Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 08 Глава восьмая. "Сыщикъ и медиумъ: последний полёт 'Немезиды'"


08 Глава восьмая. "Сыщикъ и медиумъ: последний полёт 'Немезиды'"

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
"Сыщикъ и медиумъ: последний полёт 'Немезиды'"
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/98051.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png
Затонск, 1910 г.
Сентябрь выдался сухой на удивление. Дождей не было с самого Успения - к вящей радости затонцев, коим не приходилось лишний раз месить ногами грязь на разбитых мостовых. И вот что бы такой погоде не простоять хоть на два дня дольше? Так нет же: наперекор всем ребячьим планам, прошёл ночью ливень, да такой сильный, что и думать было нечего отыскать в Поветинской роще хоть одну сухую хворостину. И что теперь?
- Ништо, - солидно успокоил всех Федька Белов по прозвищу Полпальца, бывший верховодой в их компании. – Нынче дождя уже не будет, гляньте, небо какое. И трава просохнет к вечеру. А коли не просохнет, так всё одно не растаем, не сахарные. Так что костёр делаем, как договорено. Растопки тащите, кто сколько сможет. А будем ждать, так вовсе дожди зарядят.
Васька Смирной был с этим совершенно согласен. Оговорено всё было давно, и место выбрано… Ну и картошка, что они на пару с Гришкой Кудрявцевым скрали воскресным вечером с плещеевского огорода, прямо-таки жгла руки. Еще полежит и кто-нибудь непременно наткнётся: не крысюки с мышами, так мамка, которой вдруг что-то да понадобится в самом тёмном углу сарая. Оттого Васька был готов устраивать костер хоть посреди болота – только бы поскорее!
Занятый тем, чтобы незаметно улизнуть со двора вместе со своей неправедной добычей, растопкой Васька уже не озаботился. И так употел, пока пёр узел с картошкой до рощи. Но тут уж ребята не подвели. Близнецы Ваня и Лёшка, помимо пухлой котомки со снедью, принесли с собой щепки и сухую бересту, а особенно порадовал Гришка, притащивший полную пазуху старых бумаг.
- У бати разжился, - пояснил он, вытаскивая на свет божий толстую пачку каких-то старых не то книг, не то тетрадей вперемешку с разрозненными листками. – Он со своей артелью подрядился старый игнатовский дом ремонтировать, так новые владельцы велели все бумаги, что от прежнего хозяина остались, собрать да сжечь. Батя и разрешил мне взять, сколько влезет, всё одно сгорят, что здесь, что там. Вот, тут еще…
На облюбованной поляне долго выбирали местечко под костёр: так, чтобы и повыше, и посуше, хотя трава и тут не успела просохнуть до конца, да и не успеет уже. Солнце неумолимо закатывалось за ольховые и берёзовые макушки, оттого наиважнейшим делом было набрать хворосту побольше, пока совсем не стемнело. Полпальца, Гришка, Петька-Золотуха и братья Маренковы бродили сейчас где-то в роще, перекликаясь и треща кустами. Складывать же костер из всего натащенного ими добра и тех мокрых веток, что они уже успели собрать, досталось, разумеется, Ваське. Все знали, что умеет он разводить костёр с одной спички, да так, чтобы не дымил зря, а разгорался сразу и дружно. По правде сказать, с одной спички у Васьки не всегда получалось, но с двух уж точно! С одной – это только дядька Арсений умел, Царствие ему Небесное.
Дядька Арсений, он вообще много чего умел по лесной части. Всю жизнь проработал лесным объездчиком у помещиков Гусятниковых, только под конец, когда грудная жаба совсем уж замучила, работу оставил, перебрался из деревни в Затонск, поближе к родне. Жить, правда, стал не со Смирными: купил за гроши развалюху на другом краю Слободки, там и поселился. Тогда и стал Васька у него пропадать целыми днями, не слушая материнскую воркотню.
Не было у него ближе друга, чем дядька Арсений. И внешне они схожи были. Даже взгляд Васька имел в точности такой же: исподлобья. Не то, чтобы дядька был угрюмым, вовсе не был, но смотрел в точности так - будто изучал, каков ты человек.
И характером рассудительным, не заполошным, Васька тоже походил на дядьку. Фигурой дядька был крепок, широкоплечий, и Васька обещался вырасти таким же. Да он и сейчас, почитай, всех мальчишек на лопатки кладёт, когда они меряются французской борьбой – и Кольку Нефёдрова, и Маренковых обоих. Ему только с Федькой Беловым не справиться, ну так, то Федька! 
И перенял он у покойного Арсения Савельича много. Костёр – это что, это баловство. Именно дядька не только взялся обучать сопляка Ваську грамоте, но и, почувствовав в нём жадный к этому делу интерес, всячески его поддерживал.
- Голова светлая, - говаривал он. – Негоже такой голове пропадать. С ней в любом деле толк будет.
Именно он, незадолго уже до своей кончины, два года назад, настоял, чтобы отдали Ваську в четырёхклассное городское училище. За это удовольствие платить нужно было; отец с матерью, большого прока в том не видевшие, поначалу воспротивились, но Михаил, старший Васькин брат, дядьку поддержал. А тот еще похлопотал где-то, так что в итоге приняли Василия Смирного учиться за казённый счет. Десять лет тогда Ваське было. Отучился он до Рождества – и не стало дядьки Арсения…

Васька вспоминал, а руки решительно потрошили очередную тетрадку, сворачивали фунтиками разграфленные и исписанные непонятными цифрами листы, укладывали их в основу будущего костра. Жесткий клеёнчатый переплёт полетел пока в сторону, из груды смятых листов появилась следующая тетрадь. Эта была мягкой, можно было рвать вместе с обложкой.
Внезапно эта обложка - яркая, не такая, как ставшие уже привычными глазу серые переплёты с надписью «Бухгалтерская книга за 189.. годъ» на титуле, - заставила Ваську задержать на ней взгляд. Из пёстрой мешанины красок на Ваську в свою очередь уставился чей-то светлый глаз под насмешливо вздёрнутой бровью. Второй глаз скрывался за устрашающего вида револьвером, который сжимала затянутая в чёрную перчатку рука. Истекающие ядовито-алой кровью буквы заглавия гласили:
«Приключенiя героическаго сыщика»
Ух ты! Сердце так и прыгнуло. Мать честная, богородица лесная, как говорил дядька Арсений! Ведь чуть не порвал, не глядя! Книжку!
Читать же Васька любил, можно сказать, до беспамятства, вот только никто из домашних не разделял той любви. Смотрели, как на пустое баловство, даже Мишка. Ну а малограмотным родителям пристрастие младшего сына к чтению казалось и вовсе полной блажью; отец для печатного слова знал одно лишь применение – пустить на цигарки. Так пропал последний из выпусков «Ната Пинкертона», что Васька, гордясь собой, купил летом за пятак, честно заработанный на прополке соседских огородов. Оставил утром на видном месте, а вечером нашёл от хвоста уши: остальное батька с соседом перевели на самокрутки. Меньше половины листов осталось! Так и не удалось Ваське узнать, в чём был секрет «стального жала», которое нашёл близ очередного трупа знаменитый Пинкертон.
Но видно, кто-то свыше был не менее самого Василия раздосадован подобной несправедливостью судьбы. И вот теперь послал ему мало того, что книжку – целую, хоть и потрёпанную слегка, - так еще и про сыщика!
Если «просто книжки» были Васькиной «просто любовью», то книжки про сыщиков нельзя было назвать иначе, как любовью пламенной. Васька внимательнее вгляделся в горбоносого красавца с обложки и сердце заколотилось радостно. Неужели «Шерлок Холмс»?! Может быть даже настоящий?! Вот это удача!
«Настоящий» Шерлок Холмс был воистину недостижимой мечтой. Если выпуск «Ната Пинкертона» или «Русского Шерлока Холмса» в базарном киоске стоил пятачок, и на него вполне можно было накопить, поднапрягшись, то «настоящий Шерлок» продавался исключительно в книжной лавке, и стоил сумму, для Васьки совершенно запредельную.
Чем «настоящий Шерлок» отличался от базарного, Васька сам толком не знал, но был убеждён, что отличаться должен, и, всенепременно, в лучшую сторону. Точно так же, как толстая книжка в твёрдом переплёте с золотым тиснением отличалась от тоненьких брошюрок из газетной бумаги. Правда, та книга, которую Васька держал сейчас в руках, твёрдым переплётом похвастаться тоже не могла, но была куда толще привычных выпусков в тридцать две страницы. А уж горбатый нос с обложки наверняка мог принадлежать только одному героическому сыщику! Затаив дыхание, Васька нетерпеливо открыл книжку…
Сумерки уже сгущались понемногу, но крупный шрифт был вполне различим. Вот только с первой страницы стало ясно, что действительность Ваську жестоко обманула, и встреча с Шерлоком Холмсом не состоится. Ни с каким. Сыщик был и вовсе незнакомый. Васька порылся в памяти, но среди всех прочих, немногочисленных, но от корки до корки прочитанных выпусков «Ната Пинкертона», «Ивана Путилина» и «Карла Фрейберга» этого имени припомнить не смог.
Сыщика звали Якоб фон Штофф. И действие происходило не в таинственных Лондоне или Нью-Йорке, даже не в столичном Петербурге, а в каком-то непонятном «губернском городе N». И занят сыщик был отнюдь не тем, что изучал хладный труп убиенного или, на худой конец, следы дерзкого ограбления! Он прогуливался с барышней! Ну что за ерунда!
   
