взглянул на валяющиеся книги с некоторой жалостью. Выморочное имущество. Ни родственников, ни наследников у покойной нет. Нужно будет Анну Викторовну спросить, она наверняка знает, как пристроить хотя бы книги. Но это потом, когда дело раскроем.
Коробейников наклонился к ножке комода, подбирая с пола маленькую фигурку.
– Действительно, солдатик, – изумился он.
– Что я говорил? – я осторожно взял маленькую фигурку из его рук. – Британец, гренадер наполеоновских времен. Не российского изготовления вещица.
– Почему не российского? – поинтересовался Коробейников.
– Потому что довольно тщательно сделана, – ответил я задумчиво.
Что-то меня настораживало в этом деле. И солдатик тоже относился к тревожащим факторам. Возможно, я просто напряжен в ожидании обещанного мне развития событий, которое все так и не наступает. И из-за этого начинаю видеть то, чего нет. А возможно… Тетрадь со стихами, написанными по-английски. Игрушечный солдатик явно родом из Англии. Правда, известно, что старая дева преподавала английский язык, так что и тетрадь, и игрушка могли принадлежать ее ученикам. Но я почему-то чувствовал, что здесь кроется нечто большее.
– То есть, Вы хотите сказать, – спросил Коробейников, – что старая дева играла в солдатиков?
Я прошел в соседнюю комнату, окинул взглядом разворошенные бумаги, опрокинутую чернильницу.
– Антон Андреич, – велел я ему, – осмотрите-ка здесь все еще раз повнимательней. На одежде или обуви преступника могли остаться следы чернил.
В задней части дома хлопнула дверь, скрипнули половицы. Мы с Коробейниковым насторожились, одновременно доставая оружие. В доме явно был кто-то еще. Разошлись в разные стороны, пытаясь осмотреть сразу все комнаты, снова встретились у задней двери. Дверь черного входа была открыта, на крыльце снег, явно с чьих-то ног. Но никого во дворе не было видно. Впрочем, двор был маленький, с не очень высоким, но глухим забором. А за забором лабиринт из таких же двориков. Преступнику легко здесь скрыться. Только вот непонятно, кому понадобилось лезть в уже и так обворованный дом, да еще и среди бела дня. Или все-таки убийца ночью не нашел то, что искал, а ложки взял для отвода глаз?
Мы вернулись в дом и стали искать, как же преступник пробрался в дом. Потому что полиция вчера дом заперла, в этом Антон Андреич был уверен, он проверял. Парадная дверь была заперта, когда мы сегодня приехали. А заднюю Коробейников вчера сам запер на засов.
Искать пришлось недолго. Со стороны двора обнаружилось окно со следами взлома.
– Фомкой открыто, – показал я Коробейникову. – Антон Андреич, Вы осмотрите все остальные окна.
Тут в комнату неожиданно и неслышно, так что мы слегка вздрогнули даже, вошла Анна Викторовна. Она была веселая, разрумянившаяся с мороза и совершенно прелестная в очаровательной своей шляпке. Видно было, что она полностью пришла в себя после вчерашних тяжелых переживаний.
– Good afternoon, gentlemen! – приветствовала Анна нас по-английски с радостной улыбкой.
– How do you do, miss Anna! – блеснул познаниями в английском языке Антон Андреич.
– В участке сказали, что Вас можно здесь найти, – пояснила Анна Викторовна, подавая мне тетрадь. – Я все перевела. Это не было сложно, здесь только стихи и считалки.
Пока она говорила, я заметил, что Коробейников, бросив работу, подошел к нам и замер на месте, не сводя с Анны восторженного взгляда. Я знал, что мой помощник покорен ею до глубины души, но подобная демонстрация восхищения показалась мне нескромной.
– Антон Андреич, – строго сказал я ему, – Вы осмотрите кухню и спальню.
– Конечно – ответил мне Коробейников, не сводя с Анны глаз, и удалился, поминутно оборачиваясь.
– Это девочка очень талантлива! – продолжала рассказывать Анна Викторовна. – Ей лет восемь, не больше.
– И уже стихи пишет? – удивился я. – Постойте-ка! А откуда Вы это знаете?
Анна взглянула на меня, чуть виновато, словно извиняясь за то, что сейчас скажет.
– Я видела ее, – несколько смущенно, но вместе с тем решительно произнесла она. – Она приходила ко мне сегодня ночью. Читала все время одну и ту же считалку.
– Видения, – вздохнул я. – А она так все стихами и говорила? А почему прямо не сказала, кто она, откуда?
– А я не знаю! – с вызовом сказала мне Анна. – Духи, они не подвержены человеческой логике.
– Это действительно так! – бросился ей на выручку Коробейников, видимо, услышавший (или подслушавший?) наш разговор из соседней комнаты. – Видения как сон! А во сне тоже нет никакой логики!
– Антон Андреич! – одернул я его с преизрядным раздражением. – А Вы все осмотрели?
– Не успел, – смутился Коробейников. – Но я сию секунду!
И скрылся в комнатах.
Я задумчиво полистал тетрадь.
– Зачем хранить эти странные тексты? – спросил я больше себя, чем кого-то. – Ведь они странные.
– Они написаны с большой выдумкой и талантом, – сказала Анна Викторовна. – Но абсолютно иррациональны. Так, словно они не ребенком писаны, и не для детей.
– И что это нам дает? – поинтересовался я. – Кто-то залез в дом, убил хозяйку и украл столовое серебро. Обычное банальное преступление. Хотя Вы правы, есть в этой тетради что-то странное.
Анна Викторовна подошла ко мне поближе и просительно заглянула в глаза:
– Можно мне подвал осмотреть?
А про подвал-то она откуда знает? Ах, да, она же в участок заезжала. Небось, допросила мне всех городовых. Как бы она там на Трегубова не нарвалась по неведению. Впрочем, за кого я беспокоюсь? В данном случае нужно за господина полицмейстера беспокоиться, а его мне не жаль.
Ладно, осчастливлю сразу двоих, я сегодня добрый.
– Антон Андреич! – позвал я. – Проводите Анну Викторовну в подвал. Только осмотрите там все сами, чтоб без сюрпризов.
– Безусловно! – очень серьезно и ответственно ответил мне Антон Андреич, а глаза его так и вспыхнули от радости.
Анна подарила мне благодарную улыбку, и парочка искателей неведомого удалилась в сторону входа в подвал. Я проводил их взглядом, пытаясь подавить улыбку и чувствуя себя бесхребетным добряком. Но, собственно говоря, почему бы мне не позволить барышне осмотреть подвал, если таково ее пожелание? Дурного в этом ничего нет, там безопасно. Зато сколько радости доставил сразу двоим людям!
Сам же я прошелся по дому, размышляя. Выглянул в окно, в то, что выходит туда же, что и парадный вход. Да и калитка со двора на эту же сторону ведет. Увиденное меня заинтересовало. Прямо напротив окна, то есть и напротив входа в дом Курочкиной, располагалась парикмахерская. Сам хозяин стоял на крыльце, видимо, в отсутствие клиентов коротая время болтовней с прохожими. Пожалуй, с этим человеком стоит побеседовать. Он вполне мог что-то видеть.
– Доброго здоровьичка! – радушно приветствовал меня парикмахер, едва я подошел к нему. Он, похоже, был человеком общительным и рад был поболтать с каждым.
– День добрый, уважаемый, – ответил я ему. – Каждый день здесь стоите?
– Ну, а что ж делать, когда клиента нет! – усмехнулся он в ответ.
– Ну, а когда клиент есть, все рано ведь на улицу-то поглядываете? – я указал на его окно, выходящее аккурат на дом Курочкиной.
Парикмахер слегка встревожился от моих расспросов:
– Побриться, постричься не желаете? – спросил он, стараясь сменить тему разговора.
– Нет, спасибо, – отказался я. – Я из полиции.
– А, вон оно что! – протянул он. – Понятно.
– Всех, наверное, тут знаете? – продолжил я расспросы.
– Ну, а как же, – подтвердил он. – Вся округа ко мне стричься-бриться приходит.
– А госпожу Курочкину часто видели? – спросил я, указывая на дом напротив.
– Так каждый день и видел, – вздохнул парикмахер. – Пока не убили ее.
– Гости у нее бывали?
– Так откуда ж мне знать-то? – развел руками парикмахер. – Я с ней дружбу не водил.
– Ну, а все-таки! – настаивал я. – Каждый день ведь на ее двери-то смотрите.
– Да не ходил к ней никто! – сказал он. – Одна как перст жила.
– Ну как же никто? – удивился я. – Говорят, репетиторством ведь она подрабатывала.
– Так это ж когда было! – махнул рукой парикмахер. – Давно это было.
Похоже, никаких полезных сведений я от него не получу. То ли он ничего не знает, то ли не хочет рассказывать из опасения быть замешанным в полицейское расследование.
Я оглянулся по сторонам в поисках еще какого-нибудь источника информации. И заметил напротив двери в парикмахерскую низенькую табуретку и подставку для сапог – атрибуты чистильщика обуви.
– Чистильщик всегда здесь сидит? – спросил я парикмахера, показывая на табурет.
– Сидит, сидит, – подтвердил тот.
– И где же он сейчас? – спросил я.
– Так он, извольте видеть, уже с утра готовый пришел, – пояснил парикмахер, – должно быть, в каморке своей дрыхнет.
Я поблагодарил словоохотливого собеседника и пошел к каморке чистильщика, находящейся тут же, в двух шагах от его рабочего места.
В каморке, крошечном помещении два на три метра, дух стоял такой, что без закуски туда было страшно заходить. Сам хозяин спал мертвецким сном на лежанке. Видно было, что еле дошел. Так и повалился, в чем был, даже сапоги не стянул. Я вошел, задерживая дыхание, оставив дверь нараспашку. Но ни волна морозного воздуха из двери, ни мои весьма резкие встряхивания за плечо пробудить чистильщика не осилили. Я приподнял его ногу за голенище сапога, взглянул на подошву. Так и есть, вся подошва перемазана чернилами. На столе стоял ящик со щетками. Открыв его, я вполне ожидаемо увидел столовое серебро точно того же набора, что и найденная нами ложечка. Итак, похититель серебра найден. А возможно, и убийца.
Вот только если убийца чистильщик, то кто и зачем забрался в дом сегодня? К этому времени чистильщик уже спал, пьяный в стельку. С этим еще предстояло разбираться. Я позвал городовых и приказал доставить подозреваемого в участок. Проспится, а там и поговорим. Может, что и выясним.
К этому моменту ко мне присоединились Коробейников и Анна Викторовна, излазившие подвал вдоль и поперек, но ничего нового не обнаружившие. Я велел Антону Андреичу отвезти в управление ящик чистильщика и его сапоги, как важные улики. А сам обратился к Анне Викторовне:
– Я бы хотел с Вами поговорить, но лучше это сделать в управлении.
– Конечно, – кивнула Анна, соглашаясь, и проследовала со мной к экипажу.