"Как хороши, как свежи были благородные розы, чьи алые бутоны своей нежной зеленью и чарующим запахом лилий переполняли центральный бульвар губернского города N! В этот теплый приятный вечер все сливки общества блистали здесь, в косых лучах заходящего солнца, но среди многочисленных пар, что перемещались нынче по бульвару, одна более всего привлекала внимание праздных и непраздных гуляк. Весь город точно знал, что начальник N-ского сыскного отделения, знаменитый сыщик Якоб фон Штофф просил руки прекрасной дочери графа Морозова; весь город был также уверен, что Аврора Романовна ответила ему согласием. Вне всякого сомнения, сейчас, прогуливаясь среди чарующих N-ских рельефов и ландшафтов, эти двое обсуждали цвет гардин для будущей гостиной, предстоящие свадьбы пяти своих будущих детей и имена всех восемнадцати будущих внуков, наполняя глаза наблюдающих за ними горожан слезами восторженного умиления…
Тем временем доблестный Якоб фон Штофф яростно шипел сквозь зубы, кои были оскалены в самой любезной из доступных ему улыбок:
   - Аврора Романовна, мне бесконечно жаль, что ваш спиритический дар ныне прозябает в запустении и забвении, но помилуйте, разве я в этом виноват?!
   - Ну а кто еще? - его прелестная спутница была столь же приветлива. – Благодаря ослепительному свету правосудия, который вы, не покладая рук и ног, несёте в самые тёмные углы и закоулки нашего города, в самом дальнем из них царит теперь закон и порядок! Прошло уже две недели, а в N так никого и не убили. Ко мне не приходил ни один дух! Нет, разумеется, это хорошо, это просто замечательно… но как медиум, я теперь бесполезна! Мне некому причинить добро! Неужели в нашем славном городе не свершалось более ни одного преступления, хотя бы самого маленького?

Героический сыщик сокрушенно подумал, что он уже сам готов кого-нибудь убить, лишь бы осушить одинокую хрустальную слезу, что мелькнула среди огорченных ресниц прекрасной спиритки, но тут же загнал эту недостойную истинного светоча закона мысль в самые глухие потёмки своей души.
   - Нет, почему-же, некоторые преступления в N всё-таки совершаются, - осторожно заметил он. – Сегодня утром поступило заявление о похищении. Но моё сыщицкое чутьё самым наимрачнейшим голосом подсказывает мне, что ни одной из десяти похищенных уже не спасти! Вне всякого сомнения, им всем уже скрутили головы!
   Прекрасная спиритка ахнула в ужасе, но тут же осеклась и взглянула на своего героического сыщика с подозрением:
   - Вы опять смеётесь надо мной, господин фон Штофф… По всей видимости, обокрали чей-то курятник?
   - О, моя бесценная фройляйн, разве бы я посмел смеяться над вами? – стальные глаза благородного сыщика дышали честностью и прямотой. – Но вы не угадали. Не далее, как сегодня, ко мне пожаловал изобретатель, господин Татсель. Кто-то украл у него десять бутылок его непревзойдённого Абсолютного Топлива!
   - О! – оживилась Аврора Романовна. – Господин Татсель? Это тот самый, что не так давно прилетел в наш город на чудесной летающей машине?
   - Тот самый, фройляйн. Хотя, будучи приверженцем строгой и непреложной истины, должен заметить, что он вовсе не прилетел, а пришёл пешком – ну а то, что он называет своим чудесным свинтокрылом, приехало вслед за ним на телеге. Пока никому в N не удалось увидеть сие замечательное изобретение в действии. Господин Татсель уверяет, что для этого необходимо большое количество того самого Абсолютного Топлива, которое он всё это время спешно изготовлял в своём сарае…
   - И которое похитили неведомые злодеи, - задумчиво произнесла Аврора Романовна.
   - О, фройляйн! – голос Якоба фон Штоффа был преисполнен чувств самых возвышенных. – Я вижу, что ваше обострённое чувство справедливости требует от вас помочь обездоленному господину изобретателю! Но при всём моём безмерном уважении к вашим безграничным спиритическим талантам, позвольте мне всё же усомниться, что дух хотя бы одной из десяти несчастных похищенных бутылок откликнется на ваш зов. Хотя не скрою, дух Абсолютного Топлива был чрезвычайно силён. Он привлекал к себе всех N-ских пьяниц! Они слетались на чарующий аромат оного загадочного эликсира со всего города и точно стая мотыльков порхали вокруг сарая, в котором господин изобретатель его возгонял и перегонял. Потому моя невероятная сыщицкая интуиция подсказывает мне, что Абсолютное Топливо господина Татселя нашло свой безвременный конец в желудке какого-то пропойцы.

Доблестный Якоб фон Штофф взглянул на свою возлюбленную, чьи синие глаза горели столь знакомым ему сыщицко-спиритическим энтузиазмом, и осторожно взял её за руку.
   - Может, мы продолжим уже наш путь? – с тихим трепетом проговорил бравый сыщик. –Я вспомнил одну из наших прогулок в парке. Воистину, то было чудное мгновение!
   - О, вы снова хотите мне спеть? – порывисто воскликнула прекрасная спиритка, мгновенно забыв об изобретателе и его пропаже, и тенью от зонтика старательно прикрывая обеспокоенное выражение своего лица. Бесстрашный Якоб фон Штофф горько и мужественно вздохнул.
   - Аврора Романовна, даже такой посредственный сыщик, как я, способен связать между собой два неумолимых факта: песенку про птичку, что я для вас исполнил, и приступ мигрени, одолевавший вас три последующих дня. Вам не о чем тревожиться, дорогая моя! Отныне все песни моего сердца будут накрепко заперты в нём же на всю оставшуюся мне жизнь!
   - Ну что вы, - перебила его отчаянно краснеющая госпожа Морозова. – Просто ваш неповторимый голос… он же пронзает пространство и время! А ваш родной язык – он такой невероятный… и загадочный. Хотя тогда мы и изыскали для нашей прогулки самый пустынный и отдалённый уголок в наших прекрасных парках, но и в окрестностях оного уголка оказывается, были посетители.  Доктор, приехавший к нам в тот день, рассказывал, что у него объявилось как никогда много пациентов с мигренью. Но клянусь вам, я привыкну! Мы все привыкнем.
   Благородный профиль неустрашимого сыщика был одного цвета с алыми розами N-ских бульваров. Заметив это, Аврора Романовна поспешно добавила:
   - О, никто и не подумал тогда про вас, господин фон Штофф! Те наши сограждане, коим довелось стать свидетелями вашего… Словом, все решили, что это стенает некое привидение в заброшенной усадьбе князя Михайловского. Там их много и все разые."

   
К счастью, Васька зачитался не настолько, чтобы упустить из виду приближавшиеся голоса. Ох ты чёрт! Вон, пацаны уже идут, а у него еще и конь не валялся! Васька поспешно вернулся к обязанностям кострового. К счастью, приятели никаких претензий предъявлять не стали – сгрузили хворост на землю и по новой умчались в рощу, подгоняемые Федькой-командиром.
Книжка про героического сыщика была спешно засунута за пазуху. Законная добыча – если бы не Васька, гореть ей в костре. Не Холмс, не Пинкертон, но определённо сгодится. То, что происходило действие не в непонятных заморских столицах, а в обычном городе, делало всё, описанное в книжке, каким-то…настоящим. Правда, действие это развивалось слишком уж неспешно. Опять же, духи какие-то. А уж девица-медиум, что этих духов видела, была, по мнению Васьки, и вовсе лишней. От девчонок один вред! Правда, сам героический сыщик так не считал, ну так, с первой строчки было понятно, что там сердечный интерес… А нет ли в куче Гришкиной растопки еще чего?
К некоторому Васькиному разочарованию, ни героических сыщиков, ни каких-либо других в ворохе старых бумаг больше не нашлось. Зато костёр был сложен по всем правилам, разгорелся с одной спички, и к тому времени, как на поляне один за другим появились остальные мальчишки, гружёные очередными охапками сухолома, пылал уже вовсю.
   
- Шабаш! – сурово пробасил Полпальца, скидывая рядом с костром вязанку разной толщины корявых веток чуть не с самого себя ростом. – Совсем уже смерклось. А шляться по здешним буреломам в темноте я и сам не пойду, и вам не дам!
Возражать никто не стал. Упыхавшиеся ребята устраивались вокруг костра, выбирая местечко поудобнее. В их компании Федьку Белова слушались. Был он старше, и было в нём что-то еще такое… Может быть, то же самое, что заставляло взрослых мужиков завсегда с уважением выслушивать его отца, каретного мастера. Только Золотуха, парень хоть и свой, но вредный, не удержался, чтобы не подковырнуть:
- А что, Полпалец, никак боишься на привидение наткнуться? Говорят, бродит тут одна…
Вид Золотуха имел самый загадочный. Явно готовился выдать одну из многочисленных баек, на которые был великий мастер, как и все затонские Селивёрстовы, слывшие знатными сплетниками. Но Петька был больше выдумщик. Вот и сейчас явно что-то врал – ну какие-такие привидения в Поветинской роще?
Другое дело Большой Овраг близ родной Васькиной Слободки. Вот где уж точно было место нехорошее. А здесь то что?
- Брехун ты, Золотуха, - выразил общее мнение Полпальца. – Сочиняешь неведомо про что. Ногу в потёмках сломать на здешних буераках – вот милое дело. Андрюху Самойлова в этой самой роще прошлым летом только на второй день нашли.
Братья Маренковы на Петьку и вовсе не отвлекались. Заняты были тем, что из объёмистой своей котомки извлекли чистую тряпицу и теперь обстоятельно раскладывали на ней хлеб и калёные яйца – по штуке на брата. Васька, не евший с утра, невольно следил за их действиями, и больше слушал урчание в животе, чем Золотуху. А тот, нимало не смутившись, продолжал вещать с видом самым серьёзным:
- Так всё верно. Андрюхина нога её рук дело и есть. Мне бабка рассказывала, что бродит она по ночам в роще, а кто ей подвернётся – норовит в яму поглубже спихнуть!
- Кто бродит – бабка твоя? – живо откликнулся Гришка, вызвав тем самым смешки всей компании. Васька покосился на свой узел с картошкой, затем толстой палкой пошевелил в костре. Нет, маловато пока углей!
- Да какая бабка – девка молодая, что тут, в роще повесилась!
- Да кончай заливать, Петь! Отродясь тут никто не вешался.
- Ты-то про всё знаешь! Повесилась! Бабка сама её знала, девушку ту!
- Да не повесилась, а повесили! – басовитый голос Полпальца ворвался в перебранку Гришки с Петькой, точно черпак в кипящую кашу. Те замолчали враз, уставившись на Фёдора. Как, впрочем, и все остальные. Васька, успевший сцапать краюшку хлеба с маренковской тряпицы, в рот её сунуть уже не успел.
Федька сидел серьёзный, даже печальный немного.
- Я от отца слышал, - сказал он негромко. – К нему мужик один приходил как-то, а я как раз дома был. Хворал тогда, лежал себе тихонько в комнате. Мужик тот отца на кулачные бои звал, вроде как, заново в бойцы пойти. Большие деньги предлагал. Отец отказался сразу.  «Не хочу, - говорит, - чтобы мои кулаки, вот так же, по глупой случайности, уже и моих детей раньше времени в могилу свели». К чему это он, я и не понял особо, но так сказал, у меня аж мурашки по коже побежали.
- Отец, может, думал, что сплю я, а может, и забыл про меня. Они долго еще говорили. А я и не спал вовсе, вот и подслушал, получается. Они про Илью какого-то вспоминали – вроде как, отцов приятель, тоже кулачным бойцом был по молодости. И невесту его, Настю, вспоминали. Убили их тогда.
У Васьки, признаться, уже всё в голове перемешалось. У остальных, похоже, тоже. Оказавшись под недоумёнными взглядами пяти пар глаз, Полпальца вздохнул и неторопливо пояснил:
- Вот эта Настя и была той самой девушкой, что здесь, в Поветинской роще повесили. Только давно это было. И нечего ей тут бродить, как мне думается. Невинная душа. И убийцу тогда сразу нашли, отец с мужиком про это тоже говорили. Так что брешет твоя бабка, Золотуха, про привидение-то. А Андрюха Самойлов свою ногу сломал впотьмах и спьяну!
   