В управлении я, извинившись и попросив подождать пять минут, усадил Анну Викторовну в свой кабинет и приказал дежурному подать ей чаю. А мы с Коробейниковым принялись срочно оформлять задержанного и улики. Учитывая новое наше начальство, протокол следовало соблюдать. Ну, хотя бы в первый день.
Начальство, кстати, не заставило себя ждать. Господин Трегубов внимательно рассмотрел сапоги, потрогал серебро.
– А что убийца? – спросил он.
– Пьян мертвецки, – ответил я. – Раньше завтрашнего дня разговаривать с ним бесполезно.
– Все ясно! – резюмировал полицмейстер. – Блестящая работа, Яков Платоныч, блестящая!
– Благодарю, но есть кое-какие странности, – поведал я, стараясь подготовить Николая Васильевича к тому, что дело, которое он уже счел раскрытым, может таким и не оказаться. – Орудие убийства – кирпич, – пояснил я полицмейстеру свои сомнения. – И получается, что убийца сначала спустился в подвал за кирпичом.
– А что, если он помог Курочкиной по хозяйству, а потом хвать кирпич – и по голове! – не пожелал отказываться от выигрышной версии Трегубов.
Ох, как я не люблю все эти «что, если». Коробейникова от подобного отучаю изо всех сил. Ну, что гадать-то! Фактами нужно оперировать, только фактами!
– Возможно, – сказал я Трегубову. – Но есть еще кое-что.
И я вынул из кармана найденного оловянного солдатика.
– Вот. Солдатик.
– Солдатик, Яков Платоныч, тетрадка – это все лирика, – отверг мои сомнения полицмейстер. – А вот сапоги – это факт. Так что закрывайте дело!
– Если помните, я просил Вас дать распоряжение в архив, проверить Курочкину, не проходила ли она у нас раньше, – спросил я Николая Васильевича.
– Фигурировала, да, – подтвердил он. – Дело у Вас на столе. Только ведь дело-то ясное, зачем прошлое ворошить?
И с этими словами он удалился.
– Яков Платоныч, – сказал мне молчавший дотоле Коробейников, который был занят описанием улик. – В ящике чистильщика помимо всего прочего я обнаружил любопытную вещицу.
И он показал мне окурок сигары. Для Затонска вещь и в самом деле любопытная. Здесь сигары вовсе не продают. Редкие любители выписывают их из Петербурга. Я принюхался – сигара была высшего качества.
– Кубинская сигара, – удивился я. – Откуда она у него?
– Стоит, наверное, как полгода работы чистильщиком, – сказал Антон Андреич.
Озадаченный, я вернулся в кабинет. Анна Викторовна ожидала меня, коротая время за просмотром синей тетради.
– Прошу прощения, – извинился я. – Я, кажется, зря Вас побеспокоил. Дело закрыто.
– Как? – удивилась она.
– А вот так, – ответил я с некоторым раздражением. – Убийца найден и изобличен. Это чистильщик. Начальство довольно!
Я устало опустился за стол.
– Яков Платонович! – обратилась ко мне Анна Викторовна очень серьезно. – Но Вы же не думаете, что все так просто?
– Знаете, – сказал я ей, – мой опыт работы подсказывает, что зачастую мотивы преступлений просты и банальны.
– Да, но Курочкина хранила этот дневник! – возразила мне Анна убежденно.
– Тысяча версий! – отмел я ее возражения, убеждая не столько ее, сколько себя. – Допустим, у госпожи Курочкиной была подопечная, маленькая англичанка. И она хранила ее сочинения как память.
– Просто хранила! – саркастически воскликнула Анна Викторовна. И добавила, подчеркивая каждое слово. – Она его прятала!
– Я согласен, что есть во всем этом что-то странное, – подтвердил я, одновременно открывая дело, оставленное для меня на столе Трегубовым.
– Странное здесь может быть только одно! – Анна Викторовна положила прямо передо мной тетрадь. – То, что зашифровано в этой тетради.
– Очень может быть, – сказал я ей, пробегая глазами дело, – но к нашему убийству это отношения не имеет.
– Но нужно же это проверить! – расстроенно сказала Анна.
В этот момент я увидел в читаемых документах знакомое имя. И замер. Теперь я вспомнил, откуда мне была известна госпожа Курочкина. И почему меня насторожило присутствие в ее доме английского дневника и английского игрушечного солдатика. Кажется, предположив, что в тетради что-то зашифровано, Анна Викторовна была куда ближе к истине, чем и представить себе могла.
– Да, это нужно проверить, – протянул я задумчиво и поднялся. – Нужно расшифровать эти тексты. Немедленно.
– А вы что, еще и криптограф? – поинтересовалась Анна.
– Нет, этой наукой не владею, – ответил я. – Но знаю, к кому обратиться.
– Я с Вами! – немедленно поднялась Анна Викторовна.
– Но…
– Ну, какие «но»! Ну, это же я перевела! – перебила она меня возмущенно. И добавила просительно, заглядывая мне в глаза: – Ну, пожалуйста!
Вот так она это и делает. Взглянула на меня грустно и нежно, и в мою голову уже лезут мысли о том, что ничего опасного в этой поездке нет, и почему бы не сделать ей приятное.
– Ну что с Вами поделаешь! – вздохнул я. – Хорошо. Едем в гимназию.
Наградой мне были вспыхнувшие радостью глаза и сияющая улыбка. Ну, хоть не поцелуй, как однажды, и то слава Богу.
Анна бросилась за шубкой и тут же притормозила в удивлении:
– В гимназию?
– В гимназию, – подтвердил я. И добавил. – Здесь меня подождите, я только отдам распоряжение.
Было одно дело, которое нужно было сделать срочно. А если я не ошибался, то прямо-таки немедленно.

– Покорнейше прошу предоставить мне, – диктовал я Коробейникову, – материалы по делу британского подданного Лоуренса, убитого при задержании шестнадцатого марта тысяча восьмисот восьмидесятого года в городе Затонске. Материалы необходимы в связи с расследованием дела об убийстве Н. Д. Курочкиной, служившей гувернанткой у означенного Лоуренса. Имеется подозрение о связи этого убийства с вышеозначенным делом.
Я подписал запрос собственноручно.
– Отправлю телеграфом? – спросил Коробейников.
– Нет, ни в коем случае. Отправить курьером с вечерним поездом, – распорядился я. – Да, и письмо полковнику Варфоломееву передать лично в руки.
– Будет исполнено! – ответил Антон Андреич. И, чуть наклонившись ко мне, спросил, понизив голос. – Неужели шпионство?
Нужно объяснить ему хотя бы кое-что. Мне вполне может понадобиться его помощь. Ведь другой помощи мне в Затонске ждать неоткуда. А если игра началась, вызвать подмогу я просто не успеваю. И хотя я не хочу, да и права не имею, посвящать Коробейникова во все тонкости и перипетии, кое-что я сообщить ему просто обязан, ради его же безопасности.
– Из материалов, которые мне предоставили в архиве, следует, что Курочкина была гувернанткой у дочери Лоуренса, прибывшего из Петербурга, – рассказал я Антону Андреевичу. – Но вскоре агенты охранного управления прибыли за ним, пытаясь его задержать. Он оказал сопротивление и был убит.
– Ну, дела! – подивился Коробейников.
– А Курочкина, – продолжил я, – проходила свидетельницей по этому делу. При этом семилетняя дочь Лоуренса бесследно исчезла.
– А мы нашли тетрадку с шифрами! – догадался мой помощник.
– Да, – подтвердил я его догадку.
И оставив пораженного Антона Андреича размышлять о том, как дело о краже серебряных ложечек может в мгновение ока превратиться в дело государственной важности, я, прихватив Анна Викторовну, отправился в гимназию. Там, как мне было известно, работал нынче человек, который был чуть ли ни гением в криптографии и не раз оказывал услуги полиции и не только ей. Я не знал, какими судьбами этот талантливый молодой человек оказался в Затонске, но это была удача, и я собирался ею воспользоваться.