Явственно было слышно, как щелкнули где-то рядом Гришкины зубы. Ваня и Лёха одновременно и истово перекрестились. Васька опамятовался первым. Обозвал себя мысленно дураком, сунул в рот краюшку, про которую так и позабыл, держа её в руке, и принялся подбрасывать ветки в костёр. В сторону рощи, совсем уже потемневшей, старался не глядеть. Через неё еще домой идти, будь она трижды неладна.
- Кучей пойдём, - Золотуха, похоже, думал о том же. – Толпой-то нас ни в какую яму не спихнёшь, да и нет тут таких ям! Да и луна будет нынче… А может, и прав Федька – невинно убиенная, чего ей тут бродить? Раз убийцу поймали. Вот есть тут окрест другие места, так туда и кучей лучше не соваться! Про Михайловскую усадьбу слыхали?
Не дожидаясь ответа, Петька неопределённо махнул рукой куда-то в темноту.
- Вон там Михайловская, в трёх верстах отсюда, в лесу. Ох, страшное место! Сейчас заброшенная стоит, а в прежние времена там, говорят, иностранец какой-то жил, да не просто иностранец, а самый что ни на есть чёрный колдун!
- Ой, Петька, снова выдумываешь, - покрутил головой Полпальца. – Вась, что там с картохой-то? Живот подвело!
Васька деловито пошуровал палкой в костре. По его мнению, углей еще не хватало. В огонь полетела новая порция сухолома и искры роем взлетели в вечернее небо.
- А про колдуна в Михайловской усадьбе мы тоже слышали, - сказал вдруг кто-то из обычно молчаливых близнецов Маренковых. То ли Лёшка, то ли Ваня – в сгущавшихся сумерках их было уже не различить. – Его сила нечистая уволокла. Костька Синельников нашей Варе рассказывал, помнишь, Лёшь?
Судя по последней реплике, говорившим был Ваня. Его брат с сомнением покачал давно не стриженной головой.
- Костька соврёт – недорого возьмёт. Тем более Варе. Уж как он вокруг неё увивался, каких только баек не плёл, лишь бы слушала!
- А что врал-то? – спросил Гришка Кудрявцев. Ваське тоже было интересно. Конечно, сердечные дела старшей Маренковых сестры его не волновали вовсе, а вот колдун, которого нечистая сила уволокла – этой истории он еще не слыхал. Рассказывали, что прежде был в Затонске еще какой-то курёхинский дом, где тоже дьявол похозяйничал и даже кого-то убил, но тот сгорел, когда Васьки еще и на свете не было. Остался один пустырь, заросший иван-чаем. Про этот пустырь тоже рассказывали байки, но как-то без огонька. Пустырь он и есть пустырь. А сейчас его и вовсе кто-то выкупил, и вовсю строился, не вспоминая про дьявольский дом.
Лёшка с Ваней на Гришкин вопрос только разом пожали плечами. У них частенько так выходило: делали что-то, вроде бы не сговариваясь, но так слаженно, словно их за одну веревочку тянули.
- Костька божился, что не врёт. Ему дядька рассказывал, а дядька тот в полиции служил. - сказал Ваня, понизив голос.  - Давно, еще при Царе-Миротворце. Костька говорил, дядька его, когда их с товарищами в ту усадьбу послали, чуть на месте не поседел: они вошли, глядят, а вся усадьба-то сатанинскими знаками разрисована и свечи чёрные стоят! По всему выходило, что те, кто в той усадьбе жил, и впрямь каким-то чёрным колдовством баловались. Да видать осечка какая у них вышла, дьявол-то осерчал и всех, кто в доме был, в единый миг порешил. Этот самый Костькин дядька с товарищами из той Михайловской усадьбы тогда чуть не телегами мертвяков вывозили.
   
В роще, точно утверждая, что «сказанным - верно», заголосил козодой, отчего мрачная Ванькина история стала выглядеть еще мрачнее.
-Тьфу, изыди нечистая сила! – пробормотал Федька, крестясь машинально. – Вань, а всё же есть загвоздка! Если в усадьбе все перемёрли, то кто же полицию позвал?
«Хороший вопрос» - с облегчением подумал Васька, но как оказалось, у Маренковых и на это был ответ.
- Да вроде, лесник какой-то.
В бок Ваське тут же толкнулся острый Гришкин локоть.
- Не твой дядька часом? – спросил он возбуждённо. Васька счёл за нелишнее сперва подумать.
- Не похоже, - сделал он вывод наконец. – Дядька всю жизнь у Гусятниковых прослужил, а их угодья в другой стороне, да в десяти верстах. Чего ему здесь делать? Да мало ли других лесников! Давайте лучше уже картошку печь начнём, а то до утра тут сидеть будем. Кишка кишке желбак сулит!
Предложение было принято с энтузиазмом, брюхо, видать, подвело не у одного Васьки, а маренковские припасы уже были съедены подчистую. Васька ловко закапывал картофелины в угли, а сам размышлял об истории с черным колдуном. Он про Михайловскую усадьбу не слыхал раньше, но в памяти внезапно всплыла «усадьба князя Михайловского», в которой водились привидения. Неведомый «город N» начинал до боли напоминать родной Затонск.
Книжка, точно заслышав его мысли, предательски зашуршала за пазухой. Улучив момент, Васька пристроил её поудобнее. Не хватало еще потерять впотьмах!
- Рассказывали, тот колдун, из Михайловского, еще до того, как его дьявол прибрал, много зла успел в наших местах сотворить, - Золотухе всё же не терпелось внести и свою лепту в рассказ о страшной лесной усадьбе.  – Занимался он там своими сатанинскими делами, а чтобы никто к дому не подобрался и не подглядел, насылал туман колдовской. Кто в этот туман попадал – беда! Кого краем задело, те просто болели, либо память теряли, а кто вглубь попадал – оборотнями делались!
Гришка Кудрявцев при этих словах так и вскинулся. Васька, сразу поняв, что лучший друг сейчас ляпнет, в свою очередь нацелился ему локтем в бок, намереваясь заткнуть, да не успел.
- Про оборотней совсем по-другому было, - выпалил Гришка. – Вася, вон, знает, ему дядька покойный рассказывал!
Ну да – а Васька тогда рассказал Гришке. А сейчас придётся и всем остальным рассказывать. Вот кто тебя, Кудря, за язык тянул? Но глаза всей честной компании уже устремились к Ваське и прятаться в кусты было негоже.
- Да не было никаких оборотней, - сказал он твёрдо. – Был обычный мужик, который тьму народа поубивал, да так хитро, что все на оборотней думали. Он себе когти и зубы железные сделал, ими и убивал.
- Что, это тебе дядька рассказывал? – с сомнением спросил кто-то из близнецов. Васька его сомнения понимал. История про обычного, но лютого мужика, перебившего кучу народа железными когтями, звучала еще сказочнее, чем Петькины байки про колдовской туман.
- Рассказывал. Только не мне. Было дело, пришел к нему один знакомый. Тоже по лесной части. Дядька того мужика Еремеем звал, - Васька запнулся, припоминая давние уже события. – Или Ермолаем? Дядька обрадовался, даже бутылку выставил, хотя ему доктор и запрещал это дело. Они долго сидели, вспоминали всякое, а я рядом крутился. Они не гнали. Вот, под конец бутылки и это вспомнили.
- Ермолай, - внезапно подсказал Полпальца. – Ермолай Алексеич, почитай самый старый егерь тут в округе. Мы его тоже знаем. Так это он про оборотня рассказывал?
- Оба говорили, - сумрачно ответил Васька. Все эти страсти про черных колдунов и сатанинские дома, они были навроде бабкиных сказок, но дядьке Арсению верил Васька, как самому себе. Значит – было. И мужик был, что по злобе убивал железными когтями ни в чём не повинных людей. Дядька с Ермолаем толковали что-то про месть, но у Васьки в голове не укладывалось, кому и за что можно эдак вот мстить.
- Он еще какое зелье в избе своей варил, - припомнил он. – От него то ли злобы прибавлялось, то ли когти росли. Я вот думаю, зачем ему когти? Если у него железные были?
- Может, и впрямь для злости, - хмуро заметил Федька. – Чтобы убивать легче было. Всё ж люди, не тараканы. Навроде, как на некоторых водка действует. Помните Пашку Седого с нашей улицы? Сопля соплёй, а как напьётся, так удержу на него не было. С ножом за людьми гонялся. Отец мой его сколько раз кулаком вразумлял, а толку? Как свернул он себе весной шею по пьяни, так весь город вздохнул.
- И вовсе не по пьяни! – встрепенулся неугомонный Золотуха. - Это его как пить дать, князь-покойник прикончил! Нашли-то его где – на Царицынской! Прямо рядом с княжьей усадьбой!
Дом на Царицынской Васька знал. Большой барский особняк с флигелями, когда-то жёлтый, а теперь уже и не разберёшь какой, окружённый вконец заросшим и запущенным парком.  В глубине парка, ближе к дому росли, как говорили мальчишки в классе, отменные яблоки, что даже за много лет не одичали без присмотра… В животе внезапно взвыло волком. Васька сглотнул слюну и потыкал палочкой в картофелину, казавшую край из-под углей. Чёрт, надо было еще и яблок с собой набрать!
   
Золотуха между тем продолжал вещать страшным голосом:
- Тот дом на Царицынской давным-давно заколоченный стоит, а почему? Князь-то старый, что в том доме жил, плохо помер. Убили его до смерти, а убийцу так и не нашли. Вот он и бродит там, неупокоенный. Говорят, ходит по саду, всё убийцу своего ищет. Увидит прохожего человека, так и идет к нему – шея свёрнута, голова в крови, глаза горят, как свечки. Идёт, значит, князь, а в руке – камень окровавленный, и той рукой он к тебе так и тянется, шепчет: мол, не ты ли убийца мой? Тут главное, говорят, с места не сдвинуться, а как покойник совсем близко подойдет, так и сказать твёрдо: «Не моя вина!». Тут он и пропадёт. А коли побежишь, так решит, что ты его убийца и есть! Нагонит, и шею свернет, точно курёнку. А в самом доме тоже нечисто. Оно и понятно, ежели туда сто лет никто крещеный не входил, долго ли там какой нежити поселиться?
- И верно, Петька, плохой дом, - солидно подтвердил кто-то из близнецов. – Кто из пацанов наших, с Монастырской, что туда за яблоками лазал… Князя-покойника они не видели, врать не буду, может потому, день был на дворе, а вот в самом доме точно нечисто. Они еще к дверям подобрались и послушали маленько. Ходит кто-то в доме, говорят. И голоса слышны. А еще, вроде как, женщина плакала...
- Ведьма, должно быть, - уверенно заявил Золотуха. - Та самая, что в речку кинулась. Её, бывает, тоже в княжьем саду видят, как она там гуляет. Красивая, говорят. Ну, ведьмам положено.
- Что же это за ведьма, коли в речку кинулась? – недоверчиво проворчал один из неразличимых Маренковых. Петька скривил губы.
- Говорят, от большой любви. Девка – она и есть девка, будь ты хоть десять раз ведьма, а всё одно дура! Вроде, из благородных даже была. Да она и не совсем ведьма была. Духовидица! Это от неё ваш Егор Рыжий свою силу получил!
При последних словах он кивнул на Ваську с Гришкой. Васька только и смог, что заморгать недоумённо. Нет, понятно: про то, что их сосед по Слободке, Егор Фомин, «из этих», про это бабы часто шептались, а вот причём тут ведьма? Духовидица. Это, выходит, как та графская дочка из книжки, что тоже видит духов?
Тут «Михайловская усадьба» - там «усадьба князя Михайловского». Тут барышня-духовидица, и там тоже, только в книжке она по учёному: «спиритка»… Васька украдкой пощупал книжку за пазухой. Нет, в этом нужно разобраться!
   
Петька тем временем молол свое, снисходительно поглядывая на них с Гришкой.
- Эх, вы, а еще слободские! А то не знаете, что Егор-духовидец свой дар от другой ведьмы получил. Ведьма, она же как – пока свою силу кому не передаст, помереть не может. Бабка Пустыриха, вон, совсем слабая ведьма была, а да ста лет, почитай дотянула, да еще после сколько помирала! Ну, а та ведьма-духовидица, чей дух сейчас в бывшем княжеском саду гуляет, она тоже – сначала свой дар Егору Рыжему передала, а уж потом в речку кинулась.
- А почему именно Егор Санычу? – снова спросил один из Маренковых. Петька пожал плечами.
- А я знаю? Ведьмам, им виднее, почему да отчего. А скажите, слободские, - заново повернулся он к Ваське с Гришкой. – Правда, что у Егора Рыжего по ночам в доме кладбищенские огни горят, да чёрный кот шмыгает туда-сюда? Мне бабка рассказывала!
Все Селивёрстовы были сплетниками и болтунами, но уж их бабка воистину была в каждой бочке чепок! Васька разозлился. Егор Фомин всю жизнь прожил на соседней улице; никаких кладбищенских огней у него Васька отродясь не замечал, а кот… Ну что кот? Черных котов в Слободке пруд-пруди, у самих Смирных такой. Не кот, а чисто сатана, его даже собаки боятся! И у Егора Саныча - хоть такая в доме компания, сам то он бобылём живет. А что до его дара…
Вспомнилось вдруг, как на прошлое Сретение померла соседка, Антонина, молодая совсем. Остались без матери двое девчушек, еще младше, чем Танечка, а на Василия, мужа её, было просто страшно смотреть. Как головёшка почернел. Соседи да родня его и одного не оставляли: так боялись, что руки на себя наложит. И бог его знает, сколько бы это длилось и чем бы кончилось, да однажды распахнулась дверь, и возник на пороге Егор Фомин. Сам пришёл, никто его не звал – по крайне мере, из живых никто. А Василий, что до той поры сидел, ни слова не говоря, три дня не пил, не ел, только на Егора взглянул, да вдруг вскочил и рявкнул на тех, кто в доме был: «А ну, пошли все вон!»
Васька этого не видел, разумеется. Мишка там был, он потом и рассказал. Будто подошел Егор-духовидец к Василию, сел с ним рядом и говорил долго-долго, да тихо-тихо. О чём говорил, никто не слышал. Потом поднялся, да ушел так же молча, как и явился. А Василий, говорят, долго плакал, а потом сказал только: «Попрощался. Отпустила меня Тонюшка моя».
И жил дальше, и повеселел постепенно. Дочек растил да баловал, кукол им покупал красивых, Танька, вон, обзавидовалась вся. А как бы еще всё повернулось? Так что от дара Егора Фомина людям нет никакого худа, ну а что относятся к Егору Санычу с опаской… Ну а как еще относиться к человеку, который говорит с мёртвыми? Васька и сам его побаивался. Но ерунды всякой не сочинял.
   