В гимназии нас встретил ее директор, знакомый уже мне господин Семенов. Кроме сочинения виршей, он был учителем словесности, а также и директором гимназии для мальчиков.
– И чем же наш Павел Иванович заинтересовал уголовный сыск?
Семенов, ничуть не изменившийся со времени дела об утопленницах, был все так же слащав и угодлив. И так же мне неприятен. Особенно неприятно было видеть, что, хоть он и обращался ко мне с вопросом, смотрел директор исключительно на Анну Викторовну. Причем смотрел так, что моя неприязнь к нему грозила превратиться в ненависть.
– Хотим привлечь его в качестве консультанта в одном деле, – пояснил я, стараясь встать так, чтобы заслонить Анну от его липких взглядов.
– Ах, вот оно что! – обрадовался Семенов и поспешил проводить нас на второй этаж, где располагался кабинет математики. – А Вы знаете, недавно из Петербурга, из самого жандармского управления к нему приезжали! Да!
Он снова взглянул на Анну Викторовну, и она даже смутилась под его взглядом. Я почувствовал, что тихо закипаю.
– А у Вас что, тоже какой-то ребус? – спросил Семенов.
– Служебная тайна, – ответил я раздраженно.
– Понимаю-понимаю! – заверил меня Семенов угодливо. – У них тоже все было в тайне.
Я подарил ему свой самый тяжелый взгляд из возможных. Кажется, он понял, что мы торопимся.
– Сюда, пожалуйста! – с поклоном указал он на дверь. – Павел Иванович занимается с отстающими учениками. Ну, математика, знаете, довольно сложный предмет, не всем дается. Тем более у Павла Ивановича. У него требования о-го-го!
С этими словами он вошел в класс, а мы последовали за ним.
– Павел Иваныч! – окликнул Семенов. И тут же, взглянув на доску, принялся увещевать. – Голубчик, ну, Вы так не увлекайтесь! Все-таки пятый класс!
Молодой человек, который в момент нашего прихода что-то писал на доске, повернулся к Семенову:
– Все в пределах программы, – сообщил он. – Разве что немного расширенной.
В этот момент он увидел Анну Викторовну. И замер, не сводя с нее восторженно-изумленного взгляда.
– Да-да, я вижу, – с неудовольствием сказал Семенов. – Особенно по лицам Ваших учеников. Прошу прощения, мы Вас на минутку прервем…
– Мы уже закончили, – ответил ему Павел Иванович. И, с трудом оторвав свой взгляд от Анны Викторовны, обратился к ученикам. – Вы записали домашнее задание? Свободны.
Ученики радостно похватали книги и быстро покинули класс.
– Хочу представить Вам, – обратился к учителю Семенов, – Якова Платоновича и Анну Викторовну. Насчет своего дела они Вам сами скажут, а я вас покидаю.
И, раскланявшись с каждым в отдельности, Семенов вышел из класса.
– Рад знакомству, – улыбнулся Павел Иванович Анне. И тут же серьезно обратился ко мне: – Чем обязан?
Был он молод и явно неглуп, даже с виду. И довольно красив, хотя и не стремился это подчеркивать. Что-то в его образе напоминало о Байроне, пожалуй. Думаю, у барышень романтического склада он вызывал повышенный интерес.
Но меня, собственно, интересовали его способности криптографа. А в этом деле рекомендации у него были самые лучшие.
– Я представляю полицейское управление, мы занимаемся одним делом, – объяснил я ему. – Наслышан о Ваших талантах. Знал, что еще в Петербурге Вы оказывали некоторые услуги полицейскому и военному управлению.
– Я бы не хотел касаться этой темы, – как и ожидалось, отреагировал Павел Иванович.
– Понимаю, – одобрил я такую скрытность. – Сам совсем недавно оказался здесь, на новом месте службы, и узнал, что Вы в Затонске.
– Я родом отсюда, – пояснил Павел Иванович. – Волею судеб был вынужден покинуть Петербуржский университет.
Он говорил все это мне, а глаза его, как привязанные, раз за разом обращались к Анне Викторовне. И видно было, что, в отличие от взглядов Семенова, Павел Иванович ее не смущает. Наоборот, она даже улыбалась ему тонкой, едва заметной улыбкой.
– Я бы попросил Вас, – вернул я себе его внимание, – оказать содействие в расшифровке материала следствия.
– Пожалуй, я согласился бы, – ответил Павел Иванович, вновь с трудом отводя взгляд от Анны. – Но есть один деликатный момент. Мы можем переговорить с глазу на глаз?
– Конечно, – усмехнулся я и отошел следом за ним в дальний угол класса.
Я сразу понял, какой деликатный момент не хочет обсуждать Павел Иванович в присутствии барышни. Вопрос с оплатой его услуг мы уладили мигом.
– Положительно, – сообщил Павел Иванович Анне Викторовне результат наших переговоров, когда мы вернулись к столу.
Я передал ему тетрадь, и он пообещал мне, что сегодня же примется за работу. При этом он ни на миг не отводил взгляда от Анны. Сражен наповал, с первого взгляда. И даже не пытается маскировать свои чувства.
– А Вы в достаточной мере владеете английским? – спросила Павла Анна Викторовна в тот момент, когда я уже готов был попрощаться.
Я понимал, что ее разбирает любопытство, и она надеется, что ей позволят поучаствовать в расшифровке тетради.
– Думаю, да, – расцвел в гордой улыбке Павел Иванович.
– Просто, если есть такая необходимость, то я могла бы помочь, – сказала Анна Викторовна.
Павел Иванович повернулся ко мне, явно удивленный нарушением положенных правил конспирации.
– Анна Викторовна переводила эти материалы, – пояснил я с вежливой улыбкой, давая тем самым свое дозволение.
Кто я такой, чтобы становиться между двумя молодыми людьми, которые заинтересовались друг другом. И уж точно, я не тот человек, который хочет оказаться на пути удовлетворения любопытства Анны Викторовны Мироновой.
Павел Иванович просто расцвел от радости.
– С удовольствием воспользуюсь Вашей помощью! – сказал он ей со значением. – Я уверен, она мне понадобиться. Но сначала я должен ознакомиться с материалами.
– Дайте знать, – попросила Анна. – Вот мой адрес…
Она замешкалась, видимо, разыскивая в сумочке визитку. Не нашла, оглянулась растеряно. И тут же вышла из положения со свойственной ей непринужденностью и импульсивностью – просто написала адрес мелом на доске.
Павел Иванович смотрел на нее с восторгом и восхищением. Думаю, он просто отпилит этот кусок доски, чтобы сохранить в качестве сувенира. А то и вместо иконы.
Мне надоело наблюдать это действо и, бросив «До скорого», я вышел из класса. Анна вышла вслед за мной. Я не удивился бы, если бы она задержалась побеседовать со столь заинтересовавшим ее криптографом.

Мы с Анной Викторовной шли по улице, нам было по пути какое-то время. Я не удержался, чтобы не подразнить ее:
– Вы прямо сразили Павла! – сказал я ей с улыбкой. – Да и, признаться, на меня произвели впечатление. Ни одна из женщин, которых я встречал в своей жизни, не могла бы так написать свой адрес на доске.
– Вы считаете, что я фривольно поступила? – спросила Анна с едва заметной тревогой в голосе. Моя улыбка сбивала ее с толку, и она не понимала, ругаю я ее или просто дразню.
– Для любой другой девушки – конечно, – успокоил я ее. – Но не для Вас.
– А Павел Иванович, он в Петербурге учился? – спросила она меня.
Все-таки этот студент Анну Викторовну заинтересовал, как бы ни делала она вид, что ей просто любопытно разобраться в загадке тетради. Что ж, я расскажу ей все, что знаю. Отчего же нет?
– Да, на математическом факультете университета, – ответил я. – Проявил там незаурядные способности криптографа. Поэтому и привлекался к работе в военных и полицейских ведомствах.
– А почему же он университет покинул? – продолжала свои расспросы Анна Викторовна.
– Не знаю, – сказал я. – Вы сами можете у него спросить. Я думаю, теперь он Вам с удовольствием всю свою жизнь расскажет.
Я сам удивился ноткам раздражения, против моего желания проскользнувшим в моем голосе. Анна Викторовна тоже их не пропустила.
– Вы ревнуете! – она даже остановилась в изумлении.
Вот уж нет, что за выдумки! Я повернулся к ней с вежливой улыбкой.
– Напротив, – сказал я, допустив в свой голос нотку язвительности, – наконец-то теперь Вы переключите свое внимание на новый объект, а я смогу спокойно работать.
Сказал – и чуть не поморщился, столь фальшиво и раздраженно это прозвучало. Да что это со мной, в самом деле?
Анна посмотрела мне прямо в глаза долгим серьезным взглядом. А потом спросила с нежной улыбкой, очень тихо:
– Что за фантазии?
– Я видел, как Вы смотрели на этого вундеркинда, – ответил я ей, из последних сил удерживая улыбку на лице, как бы делая вид, что лишь шучу.
– И как? – кажется, она едва сдерживала смех.
Нет, смеяться я над собой не позволю. Даже если вдруг и веду себя как полный идиот.
– Всего доброго, Анна Викторовна, – попрощался я и быстро пошел в сторону управления.
Анна окликнула меня, не дав сделать и пяти шагов.
– Яков Платоныч, а когда мы снова с Вами увидимся? – спросила она. И после крошечной паузы добавила с толикой ехидства: – Чтоб Павла Ивановича посетить.
– Вы написали ему свой адрес, – ответил я раздраженно. – Уверен, он Вас теперь сам найдет.
Развернулся круто и пошел своей дорогой. А мне в спину летел ее обворожительный заливистый смех.
Я невольно усмехнулся. Она-таки победила. Вывела меня из себя и заставила проявить эмоции. И эти эмоции ее порадовали. Радует барышню, что я ревную! Дразнить она меня решила!
Но неужели я и в самом деле приревновал ее к этому мальчику-студенту? Смешно, право. Когда Семенов бросал на Анну липкие взгляды, мои эмоции не удивляли меня. Да и не ревновал я в тот момент. Просто не должно так смотреть на женщину, ни на какую. И я с удовольствием объяснил бы ему это любым доступным способом, дай он мне хоть малейший повод.
Взгляды же Павла Ивановича оскорбительными не были. Напротив, он смотрел на Анну с возвышенным восхищением, чуть ли не как на богиню. И ей его внимание было приятно, оно ей льстило. Но почему-то меня раздражало именно то, что его внимание доставило ей удовольствие.
Так, ладно. Хватит уже этих размышлений. А то я сейчас сам себя уговорю, что вправду ревную, будто имею к тому какие-нибудь права. Анна Викторовна свободная незамужняя девушка, и молодой умный студент куда лучшая для нее компания, чем сыщик с бурным прошлым.
Кстати о прошлом. Надо все-таки послать запрос и выяснить, почему Павел Иванович на самом деле был вынужден покинуть Петербург.