Словом, Васька открыл было рот, чтобы высказать Петьке-язве, что он думает про бабку его и про её выдумки – вот уж кто ведьма натуральная, куда до неё Егору Санычу! – но тут вдруг вмешался до сих пор молчавший Полпальца.
- А ты, Золотуха, у него сам спроси, - прогудел он как-то даже ехидно, что для Федора необычно было. – На уроке. Делов-то – руку поднять! Он тебе: «Покажи, Селивёрстов, где Москва, а где Санкт-Петербург», а ты ему про чёрных котов!
Мальчишки хихикнули и Васька тоже. Это и впрямь было странно поначалу, видеть Егора Саныча за учительским столом и перед доской. Но это словно бы отчасти разрушило ту невидимую стенку не то опаски, не то почтения, что окружала Егора-духовидца на улицах Слободки. Учитель Фомин был уже обычным человеком. Да и как учитель он Ваське глянулся. Географию свою рассказывал интересно, не орал благим матом, единиц не ставил и указкой никого не бил, как иные учителя. Со старшеклассниками Егор Саныч занимался еще и химией; слышал Васька, как кое-кто из них говорил, что там он «ну просто волшебник», и это было вовсе не про духовидение.
Ванька Маренков всё-таки счел нужным уточнить:
- Но что Егор Рыжий с мертвяками говорит – так это правда! Я как-то сам видел, прямо в школе, в коридоре – он шёл-шёл, и вдруг встал, и глаза как у филина стали. А потом встряхнулся, точно пёс из воды вылезший, и дальше пошел. А стоял-то бледный, сам как тот мертвяк и только губы шевелятся. Знамо дело, с каким покойником разговаривал!
- А и пусть говорит, - Васька всё же решил вставить словечко. – Живые-то с ним не особенно говорят. А кто и говорит, так лучше бы молчал. Тебя, Ванька, вызвал на прошлом уроке Нижний Новгород показать на карте, так ты его в Индии искал!
Снова послышались смешки. Ванька насупился, но Лёха решил брата поддержать.
- Он, Егор-то Рыжий, и пострашнее штуки вытворить может! Колька Нефёдров ему на уроке как-то раз сгрубил. Егор Рыжий тогда промолчал, вроде как не заметил, а ночью потом к Колькиному дому покойник пришёл! Весь в белом, а сам страшенный! И всю ночь простоял за воротами, Колька чем хошь клялся! А Кольке я верю!
Васька нахмурился. Колька Нефёдров был и впрямь не из болтунов, не Петька-Золотуха, но прям чтобы мертвец за воротами? Такого про Егора Фомина даже в Слободке не говорили. И дружок Кудря, похоже, был с этим согласен, потому, как только махнул рукой.
- Колька-то не врёт, да вот живёт он напротив трактира! У него такие мертвяки, почитай, каждую ночь за воротами стоят, за забор держатся, пока не протрезвеют. А что в белом, так пропился, видать, кто-то до исподнего! Или мазурики какие с пьяненького одёжу сняли… Я вам лучше расскажу! – Гришка вдруг оживился и даже выплюнул щепку, которой до того лениво ковырял в зубах. – Я ведь, ребята, на прошлой неделе ходил в тот дом, что на Царицинской-то!
   
Сказав это, Гришка хитро прищурился и обвёл глазами компанию, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Васька, который на правах первого приятеля уже кое-что слышал и теперь сразу сообразил, о чём пойдет речь, затаил дыхание.
- Дом оттого двадцать лет заколоченный стоит, что того князя наследники никак не могут добро поделить, - начал Гришка. – А за домом тем временем какой-то стряпчий следит. Вот он давеча пришел к моему отцу, ну и позвал его с собой в усадьбу. Чтобы отец, значит, глянул полы да крышу, чего и как там прогнило, за столько-то лет. Сам-то стряпчий в этом ни уха, ни рыла, а с него господа наследники бумаги какие-то потребовали. Ну, а я как услышал, куда батя собрался, так и увязался за ними тоже. Всё ж интересно. С батей-то мне никакая нечисть не страшна. Он, хитрец, еще и поторговался с тем конторщиком. Тот ему трояк предлагал, а батя еще рубль сверху взял, за нечистую силу.
В отсветах костра было видно, как широко ухмыльнулся Полпальца.
- Батя твой с артелью все старые дома в Затонске ремонтирует. Поди, со всеми чертями знаком!
- А то! Так вот, пришли мы, значит, стряпчий своим ключом дверь открыл, пошли они с отцом смотреть, а я отстал. Пока в один угол заглянул, пока в другой… Пылища, паутина, мебель, что осталась, вся древоточцем поедена, полы кое-где прогнили… Батя потом сказал, что доведись ему этот дом ремонтировать - меньше пяти сотен бы не взял.
- Да ладно про батьку твоего – в доме-то что? – жадно перебил его кто-то из братьев Маренковых. Гришка подвинулся ближе к костру и, обведя всех расширенными глазами, заговорил вдруг строго и печально:
- Так вот, пока я там по углам пялился, отец с конторщиком и вовсе куда-то ушли. А как я один остался – тут оно и началось!
Стрельнула вдруг головня в костре, заставляя мальчишек вздрогнуть, тучей взвились искры. Снова заплакал в роще невидимый козодой. Гришкин голос звучал глухо, точно с того света.
- То в одном углу что-то скрипнет, то в другом звякнет. И вроде как, всё ближе ко мне подбирается. Перетрусил я тогда не на шутку. Только рот открыл, чтобы «Да воскреснет Бог!» прочитать, как меня бабка учила, как гляжу – входная дверь отворяется! Мы, когда заходили – скрипела, что десяток сверчков, а тут открывается тихо-тихо. А за дверью, гляжу - стоит кто-то, весь в белом. Стоит, молчит…
Гришка сглотнул, точно у него в горле пересохло и дыхания не хватило – и замолчал тоже. Первым жуткой паузы не выдержал, как ни странно, Золотуха
- Дальше-то что? – спросил он сдавленным голосом. Гришка медленно повернул голову, посмотрел на него страшными глазами, в которых отражался огонь костра.
- А дальше – заорал я, как будто меня уже и зарезали насмерть! А этот, в дверях, как завоет! А в доме как загрохочет всё! Гляжу – отец со стряпчим бегут, за ними пыль столбом!
Гришка перевёл дыхание, провел рукой по лбу, точно утирая пот, медленно обвёл всю компанию жутким взглядом – и вдруг выпрямился, сел поудобнее и продолжил тоном совершенно обыденным.
- Батя-то мой уже успел зачем-то топор достать, с топором и выскочил. Увидел того, в дверях, да как взревёт медведем: «Ирод малахольный, кто тебя, юродивого, сюда звал! Парнишку пугаешь!». Стряпчий, мужичок плюгавый, охает, да за сердце хватается. А я проморгался, гляжу: а в дверях-то вовсе не призрак, не смерть с косой - а стоит Ваня Дыня в бабьей сорочке!
   
Спустя мгновение ошеломлённого молчания роща содрогнулась от слитного хохота. Васька тоже засмеялся с облегчением и вытащил руку из-за спины. Всю задницу себе исщипал ведь, чтобы не захохотать раньше времени! Он-то историю про поход в старый княжеский дом слышал еще два дня назад, на приснопамятном плещеевском огороде. Но там она звучала не так, конечно. Ай да Гришка! Чисто в ярмарочном балагане разыграл.
- А с Дыней что? – спросил сквозь смех Полпальца. Гришка пожал плечами.
- А что Дыня? Замычал, подол задрал, да убежал. Скакал, прям как та кенгура, что в прошлом году, когда зверинец приезжал, удрала и по огородам носилась. Небось, до сих пор где бегает, если в приют для умалишённых наново не забрали. Его полечат, да выпускают, а он поживёт тихо, да потом ему что-то стрельнет в дурную голову, он и начинает забавляться.
«И впрямь, - подумал Васька, всё еще ухмыляясь. - Вот встретишь такого впотьмах и разбирай, то ли это покойник из гроба встал, то ли Ваня Дыня в женском исподнем!».  Смахнув слёзы веселья, он перевёл взгляд на костёр – и внезапно замер. Через мгновение роща огласилась его трагическим воплем:
- Ребята! Картошка-то сгорела!

+10

2

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Первым уроком была математика и это было весьма кстати. Учитель, Семён Васильевич, помятый и всклокоченный, что-то недовольно бурча себе под нос, написал на доске условия двух задач про неизменные аршины зеленого и синего сукна, после чего плюхнулся за свой учительский стол, уткнувшись в какую-то толстенную книгу и на класс демонстративно не обращая внимания.
Спать после вчерашнего хотелось зверски. Да и остальным тоже. Складывалось впечатление, что в Поветинской роще были не только они вшестером, но и весь класс. Пацаны зевали, потихоньку переговаривались, лениво скрипели перьями. Лучший друг и сосед по парте Гришка и вовсе не явился. Васька сначала поискал глазами Веньку-очкарика – вот кому все эти аршины пересчитать было проще, чем пальцы на руках, да и списать он давал всегда, - но и этот куда-то запропал. Не найдя среди склонившихся над партами голов черноволосой Венькиной башки, Василий принялся со вздохом переписывать задачу в тетрадь. У него с математикой тоже было неплохо, но сегодня и вовсе не хотелось думать про купцов из задачника и их молью траченое сукно. Он уже с утра, по дороге в школу, успел сунуть нос в найденную вчера книжку и теперь ему не терпелось узнать, что же будет дальше.
   
Доворковать хотя бы до конца страницы, как обычной парочке, сыщику и его барышне не удалось: барышне явился покойник. В смысле, неупокоенный дух покойника. И графская дочка-оторва, ни минуты не раздумывая, помчалась, куда он её звал – как раз в таинственную усадьбу князя Михайловского.  А сыщик, вместо того, чтобы малахольную девицу вразумить, пошёл с ней вместе. Как есть дурак влюблённый! Васька даже посочувствовал. Брат Мишка в прошлом году тоже, было дело, влюбился, так ходил балда-балдой. У Мишки, правда, прошло, а вот бедолага фон Штофф увяз, похоже, по самую маковку и бегать за своей барышней и её духами стало для него делом привычным.
   
От учительского стола послышался лёгкий стук и, подняв глаза, Васька обнаружил, что учитель уже не читает свою толстую книгу, а сладко дремлет, положив на неё голову. Собственно, именно на это Василий и рассчитывал: математика, если была она первым уроком, нередко проходила именно так. Семён Васильич, по слухам, крепко закладывал за воротник. Наскоро нацарапав в тетрадке что-то невразумительное, Васька её отложил и, не скрываясь, вытащил пёструю книжку.
"Мрачная и зловещая усадьба князя Михайловского доживала свои последние дни на дальней и глухой окраине города, под сенью вечно дрожащих еловых лап, что распростёрли над ней древние вязы и корявые сосны. Сжимая в одной руке один из пяти своих верных револьверов, другой рукой Якоб фон Штофф медленно и осторожно повернул дверную ручку, прислушиваясь к тому, как она с мертвенным и душераздирающим скрипом трётся об окружающую ее железную пластину замка.
   Внутри царило могильное запустение. Когда-то здесь гремела музыка и прекрасные пары танцевали среди блистающей позолоты подсвечников и ажурных лепных потолков. Теперь последние воспоминания о тех счастливых временах стыдливо прятались в обрывки пыльных тряпок и серую золу. Мрачные солнечные лучи тускло освещали упадок и разорение, и единственным светлым пятном во всём этом унынии был мужской труп совсем молодого человека, украшавший собой каменные кирпичи пола, да задумчиво стоявшая рядом с ним Аврора Романовна.

- Мне было видение, господин фон Штофф, - произнесла она дрогнувшим голосом. – Перед тем, как неведомые убийцы лишили жизни несчастного покойника, он успел вытащить и спрятать некие загадочные бумаги – вон там, под камнем! Он говорит, что мы должны забрать их!
   - Мы должны забрать также и его самого, - мрачно откликнулся Якоб фон Штофф, чьи пронзительные глаза уже изучали каждый дюйм мёртвого тела как снаружи, так и изнутри. – Это не просто сторонний мертвец – это один из моих агентов, коего я не так давно направил на некое сложное и тайное полицейское задание. Бедолага! Кто пробовал хоть раз, тому никогда не забыть, как это тяжело - нести на руках гроб с телом трупа друга!
   С трудом оторвав разогорчённый взор от оного, героический сыщик направился к таинственному камню, на который ему мгновение назад указал не знающий промаха дар прекрасной спиритки. Внезапно он остановился и со свистом втянул мрачный воздух заброшенного особняка своими могучими ноздрями, после чего взволнованно воскликнул:
   - Аврора Романовна, чувствуете ли вы дух?
   - Дух? – удивлённо откликнулась прекрасная спиритка. – Если вы про дух вашего агента, то он давно ушёл!
   - Нет, фройляйн, я про другой дух. Про тот самый дух прогресса и новаторства, что сшибал с ног за полверсты от изобретательского сарая господина Татселя. Клянусь Гробом Господним, что где-то здесь побывали его пропавшие бутылки с Абсолютным Топливом!"

Оторваться от книжки казалось невозможным. Теперь, по мнению Васьки, в ней было всё, чему надлежало быть в хорошей детективной истории – труп в страшном доме, таинственные бумаги, мудрый сыщик, его храбрый помощник, и даже назойливая девица-духовидица уже не так раздражала. Тем более, что барышня оказалась не промах. Пока её сыщик и вызванное им подкрепление занимались особняком и трупом, его неугомонная Аврора то ли по подсказке духа, то ли по собственной инициативе рыскала по окрестным кустам и небезуспешно.
"- Смотрите, господин фон Штофф! – взволнованно возгласила прекрасная спиритка, протягивая знаменитому сыщику свою странную находку. – Вы должны присовокупить это к своим трофеям и уликам. Духи говорят мне, что очень важно! Вот этот предмет, это и есть ключ к разгадке!
   - Разберёмся! - начальник N- ского сыска с недоумением взял из её рук тоненькую, и вне всякого сомнения, детскую книгу. Яркую синюю обложку покрывали радостные рисунки, и восхитительное, захватывающее заглавие, мимо которого бы не прошло ни одно любознательное дитя:
«Весёлые и поучительные похождения меча в брюхе.»

   
На математике пронесло, а вот на уроке Закона Божьего могли возникнуть проблемы. На первом году было куда проще. Тогда преподавал у них отец Николай, подслеповатый и глухой как пень; целыми уроками бубнил себе под нос что-то невразумительное и на учеников, занятых своими делами, внимания вовсе не обращал. Прошлой же зимой законоучителя им поставили нового: этот батюшка, несмотря на почтенные свои лета, глаз на всякие безобразия имел зоркий, и спуску особо не давал.
Впрочем, мальчишки и у отца Артемия нашли слабину, пусть и случайно. Однажды ходил батюшка по классу, заглядывая ученикам через плечо, и в тетрадке Веньки Берковича вместо хоть какой-то из Десяти Заповедей, что велено было вспомнить и записать, узрел сплошную математику.
   