+2

2

Следующим утром я допрашивал чистильщика. Он наконец-то проспался и теперь страдал жутким похмельем. Вины в убийстве он не признавал, хотя и не отрицал, что залез в дом для кражи.
– Ну, не убивал я, Ваше Высокобродие! – ударял он себя в грудь кулаками. – Ложки взял! Но не убивал! Она уж там мертвая лежала.
– Ложки, значит, только взял? – спросил я его. – Ну, а кто ж тогда убил, если не ты?
– Так девка эта и убила! – предложил свою версию чистильщик. – Барышня из дома как полоумная побежала! А я там пьяненький сидел. А она по улице как припустила! А я пошел в дом, посмотреть, ну, чего там. А она уж там мертвая, хозяйка. Ложки взял. Ну, зачем они ей? Барышня убила! Лица на ей не было, и побежала. Дайте водички, а? Ваше Высокобродие!
Я кивнул Коробейникову, чтоб налил воды. Чистильщик благодарно принял стакан, выхлестал одним глотком.
– Не убивал, значит? – спросил я, когда чистильщик напился.
– Нет, ей Богу! – размашисто перекрестился он.
– Ты вот что мне скажи, – продолжил я расспросы. – Ты ведь напротив этого дома Курочкиной днями напролет сидишь.
– Так и ночами тоже! – подтвердил чистильщик. – А чего мне далеко ходить? Я и сплю там!
– Ну, так тем более, значит, должен был видеть, кто там возле дома крутится, кто к ней в гости приходил.
– Дак одна она живет-то! – изумился чистильщик. – Кому она нужна!
– Ты давай вспоминай! – припугнул его Антон Андреич. – Не то на каторгу пойдешь за убийство.
– Точно! – вспомнил задержанный. – Заходил к ней один мастеровой на днях.
– Мастеровой?
– Да! Зашел к ней с черного входу и с саду, – подтвердил чистильщик. – А она ему сразу калитку-то открыла.
– Когда это было? – уточнил я.
– Не помню! – чистильщик растерянно развел руками. Похоже, из-за непрерывного пьянства своего с датами он был не в ладах. – Ну, вот, на днях!
– Да нет! – рассердился я его бестолковости. – Ты мне скажи, в тот вечер, когда Курочкину убили, кто к ней приходил?
– Ну, не видел я никого! – снова принялся он бить себя в грудь. – Ну, пьяный ж я был!
Я вздохнул. Все бесполезно, он ничего не помнит. Он не только не убивал Курочкину, но и убийцу, похоже, не видел. Но еще одну попытку добыть из него что-нибудь интересное я могу сделать.
– Откуда у тебя это? – спросил я, показывая ему окурок сигары, найденной нами в ящике.
– Чего? – не понял он.
– Сигара! – я сунул окурок ему под нос.
– А! – сообразил, наконец, чистильщик. – Так этот ее и бросил. Мастеровой! Он и раньше ко мне подходил сапоги почистить. Вот. А потом я смотрю, он к Курочкиной – шасть! Вот, а сигару энту бросил, когда деньги мне отдавал.
– Чего же он ее бросил-то? – спросил Антон Андреич.
– Он ее из кармана вытащил, а она сломанная, – пояснил чистильщик. – Вот он ее и бросил.
Мастеровой, значит. С кубинской сигарой в кармане. Уже верю. То есть, чистильщику-то верю, он рассказал, что видел. Вот только не мастеровой это был ни разу. Но тогда кто? И зачем он приходил?
– Узнать его сможешь? – спросил я чистильщика.
– Я на лица не смотрю, – ответил тот. – Больно надо шею задирать!
И заныл:
– Ну, отпустите в камеру, а, барин?! Ну, мочи нет! Ну, не знаю я больше ничего!
– Ладно, – согласился я. – Иди, проспись да подумай хорошо про этого мастерового.

В обеденное время мне пришло приглашение от Трегубова пообедать с ним в ресторации. Видимо, новый начальник решил принять мой рапорт в неформальной обстановке, а заодно и демократичным отношением к подчиненным блеснуть.
– Яков Платоныч! – приветствовал меня Николай Васильевич.
– Вызывали? – я был несколько раздражен тем, что меня оторвали от дел, и игры начальника в демократичность поддерживать не собирался.
– Прошу! – он предложил мне присесть. – Хотел поговорить с Вами в неформальной обстановке.
– Слушаю! – ответил я ему.
– Это я Вас слушаю, Яков Платоныч! – улыбнулся мне Трегубов. – Рассказывайте! Как проходит следствие?
– Работаем, – ответил я, надеясь обойтись общими фразами и гадая, что же на самом деле нужно от меня начальнику.
– Дело произвело большой общественный резонанс! – сообщил мне Николай Васильевич. – Вы читали сегодняшний «Затонский телеграф»?
– Нет, а что? – поинтересовался я.
– Там такие версии выдвигаются! – поделился впечатлениями Трегубов. – Просто роман с продолжением!
Чертов Ребушинский! Как же он мне надоел! Пишет вечно всякий бред. А мое начальство почему-то считает себя обязанным на этот бред реагировать.
– Кроме того, – продолжил полицмейстер, – Ваши запросы наделают шуму в Петербурге. Я, конечно, подписал и отправил. Но, мне кажется, Вы городите огород на ровном месте. Дело прошлое. И к нашему делу никакого отношения не имеет. Все же было ясно с самого начала!
Я мучительно пытался сообразить, откуда дует ветер. Кто-то так сильно не заинтересован в моем расследовании, что попросил господина полицмейстера повлиять на меня, дабы это расследование прекратить. Мои запросы господин Трегубов все-таки отправил. Это хорошо, очень. Но позже, уже после их отправки, кто-то вмешался. Но кто? Кто, кроме полиции знал, что я связал смерть Курочкиной с делом Лоуренса? По всему получается, что только убийца. Причем только в том случае, если ее и в самом деле убили из-за того, что она когда-то работала у полковника Лоуренса.
Николай Васильевич достал из кармана дорогую кубинскую сигару и с наслаждением принюхался. Я похолодел. Совпадений не бывает, я не верю в совпадения. Но тогда откуда у нашего полицмейстера сигара, как две капли воды похожая на ту, что обронил убийца?
– Что чистильщик? – спросил Трегубов. – Признался в убийстве?
– В убийстве – нет, – ответил я ему. – Он признался в краже ложек. А Вы сигары давно курите, Николай Васильевич? – поинтересовался я максимально непринужденно.
– Да нет! – усмехнулся Трегубов. – Вот, решил с сегодняшнего дня. Почему бы и нет? Интереснейшая штука эта кубинская сигара!
И он снова понюхал сигару, наслаждаясь ароматом.
– Кстати говоря, мне ее презентовал сам князь Разумовский! – с гордостью поведал Николай Васильевич.
– Разумовский? – я не поверил своим ушам.
Холодок на спине превратился в ледяной ливень. Мерзко заныло простреленное плечо. Я не ошибся. Ни в чем не ошибся. Игра началась, и это очень крупная игра. Но откуда мой враг мог быть знаком с полицмейстером?
– А Вы с ним знакомы? – осведомился Трегубов.
Судя по всему, несмотря на то, что слухи о моей дуэли ходили по всему Затонску, имена не назывались.
– Да, – подтвердил я. – А когда Вы его видели?
– Вчера, в собрании, – пояснил Николай Васильевич. – Прекрасный человек. Несмотря на то, что птица столичного полета, местными делами интересуется. Кстати говоря, это убийство его интересовало очень.
– Вот как? – спросил я сквозь зубы.
– Да-да! – сообщил Трегубов. – Весь вечер расспрашивал.
Еще бы ему не расспрашивать! Уж он-то будет интересоваться расследованием изо всех сил. И изо всех сил же его тормозить. Потому что сам Курочкину и убил. Ну, или нанял кого, значения не имеет. А как быстро подсуетился, а? Мигом обаял полицмейстера, и вот тот уже внушает мне, что виноват чистильщик, и никто другой. Ну, нет, господин Разумовский. Второй раз Вы у меня не выиграете. Этот раунд останется за мной.
– Кстати говоря, он что-то тогда слышал об этом деле Лоуренса, – продолжал Трегубов.
Ну, еще бы он не слышал! Он в этом участвовал! Я потратил кучу времени и сил, чтобы доказать причастность князя к шпионажу. Но, увы, неопровержимых доказательств мне найти не удалось, а от всего остального князя надежно укрывал его статус. В конце концов, устав иметь под боком такую занозу, как я, он спровоцировал дуэль. Почему он меня тогда не убил, я и по сей день гадаю. Но в результате я был отстранен от дела и сослан в Затонск.
– И что? Про тетрадь спрашивал? – спросил я полицмейстера, будучи уверен в ответе.
– Интересовался, – подтвердил Николай Васильевич.
Ну да. Интересовался. А наш полицмейстер, польщенный вниманием такого влиятельного человека, все ему выложил. Остается надеяться, что он не рассказал князю о моем запросе к Варфоломееву. Потому что тогда это провал, полный. А так… Так мы еще поиграем, Ваше Сиятельство.
– Извините, должен идти, – сказал я Трегубову. – Служба.
– Да-да, Яков Платоныч! Не смею задерживать! – отпустил он меня. – Честь имею.
– Честь имею, – распрощался я.

Возвращаясь в управление, я кипел от злости. Только вмешательства Разумовского в это дело мне не хватало. В маленьком провинциальном Затонске у него гораздо больше возможностей мне помешать, чем в столичном Петербурге. Местное собрание, небось, в полном составе им очаровано и перед ним благоговеет. А значит, я должен поторопиться, должен обогнать его, чтобы он просто не успел надавить на рычаги и запретить мое расследование.
В управлении в моем кабинете меня ожидала Анна Викторовна. Зачем она здесь? Или я сам ее просил зайти, но забыл?
– Здравствуйте, Анна Викторовна, – поприветствовал я ее. – Что-нибудь новое?
– Девочку звали Элис, – кивнула мне в ответ Анна.
Ну, это я уже и так знаю, спасибо. Пропавшая Элис Лоуренс, девятилетняя дочь полковника Лоуренса. Это ее тетрадь, видимо, мы нашли у Курочкиной.
– Ее отец диктовал ей слова, – продолжала рассказ Анна Викторовна, – которые она складывала в стихотворения по принципу, которому он ее обучил. Так получались шифры. Но, надо признать, девочка обладала потрясающим талантом. Только, пожалуйста, Яков Платоныч, – умоляюще посмотрела на меня Анна, – Вы меня не спрашивайте опять, как я это узнала.
Я усмехнулся. Не буду. Сегодня не буду. И, если честно, мне сейчас все равно, откуда эти сведения. Пусть будут духи, видения, хоть черти. Я приму любую помощь в этом деле.
– Чистильщик дал показания, – сказал я Анне Викторовне, – и утверждает, что это Вы убили Курочкину.
– Что? – возмутилась Анна.
– Разумеется, это чушь, – поспешил я ее успокоить. – Но за пару дней до этого к ней приходил мастеровой. В доме все перерыто, возможно, искал тетрадь.
– Перерыто? – изумилась Анна Викторовна. – Но я думала, это Ваши люди все перерыли.
– Нет, – ответил я ей. – Мы не имеем обыкновения вести себя так на месте преступления.
– Но позвольте! – Анна в волнении стала расхаживать по комнате. – Когда я пришла к Курочкиной первый раз, в ее доме был порядок. А когда я пришла туда потом, к Вам – да, действительно, на полу валялись вещи. Но я была убеждена, что это вы.
– Постойте, – остановил я ее. – Значит, убийца в доме ничего не искал, а рылся там чистильщик?
Все непонятнее и непонятнее. Ладно, завтра, когда чистильщик окончательно проспится и будет лучше соображать, я допрошу его еще раз. А сейчас у меня другие дела, совершенно неотложные.
– Благодарю Вас, Анна Викторовна, можете быть свободны, – сказал я ей. – Я еду к Вашему соседу, кстати. Могу подвести.
– К князю Разумовскому? – спросила она удивленно. И добавила с некоторым вызовом. – А я с Вами!
И вздернула подбородок упрямо, видимо, ожидая спора и готовясь не сдаваться.
– Готовы ехать к высокородному соседу в компании полицейского? – поинтересовался я у нее с некоторой долей желчи в голосе.
– Ну, разумеется! – Анна даже рассмеялась над моим предположением, что для нее могут быть значимы подобные сословные предрассудки.
– Хорошо, едем, – согласился я.
В конце концов, а почему бы и нет? Пусть едет, раз ей хочется. Надеюсь, в ее присутствии я точно не потеряю голову от ярости.

– Прошу Вас! – лакей проводил нас с Анной Викторовной в гостиную. – Извольте обождать здесь. Я доложу Их Сиятельству.
Князь не заставил себя ждать и трех минут.
– Вы?! – услышал я его возмущенный голос. – Да как Вы…
Забавно. Разумовский, видимо, решил разыграть сцену внезапной встречи. А между тем, раз он беседовал с Трегубовым, значит, отлично осведомлен о том, кто ведет следствие. Да и без этого, уверен, Его Сиятельство прекрасно знал, что я в Затонске.
– Ваше Сиятельство, – ответил я, сохраняя внешнюю невозмутимость. – Нахожусь здесь при исполнении служебных обязанностей начальника сыскного отделения Затонского уездного управления полиции. Прошу Вас ответить мне на несколько вопросов по, надеюсь, известному Вам делу убийства госпожи Курочкиной. Кажется, когда-то Вы были знакомы с неким господином Лоуренсом.
Князь посмотрел на меня пристально. Искоса взглянул на Анну, молчавшую со встревоженным видом. И, видимо сделав какие-то выводы, не стал продолжать возмущаться присутствием моей персоны в своем доме.
– Да! – ответил он. – Я знал его когда-то, даже бывал у него в доме в Петербурге. Это ни для кого не секрет!
Разумовский прошелся по комнате, задержался у стола.
– Разумеется, я не знал о его шпионской деятельности, – продолжил он небрежным тоном. – У него служила в доме эта Курочкина. Тихая, бесцветная особа. Вот я и поинтересовался у Вашего начальника, как идет расследование, – закончил он, давая мне понять, что отлично понимает, под каким предлогом я приехал к нему сегодня.
– А могу ли я поинтересоваться, – спросил я его, – где Вы были третьего дня в восемь часов вечера.
Это было откровенным хамством. Но я мог себе позволить это хамство. И не смог удержаться.
– Да Вы с ума сошли! – возмутился князь. – Что Вы себе позволяете!
– Ваше Сиятельство! – сообщил я ему с улыбкой. – Моя прямая обязанность задавать Вам такие вопросы.
– Мне! – продолжал бушевать он. – Мне задавать такие вопросы! Да как Вы смеете?! Да одно мое слово в Вашем министерстве, и Вы городовым пойдете служить на Камчатку!
Краем глаза я заметил, что Анна Викторовна совсем побледнела от испуга и прижала руку к груди. Зря я все это затеял в ее присутствии. Но остановиться я не мог.
– На Камчатку так на Камчатку, мне не привыкать, – ответил я ему, давая понять, что отлично знаю, кто приложил руку к моей ссылке. – Извольте все же припомнить, где Вы были в указанное время.
Разумовский внезапно поменял решение и кричать перестал. А может, тоже вспомнил, что мы не одни.
– Каждый вечер я играю в дворянском собрании допоздна в карты, – ответил он скучающе-высокомерным тоном. – Вы спросите у Вашего начальника! Мы с ним вместе играем.
– Благодарю, – ответил я.
Что ж, формального ответа я добился. Заодно получил подтверждение, что в момент убийства Курочкиной князь Разумовский уже прибыл в Затонск. Ну, а что он не сам ее кирпичом по голове бил, так в этом я и не сомневался. Он скорее ударит ножом в спину.
– Анна Викторовна, а что же Вы молчите? – внезапно обратился к Анне Разумовский. – Если у Вас есть какие-нибудь вопросы, то извольте, я с удовольствием на них отвечу.
– Да, у меня есть вопрос, – неожиданно ответила ему Анна, – но я бы хотела Вам его задать с глазу на глаз.
Это еще что такое? Что за секреты могут быть у Анны Викторовны с этим… этим человеком! И откуда они вообще знакомы! Ах, да. Они же соседи.
– Прошу в мой кабинет, – пригласил Анну князь.
Она молча пошла за ним, кинув мне на ходу непонятный взгляд, то ли извиняющийся, то ли предостерегающий.
Анны не было буквально пару минут. И, когда она вернулась, мы тут же покинули дом князя Разумовского.
– А Вы знаете, – сказал я ей, когда мы вышли на улицу, – с этим человеком я дрался на дуэли.
– Да, я знаю, – ответила Анна. – Вы и сейчас словно схватились с ним на дуэли. И победили.
Она улыбнулась мне нежной, слегка встревоженной улыбкой.
– А какой он спектакль разыграл, – я все еще чувствовал возбуждение и злость после встречи с врагом. – Он ведь не мог не знать, что я здесь, в Затонске. О чем Вы с ним говорили? – спросил я ее.
Просто не мог не спросить.
– Ну… – смутилась Анна. – Это личное…
Моя ярость вскипела с новой силой. Мне даже думать было невыносимо, что у этого мерзавца и предателя могут быть с Анной Викторовной какие-то дела. Кроме того, я, вопреки всякой логике, почувствовал себя оскорбленным от того, что у нее есть, оказывается, от меня секреты. Тем более с князем Разумовским.
– Между Вами и князем есть что-то личное? – не удержался я от раздраженного вопроса. – Благодарю за помощь, Анна Викторовна!
И резко отвернувшись, я быстро пошел к экипажу.
– Яков Платоныч! – Анна пошла за мной, взяла за рукав пальто, заглянула в глаза. – Яков Платоныч, ну чем я могла Вам помочь?
– Вовремя отвлекли внимание, – ответил я ей сухо и достал из рукава пальто украденную мной из шкатулки князя сигару.
– Да Вы что! – перепугалась Анна. – Да Вы что, с ума сошли?!
– Чистильщик дал показания, – пояснил я ей, убирая сигару в саквояж. – За два дня до убийства Курочкиной к ней приходил мастеровой. И обронил точно такую же сигару. В нашем городе, кроме князя, такие не курит никто.
– Неужели Вы думаете, – изумилась Анна Викторовна, – что князь может быть замешан в этом деле?
Святая простота!
– А Вы думаете, что знатные особы не совершают преступлений? – поинтересовался я, рассерженный ее наивными убеждениями. – Между Вами же столько личного! Спросите!
И, сев в коляску, я приказал трогать. Анна осталась стоять на дорожке, глядя мне в след, растерянная и огорченная.

Вечером того же дня Коробейников докладывал мне результаты экспертизы:
– Я выяснил, обе сигары идентичны, – говорил он возбужденно. – И они не только одной марки, но и одной партии. Более того, у нас в городе кубинские сигары нигде не купить. Их нужно только выписывать на заказ из Петербурга.
– Вот теперь я точно уверен, что князь приходил в гости к Курочкиной, при этом переодевшись в мастерового, – ответил я ему.
– Так! – согласился Антон Андреич. – А зачем?
То, что Коробейников, ни минуты не сомневаясь в моих словах, принял версию о причастности князя Разумовского к делу Курочкиной, было мне весьма приятно. Я бы не признался в том вслух, но сомнения в моей правоте, высказанные Анной Викторовной, больно ранили меня. Почему-то я считал, что между нами больше доверия. Но наше доверие не устояло перед блеском титула князя.
– Думаю, его очень интересует эта тетрадь, – ответил я помощнику.
– То есть, получается, – продолжил развивать версию Антон Андреич, – что князь убил Курочкину?
– Нет, у него алиби, – опроверг я это предположение. – В тот вечер он играл в карты в дворянском собрании.
– Не понимаю, – вздохнул Коробейников. – Если князь не мог убить Курочкину, то тогда кто же?!
– Нам нужно понять, как князь связан с Курочкиной, – ответил я ему. – Тогда, возможно, мы узнаем, кто убийца. Да и тексты! Их расшифровка, надеюсь, многое прояснит. Завтра нужно будет навестить нашего криптографа. И вот еще что, – вспомнил я. – Отправьте-ка запрос на этого господина в Петербургский университет. Нужно все-таки узнать, почему его оттуда выгнали.
– Будет сделано, Яков Платоныч, – заверил меня Коробейников. – Доброй ночи.
Антон Андреич ушел. А я решил наведаться к дому князя. Я не собирался наносить ему еще один визит. Просто хотел понаблюдать за домом. Неудобно все-таки работать без филеров. Такую слежку абы кому не поручишь, нужны доверенные люди. Так что придется идти самому.
Я пришел к дому князя и расположился под прикрытием кустов так, чтобы мне было видно парадный вход и окна гостиной. Ничего особенного от своей слежки я не ожидал. И, как оказалось, напрасно. Около восьми часов вечера ко входу в дом подошел человек, в котором я с изумлением узнал криптографа Павла Ивановича. Лакей впустил его в дом, и дальнейшие события я наблюдал без звука, через окно гостиной.
Князь принял гостя сразу же. Между ними состоялся разговор, большая часть которого проходила на весьма повышенных тонах. Павел Иванович на чем-то настаивал, Разумовский отказывался, в высшей степени возмущенный. В конце концов, судя по жестам, он велел слуге выпроводить визитера взашей.
В принципе, смысл пантомимы был мне предельно ясен. Еще раньше я знал, что Павел Иванович весьма стеснен в средствах. Игрок, я полагаю. И думаю, ответ на мой запрос в университет это подтвердит. Видимо, он расшифровал тетрадь и нашел там сведения, компрометирующие князя. И не поспешил сообщить их мне, а решил обогатиться путем шантажа. Ну, ничего. Завтра я заберу у этого вундеркинда тетрадь и заставлю его рассказать мне все, что он узнал.
А сейчас меня куда больше заинтересовал слуга, который присутствовал при разговоре. Его лицо было мне отлично знакомо. Последнее время оно мелькало на краю поля моего зрения неоднократно. Таинственный Жан, так и не выслеженный Коробейниковым в трактире. И вот это было уже чрезвычайно интересно!
Господин Жан проводил Павла Ивановича до крыльца и, судя по жестам, в резкой форме предложил покинуть поместье князя. Студент послушался и пошел к выходу из парка. А Жан направился в противоположную сторону, к задней калитке. Я решил, что Павел Иванович никуда не денется. Сейчас он отправится домой, разочарованный неудачей своего предприятия. А завтра с утра я к нему наведаюсь и все узнаю. И я пошел проследить за Жаном.
Впоследствии я не раз сожалел об этой своей ошибке. Если бы я тогда пошел за студентом и сразу сделал все то, что решил отложить на утро, возможно, мне удалось бы спасти не одну человеческую жизнь. Но, к сожалению, история не знает сослагательного наклонения. Я принял неверное решение, и события пошли своим чередом.
Я шел за Жаном по Затонску, пользуясь тем, что давно стемнело, и пытался понять, куда же он идет. Слежке я был обучен еще с юности, и учителя у меня были отличные. Но и он был мастер. Заметить меня он не мог. Но то ли чуял интуитивно, то ли был просто профессионально осторожен. Проверялся постоянно, путал маршрут, делал внезапные повороты и остановки. Он не пытался от меня отвязаться. Он пытался выяснить, ведут ли его.
И, в конце концов, он меня поймал. Я свернул за угол во двор, будучи уверен, что он его уже миновал. А он не пошел вперед, а спрятался в тени, оказавшись у меня за спиной. Бросился внезапно и первым же ударом выбил у меня револьвер. Между нами завязалась драка. Но и дрался он не хуже меня. А может быть, и лучше, потому что, в конце концов, ему удалось меня оглушить.
Провалялся я недолго, кажется, пришел в себя почти сразу. С трудом сел и огляделся. Моего противника, разумеется, уже и след простыл. Рядом на снегу валялись моя шляпа, трость и револьвер. Надо же, даже оружие не забрал. И в самом деле, профессионал.
Собрав свои вещи и кое-как вытерев с лица кровь, я отправился домой.

А на следующее утро мои планы резко изменились. Едва я вышел из дома, как ко мне подошел мужчина в подчеркнуто штатском пальто и с явной военной выправкой и сообщил, что мне срочно нужно проследовать за ним в таверну, так как меня там ожидают.
В таверне было пусто даже для утра. У окна сидел один-единственный посетитель. И я его хорошо знал. Видно, и вправду началась крупная игра, если половник Варфоломеев лично прибыл в Затонск.
– Удивлены моему визиту, Яков Платоныч? – усмехнулся он, видя выражение моего лица.
– Признаться честно, не ожидал, – ответил я, присаживаясь к нему за столик.
– Я здесь инкогнито, разумеется, – сказал Варфоломеев, пожимая мне руку. – Ваша депеша как гром среди ясного неба. Дела таковы, что я решил лично приехать, чтобы доставить необходимые сведения и оказать посильную помощь. Вот здесь материалы по делу Лоуренса, – полковник придвинул ко мне папку с делом. – Официальным путем Вам их не пришлют.
– Позволю полюбопытствовать, – спросил я, – а какова Ваша заинтересованность в этом деле?
– Вы, должно быть, знаете, – ответил мне Варфоломеев, – что Ваш недоброжелатель князь Разумовский уже здесь. Он близок к императорской фамилии. И я, как начальник охраны Его Величества, не могу не проявлять интереса к князю. Он уже проходил по делу о связи с Лоуренсом. Но тогда доказать ничего не удалось.
Ну, это для меня новостью не было. Именно поэтому князь Разумовский и попал в свое время в сферу моей деятельности. Варфоломеев тогда надеялся, что мне удастся найти связь князя с английской шпионской сетью. Но князь меня обыграл, и я оказался в Затонске.
– В доме убитой Курочкиной, – сказал я, не желая погружаться в воспоминания, – обнаружена тетрадь с какими-то шифрами.
– И она очень интересует князя! – подчеркнул полковник. – Но есть еще обстоятельство, ради которого я здесь, – продолжил он. – В окрестностях Затонска расположен военный полигон. Я уверен, что появление князя в городе не случайно. Его интересует именно этот объект.
– Почему? – поинтересовался я.
– На полигоне расположен секретный объект военного ведомства, – пояснил Варфоломеев. – Большего я Вам сказать не могу.
Это было весьма ожидаемо. Я и не ждал, что мне расскажут все, до последней буквы. Только то, что необходимо знать для выполнения задания. Дай Бог только, чтобы этих сведений хватило.
– Вы должны держать под наблюдением князя, – излагал мою задачу полковник Варфоломеев, – и должны держать под контролем все обстоятельства вокруг секретного объекта. При дворе есть силы, – предупредил он меня на прощание, – которые не заинтересованы в том, чтобы князь оказался замешан в этой шпионской истории. До встречи.
Варфоломеев пожал мне руку и удалился.
Ситуация становилась все сложнее и сложнее.

После беседы с полковником Варфоломеевым я отправился в управление. Нужно было срочно отдать распоряжения. Теперь, когда у меня появилось подтверждение тому, что Разумовский заинтересован в содержимом тетради, не имело смысла забирать ее у Павла. Напротив, следовало оставить тетрадь у него и пронаблюдать, как будут развиваться дальнейшие события.
Я поручил Коробейникову послать Ульяшина, как самого толкового, приглядывать за криптографом и негласно его охранять.
– От кого? – удивился Антон Андреич.
– Возможно, кто-то еще интересуется этой тетрадью, – ушел я от вопроса. – Пусть следит за ним неотступно и докладывает.
Сам же я уселся в кабинете и приступил к изучению дела полковника Лоуренса, переданного мне Варфоломеевым.
«Полковник артиллерии в отставке Джон Лоуренс. Прибыл в Россию под прикрытием коммерческой деятельности. Факт вербовки Лоуренсом князя Разумовского точно не установлен, но весьма вероятен…
…В десятом часу трое агентов предприняли задержание полковника Лоуренса в Затонске. Лоуренс оказал сопротивление и был убит. В доме также находилась дочь Лоуренса, девяти лет, и ее гувернантка Курочкина, из местных. Они не пострадали, но девочка от испуга убежала из дома… Гувернантка Курочкина показала, что Лоуренс имел значительные средства. По ее мнению, в доме где-то спрятан клад ювелирных украшений и золотых монет…»
До самого вечера изучал я дело полковника Лоуренса вдоль и поперек, пытаясь добыть из него нужные мне ответы. Никак я не мог понять, почему убили Курочкину. Если бы забрали тетрадь и убили, тогда все объяснялось бы. Но тетрадь не взяли. А убивать Курочкину раньше, чем была найдена тетрадь, было нелогично в высшей степени. Так почему же ее все-таки убили? Не из-за мифического же клада, в самом деле!
Размышления мои были прерваны появлением Коробейникова:
– Яков Платоныч! – протянул он мне депешу. – Ответ из университета.
В депеше говорилось, что Павел Иванович был отчислен из университета за неподобающее поведение, выражавшееся в игре в карты на деньги с сокурсниками.
– Я так и думал, – сказал я, кидая депешу на стол.
Значит, скорее всего, Павел, видимо, и в Затонске не оставивший своих привычек, решился шантажировать князя. Мне вдруг стало тревожно. Достаточную ли я охрану приставил к нему? А что, если князь отправит к Павлу Жана? Справятся ли городовые?
В этот момент в дверь постучали, и вошел одетый в штатское городовой, один из двух, наблюдавших за криптографом.
– Яков Платонович! – доложил он. – Объект скрылся в доме Курочкиной. Напарник ведет наблюдение.
Что, черт возьми, его туда понесло? И правда, что ли, клад искать отправился? Я быстро достал револьвер из ящика стола.
– Поехали, Антон Андреич!
Мы опоздали совсем немного. Буквально на пару минут. Влетев в дом, мы услышали отчаянный женский крик, донесшийся из подвала. Я бегом спустился туда и первым, кого я увидел, был лежащий у подножия лестницы оглушенный Ульяшин. А у дальней стены, где был почему-то отодвинут стол и открыта какая-то непонятная дверь, ранее мною не замеченная, рыдая, хлопотала над истекающим кровью Павлом Анна Миронова.
– Анна Викторовна! – я поднял ее на ноги, желая убедиться, что с ней все в порядке, и она не пострадала. – Не переживайте! Я его отвезу в больницу!
Коробейников бросился к Павлу Ивановичу, пытаясь зажать рану и остановить кровотечение.
– Убег, Ваше Высокоблагородие, – сказал спустившийся в подвал напарник Ульяшина, который пытался догнать нападавшего. – В годах уже, но прыткий. Лица не разглядел.
В годах, значит. Знаю я его лицо!
– Где тетрадь? – спросил я Анну, по-прежнему цепляющуюся за меня и не отводящую взгляд от Павла, из шеи которого ручьем текла кровь, несмотря на все старания Коробейникова.
– Она у Павла, – ответила Анна Викторовна.
– У него нет тетради! – отозвался Коробейников.
– Ротозеи! – обругал я неизвестно кого. Скорее всего, самого себя, в первую очередь. – Упустили!
– У него ножевое ранение! – испуганно доложил Антон Андреич.
Анна вдруг обернулась вокруг.
– Где же Элис? – спросила она слабым голосом.
И лишилась чувств. Хорошо, что я уже держал ее, а то и подхватить бы не успел.

Мы с Коробейниковым ожидали в больничном коридоре. Вся суматоха была позади, и нам оставалось лишь ждать вердикта врача.
Когда Анна потеряла сознание, Коробейников послал за доктором Милцем. Было понятно, что без медицинской помощи на месте нам Павла до больницы не довести. Доктор остановил кровотечение, хоть и предупредил сразу, что мера это временная. Попутно он привел в себя Анну Викторовну и посоветовал мне срочно отвезти ее домой. Анна пришла в себя, но непрерывно плакала и никак не могла успокоиться. Доктор уехал в больницу, забрав с собой Павла Ивановича и пострадавшего в драке Ульяшина. Я отправил с ним и Коробейникова, а сам сопроводил домой Анну Викторовну и передал с рук на руки родителям. Взгляды, доставшиеся мне от Марии Тимофеевны, когда я привел ей дочь, всю в слезах и в перепачканном кровью платье, ясно говорили мне, что в ближайшие дни мне у Мироновых лучше не показываться. А то и дольше.
Сдав Анну под опеку родных, я помчался в больницу. И вот теперь я ждал в коридоре, пока доктор закончит работу, смотрел в окно и размышлял. И думы мои были, прямо скажем, невеселые. Я проклинал себя последними словами за то, что не забрал тетрадь у Павла и не взял под стражу его самого в тот самый миг, когда он вышел от Разумовского. Ведь я же понимал, что князь этого так не оставит! Но зная, насколько он заинтересован в содержимом тетради, я понадеялся, что смогу поймать его на этом. Мое яростное желание расквитаться с давним врагом затмило мой разум. И вот теперь у нас нет тетради. А выживет ли Павел, это еще большой вопрос. Но даже если он выживет и сообщит мне информацию, которую расшифровал, это уже не будет доказательством, так как сама тетрадь утеряна, а возможно, уже уничтожена.
Дверь палаты, наконец-то, распахнулась, и вышел доктор Сомов. Наш доктор Милц передал ему Павла Ивановича, как более умелому хирургу.
– Состояние крайне тяжелое, – сказал доктор. – Он пришел в сознание, но это ненадолго, я полагаю. Вы можете войти. У Вас минут пять, не больше.
Оставив Коробейникова за дверью, я вошел в палату. Павел лежал на кровати с повязкой на шее. И лицо его было белее подушки.
– Зачем Вы приходили к князю Разумовскому вчера вечером? – спросил я его.
Я доверял мнению доктора Сомова и не собирался тратить время на длинные вступления.
– Я не приходил, – еле слышно выдавил Павел.
– Я видел Вас собственными глазами, – сказал я ему.
– Вы следили за мной? – спросил он. – Это частное дело!
– Где тетрадь, – спросил я Павла, надеясь все-таки, что ее не было с ним в доме Курочкиной.
– Он забрал ее, – выдохнул Павел.
– Кто? Тот, кто Вас ранил?
– Да…
Павел слабел на глазах. Время заканчивалось.
– Что Вы прочли о князе в той тетради? – спросил я его.
– Ничего, – продолжал упорствовать умирающий. – Я не смог расшифровать.
– Скажите правду! – повысил я голос в отчаянии. – Вы ведь все расшифровали!
В этот момент дверь отворилась, и вошел полковник Варфоломеев.
– Яков Платоныч, – обратился он ко мне, – позвольте мне поговорить с ним.
Я уступил ему табурет у постели и покинул палату.
Варфоломеев вышел минут через пять. Кивнул в сторону окна, давая понять, что нам нужно поговорить. Я отослал Коробейникова вниз и подошел.
– Он расшифровал содержание тетради, – сообщил мне полковник, – и оно не в пользу князя Разумовского, мягко говоря. Однако они сработали быстро. Тетрадь у них, единственный свидетель – не жилец. А о содержимом знаю только я, да и то неофициально.
– Могу я спросить, – воспользовался я случаем точно подтвердить свои подозрения, – князь шпион?
Варфоломеев молча кивнул. Всю жизнь вращавшийся в высокой политике, он даже в приватном разговоре не допускал лишних высказываний вслух.
Итак, в моих руках было оружие против давнего врага. Смертельное оружие. И я его бездарно упустил.
– Допросить князя можно? – спросил я полковника.
– Вряд ли это что-либо даст, – ответил Варфоломеев, прекрасно понимавший, что я сейчас чувствую. – Но попытайтесь. И поторопитесь. Дело у Вас скоро заберут.
Он протянул мне руку.
– Я возвращаюсь в Петербург. Благодарю Вас, Яков Платоныч. Вы сделали все, что могли.
Возможно, он и на самом деле так считал. Вот только я не мог с ним согласиться.
Я пожал полковнику руку. На сердце у меня было тяжело.

Павел умер через несколько часов. В сознание он больше не приходил.
Мы с Коробейниковым обыскали дом Курочкиной еще раз. И нашли то, ради чего Анна Викторовна отправилась в этот дом ночью. Это была крошечная грязная каморка без окон, с набросанной на пол соломой и какими-то тряпками. С цепью, закрепленной в стене. Я вспомнил шепот Анны: «Где же Элис?». Не знаю, где она сейчас, но теперь ясно, где она была все это время после смерти отца. Десять лет! Как могло случиться, что тогда, десять лет назад, никто не озаботился судьбой пропавшей маленькой девочки? Теперь я мог представить себе, кто, как и почему убил госпожу Курочкину. Правда, доказательств у меня по-прежнему не было, но я и не собирался их искать. Как бы это ни прозвучало в устах полицейского, тот, кто убил Курочкину, имел на это право.
А днем позже поиск доказательств стал неактуален. Пришло распоряжение из Петербурга, дело Курочкиной у нас забрали и засекретили.
На следующий день, подготовив и отправив все бумаги, я решил навестить Анну Викторовну. С той самой ночи, как я передал ее родителям, я ничего не слышал о ней и сильно беспокоился. Кроме того, у меня был для Анны подарок. Немного странный подарок, но я был уверен, он ее порадует.
В доме Мироновых меня встретила Мария Тимофеевна, полная решимости не допустить моего общения с дочерью.
– К ней еще нельзя! – сказала она мне непререкаемым тоном, когда я попросил разрешения увидеться с Анной Викторовной. – В особенности Вам, Яков Платоныч.
– Я сожалею о случившемся, – сказал я Марии Тимофевне, – и приношу Вам свои извинения.
– Вы всегда сожалеете, – ответила она мне, – и всегда втягиваете ее в свои сомнительные авантюры.
Несмотря на то, что я всей душой понимал материнское беспокойство Марии Тимофеевны, явная несправедливость этого обвинения заставила меня ответить.
– Позвольте заметить, я не занимаюсь авантюрами, – сказал я с возможной твердостью. – Я занимаюсь официальным расследованием преступлений. Мне самому жаль, что Ваша дочь нездорова, но она оказалась в этой непростой ситуации по собственной инициативе. Все могло бы окончиться гораздо хуже, если бы не я.
– Мам, ну пропустите уже Якова Платоныча! – послышался голос Анна Викторовны, доносящийся из столовой.
Судя по всему, она слышала каждое наше слово и, понимая, что коса нашла на камень, пришла мне на помощь.
Мария Тимофеевна взглянула на дверь столовой, потом на меня и, понимая, видимо, что осталась в меньшинстве, церемонно повела рукой:
– Прошу Вас, Яков Платоныч!
Я прошел в столовую. Анна Викторовна, очень бледная, очень печальная и даже, кажется, чуть-чуть виноватая, поднялась мне навстречу.
– Как Вы себя чувствуете? – спросил я, успокаивая ее улыбкой.
– Хорошо, – ответила Анна Викторовна, потупив взгляд.
Уголки ее губ чуть дрогнули в сдерживаемой улыбке. Она поняла, что я не сержусь на нее, и это ее порадовало. Но все же она была намерена пройти путь извинений до конца.
– Простите, я опять Вас подвела, – сказала Анна тихо и подняла на меня робкий виноватый взгляд.
– Да, – согласился я с улыбкой.
– Вообще-то я не такая трусиха! – попыталась она оправдаться. – В этом мерзком подвале силы меня покинули.
– Я понимаю, – утешил я ее. – Я сам чуть в обморок не упал при виде этой кельи.
– Какая страшная судьба! – сказала Анна Викторовна огорченно. – А как Вы узнали, что я там? – сменила она тему внезапно.
Получается, я случайно снова попал в герои и спас барышню? Этот момент я как-то упустил.
– Не сложно было догадаться, – ответил я ей. – Я распорядился проследить за Павлом. И, когда он отправился в дом, я…
– А кто же напал на нас в этом подвале? – перебила она меня.
Слава Богу, что перебила. Еще секунда, и я не устоял бы перед соблазном. Ведь на самом деле я понятия не имел о том, что Павел полез в дом Курочкиной не один. И слава Богу, что я об этом не знал.
– Странная история, – сказал я ей. И, понимая, что Мария Тимофеевна слушает сейчас каждое наше слово, предложил. – Может быть, пройдемся?

Мы медленно шли по заснеженному саду, и я рассказывал Анне Викторовне остальную часть истории.
– У меня забрали дело, – рассказал я ей. И добавил с горечью. – Князь неприкасаем!
– Что же теперь будет? – спросила Анна Викторовна встревоженно. – Вас не сошлют на Камчатку?
– Не думаю, – ответил я. – Хотя готов ко всему.
– А как Павел? – спросила Анна.
Я вздрогнул. Я очень надеялся, что ей уже сообщили. Коробейников, например. Или хотя бы ее духи, будь они неладны! Почему они молчат, когда не надо?!
– Павел умер, – сказал я тихо.
Глаза Анны мгновенно наполнились слезами. Она сделала несколько быстрых шагов, отвернувшись от меня. Я знал, о чем она думает сейчас. О том, что, если бы она не потащила Павла в тот дом поздно вечером, он остался бы жив. Но это было не так. Француз достал бы его в любом случае, место значения не имело.
Я догнал Анну Викторовну, тронул ее за локоть, привлекая внимание:
– Не принято так говорить о покойниках, – сказал я ей, отвлекая от горьких размышлений, – но он был нечист на руку. Он расшифровал тексты в тот же вечер.
– Как? – с изумлением и возмущением спросила Анна. Кажется, ее сильно обидело, что Павел ей лгал.
– Действительно, гений, – объяснил я. – Но вот то, что он узнал в тетради, подтолкнуло его на шантаж. Он начал шантажировать князя и заломил астрономическую сумму.
– Господи! – с отвращением произнесла Анна Викторовна. – Что ж там было, в этой тетради?
– Не знаю, – ответил я. И продолжил рассказ. – После смерти Лоуренса Курочкина спрятала эту тетрадь. Я видел протоколы допросов Курочкиной, где она твердит, что Джон Лоуренс был чрезвычайно богат и где-то спрятал свои деньги.
– То есть, – продолжила мою мысль Анна Викторовна прерывающимся от ужаса и отвращения голосом, – она хранила эту тетрадь, потому что… потому что ей казалось, что там зашифровано место клада?
– Видимо так, – вздохнул я.
– А Элис? – по лицу Анны текли слезы, голос дрожал. – Все эти годы она держала ее взаперти, надеясь, что та расшифрует для нее эти тексты и найдет место клада. Господи, как это все….
Мне было больно видеть ее слезы. Я только надеялся, что моя новость, которую я специально берег напоследок, сможет хоть чуточку унять ее горе.
– Ужасно, – закончил я ее фразу. – Поняв, что от Элис ничего не добиться, Курочкина связалась с князем и предложила ему купить эту тетрадь. Тот приехал в Затонск. Но Элис освободилась от оков и убила Курочкину.
– А князь? – спросила Анна. – Почему он так неприкасаем?
– А потому что это только мои логические догадки! – ответил я резко. – Павел мертв, а тетради нет! Доказать ничего невозможно.
– А Вы так уж уверены на счет князя? – осторожно спросила она меня. – Он выглядит таким порядочным…
– Вы что, мне не верите? – озлился я.
– Но Вы же сами говорите, что против него нет никаких доказательств! – заспорила со мной Анна Викторовна.
– Хорошо, – я отвернулся, – оставим это.
В принципе, я понимал, почему ей так трудно принять мою точку зрения. И не хотел с ней спорить. Я слишком устал, чтобы спорить. А она слишком расстроена. И я вовсе не хочу расстраивать ее еще сильнее. Напротив, я хотел бы ее порадовать. Только вот никак не придумаю, как сообщить ей новость.
– А Элис? – спросила Анна Викторовна, будто прочитав мои мысли и решив мне помочь. – Она являлась мне, потому что разум ее спит. Как можно ее найти?
– Я уже навел справки, – рассказал я ей. – В городской приют для умалишенных недавно поступила похожая по описанию девушка.
Я был прав, предполагая, что Анна обрадуется этой новости. Я нашел Элис позавчера. И не добавил эти сведения в дело Курочкиной. Официально дело я уже не вел, только оформлял материалы, так что имел полное право никому об этом не сообщать. Мне не хотелось, чтобы Элис забирали в Петербург, чтобы пытались, возможно, добыть у нее какие-то сведения. На мой взгляд, всего того, что пережила эта девочка, более чем достаточно. А здесь ей будет спокойно. Я был уверен, что Анна Викторовна не оставит ее заботой и вниманием, как только узнает, что Элис жива.
– Нам нужно немедленно ехать туда! – схватила меня Анна Викторовна за рукав пальто, умоляюще заглядывая в глаза. – Яков Платоныч! Пожалуйста!

Приют для умалишенных – не самое приятное место. Но Анна Викторовна смело вошла в него, обгоняя даже меня.
– Привезли ее к нам три дня назад, – рассказывал доктор, провожавший нас в палату к Элис. – Имени она своего не знает, ничего не понимает, ничего не говорит. Так как же я мог понять, что Вы ее ищете?
– Вот здесь, – распахнул доктор перед нами дверь палаты. – Вы не бойтесь, она тихая.
Мы с Анной Викторовной вошли и замерли, пораженные увиденным. Элис Лоуренс молча сидела на кровати, немигающим взглядом уставившись в окно. Она была одета в больничную рубаху, волосы обриты наголо. Была она очень худенькая и совсем маленькая. Ей должно было быть сейчас семнадцать или восемнадцать лет, но она выглядела ребенком. На наш приход она никак не отреагировала, полностью погруженная в созерцание окна. Наверное, дневной свет казался ей чудом. Ведь ее держали в подвале десять лет. Бедное искалеченное дитя, жертва чужой алчности.
Анна вдруг шагнула вперед и начала тихо читать стихи на английском языке. Те самые стихи, из тетради. Видимо, запомнила, когда переводила.
Элис вздрогнула и как будто прислушалась. Видимо, звук родного языка вывел ее из забытья. А Анна продолжала говорить, с каждым шагом подходя все ближе, пока не оказалась совсем рядом. Тогда она присела перед Элис на корточки и протянула ей оловянного солдатика. Того самого солдатика, что я подобрал в доме убитой Курочкиной. Я отдал его Анне, когда мы ехали в больницу.
На минуту мы все замерли. Кажется, даже дышать перестали. А в следующее мгновение волшебство любви и доброты сработало. Искоса и недоверчиво Элис взглянула на Анну раз, другой. А потом взяла солдатика из ее рук. А еще мгновение спустя, будто испугавшись собственной доверчивости, она свернулась на кровати в клубочек, прячась от всего мира. Солдатика она так и прижимала к груди обеими руками.
Анна Викторовна поднялась со слезами на глазах и в поисках поддержки, прижалась к моему плечу. Я обнял ее, утешая. Зрелище, на которое мы смотрели, было трудно вынести. Но я был уверен, что не раз и не два застану Анну в этой комнате. Она не успокоится, пока не поможет Элис, пока не сделает для нее все, что сможет. Как бы трудно это не было.
 
Следующая глава     Содержание



   
Скачать fb2 (Облако Mail.ru)    Скачать fb2 (Облако Google)

+2

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » Яков. Воспоминания » 08 Восьмая новелла Тайна синей тетради