Венька, числившийся иудеем, на урок Закона Божьего мог и вовсе не ходить. Но инспектор училища Байбаков евреев не жаловал, искал любого повода, чтобы к таким ученикам лишний раз придраться, и Венька предпочитал не будить лиха пока оно тихо. Ходил исправно и на Закон Божий, только занимался порою вовсе не им.
А вот отец Артемий в тот раз повёл себя и вовсе необычно. Присмотрелся внимательнее - и вместо того, чтобы влепить нерадивому ученику подзатыльник, сел с ним рядом. Видать, было в той тетрадке что-то более хитроумное, чем обычные их задачи про купцов и аршины. Весь урок Венька с батюшкой о чём-то горячо шептались, что-то друг другу разъясняя на пальцах.
Венька, лучший ученик в классе, математику любил особенно сильно. Говорил Очкарик, что физика – это еще круче, но физику в их училище преподавали лишь в самых старших классах, оттого Венька пока просто до дыр зачитывал и перечитывал те редкие выпуски «Вестника знания», что вдруг да попадались в затонских книжных лавках. Над Венькой посмеивались. Очкарик в ответ только улыбался светло. Васька не смеялся, а однажды, в момент острой книжной голодухи, сам выпросил один из Венькиных журналов «на почитать». В статье о гироскопах, которой восхищался Беркович, не понял ни единого слова, а вот про мамонтов ему даже понравилось.
Мечтал Венька об университете, за что над ним тоже посмеивались – эк хватил! Да кто бы его взял в университет, после четырёхклассного городского! Но на уроках Закона Божьего от Очкарика была теперь неоценимая польза. При молчаливом одобрении класса он время от времени вытаскивал свою тетрадку, после чего отец Артемий чаще всего подсаживался к нему и про священную историю забывал.
   
Сегодня Берковича не было и на помощь его волшебной тетрадки рассчитывать не приходилось. Но Васька решил рискнуть. Не мог он бросить доблестного фон Штоффа наедине со злодейскими планами коварных преступников!
"- Смотрите, Гектор Гордеевич! – воззвал знаменитый сыщик. Гектор Гордеевич посмотрел. Его глазам предстали лишь длинные и запутанные ряды пересекающихся параллельных стрелок, треугольных кружков, шестигранных квадратов и прочих загадочных отметок. Но для проницательных глаз его начальника, что стремительно бегали среди сих секретных знаков, в них не было тайн. Вне всякого сомнения, погибший мужественный агент ценою своей жизни доставил ему тайный Преступный План, составленный некими злоумышленниками! Могучим усилием своего светлого ума великий сыщик сейчас раскалывал этот план, точно гнилой орех.
   Неизвестные преступники затевали Большое Ограбление и целью их были N-ские Три Банка.

Уверенным движением Якоб фон Штофф перевернул злодейские бумаги и теперь его внимательные глаза пронзительно блуждали по их обратной стороне, которая, на первый взгляд, казалась чистой и непорочной. Гектор Гордеевич присоединился к этим блужданиям со своей семисотсильной лупой и только тогда смог разглядеть то, что сразу узрели стальные очи его невероятно зоркого наставника: на обратной стороне злодейского Преступного Плана виднелся слабый отпечаток иного, вне всякого сомнения, еще более Преступного Плана.
   Казалось бы, бесстрашному борцу со всяческим беззаконием следовало взыграть духом и возликовать, но голос его был мрачен, точно вой ворона, застигнутого зимней бурей.
   - Задуманное негодяями Большое Ограбление, кое мы с вами, любезный Гектор Гордеевич, прозрели и прочитали, есть только начало, некий «план А». Здесь перед нами предстают замыслы куда более чудовищные и коварные – это следы некоего «плана Б» и они зашифрованы. А шифр к ним, как подсказывает мне моё не знающее промаха сыщицкое чутье, находится в той самой книжке, что отыскала наша несравненная Аврора Романовна!"

Васька с размаху шлёпнул себя по щеке и отправил в небытие насосавшегося комара. Прибил – и только тут понял, что привлёк к себе ненужное внимание.
- Встань, отроче, - прозвучал в притихшем классе густой голос отца Артемия. Васька, едва успев запихнуть книжку в щель в парте, медленно поднялся, почёсывая укушенную щёку. Вот ведь, попался, как кур в ощип!
- Отроче, ты бы сказал матери, чтобы она тебя постригла. А то волосат, аки Самсон, гроза филистимлян, чью силу хранили семь кос головы его, - нахмурился отец Артемий, неодобрительно разглядывая Васькину голову, заросшую буйными патлами, что за лето выцвели почти до белизны. – Но это мирское, а мы о духовном. Расскажи-ка, Василий Смирной, когда ты в последний раз о Боге думал?
О боге он в последний раз думал, когда удирали они с Гришкой с плещеевского огорода. Тогда он молил и Бога, и всех святых, чтобы не догнал их злющий плещеевский кобель! Вот только батюшке такое признание вряд ли понравится.
- Да каженный момент только и думаю, - елейным голосом протянул Васька, старательно тараща глаза, чтобы выглядеть дурак-дураком. В подтверждение своих слов осенил себя размашистым крестом.
- Да? – с сомнением прогудел отец Артемий. - Тогда расскажи нам, отроче, что ты думаешь о Промысле Божьем? Ну, Василий?
На Ваську он при этом не глядел: стоял, заложив руки за спину, рассматривал что-то за окном. Васька тупо разглядывал ладонь с размазанным по ней кровососом, пытаясь выцарапать из памяти хоть что-нибудь. Какое там, о Промысле Божьем думать, когда в N-ском участке творятся такие страсти!
Надо было как-то от святого отца отвязаться.
- Ну, это… Непостижим он ни людям, ни ангелам… - протянул Васька наконец. – Что непостижим, это точно. Вот, батюшка, зачем Бог комаров создал?
В классе захихикали. Отец Артемий от картинки за окном оторвался и воззрился на Ваську с удивлением.
- Хороший вопрос, - кивнул он. – А сам как думаешь?
Васька снова прикинулся дурачком. Поп поглядел на него пристально и усмехнулся в бороду.
- А я вот думаю, для того, чтобы люди о Боге не забывали, - вдруг сказал он. – Сидит на уроке раб божий Василий, занят своими делами, а тут комар его – цоп! И гляди-ка – вспомнил раб божий и про урок, и про Господа! И иные так же: комар, он различий не делает, несть перед ним бедных и богатых, укусил – и полетел. А грешный чешется и думает: за что послал Господь такую напасть? А вот за то и послал! А что ты вдруг, Смирной, подобными вопросами заинтересовался?
- Любопытен, батюшка, - вывернулся Васька. Отец Артемий на миг нахмурился, а потом вдруг улыбнулся, словно бы что-то припомнив. Глаза его весело замерцали.
- Молитва, сын мой, от любопытства – только молитва, - произнёс он лукаво и назидательно, оглаживая седую бороду. – А ежели молитва не помогает, так иди, раб божий Василий, в полицейские следователи, там твое любопытство будет в самый раз! Садись, отроче!
Класс так и грохнул. Васька сел с горящими ушами. У него появилось и крепло ощущение, что змейский поп сквозь парту разглядел, чем он занят на уроке, и теперь изощрённо над ним издевается. Ходить ведь ему теперь в «следователях» до конца дня, а то и до воскресенья! Записал, гад, в полицейские ищейки!
   
К полиции Васька имел отношение сложное. Брат Михаил полицейских иначе, как «врагами трудового народа» не именовал. Да и сосед, Сергей Степаныч, которого вся улица уважает – ушёл же он из полиции в девятьсот пятом, когда велели рабочих разгонять, не захотел в паскудном деле участвовать. С другой стороны, все любимые Васькой книжные сыщики в полиции если не служили, то с ней сотрудничали безотказно, даже великий Пинкертон. Перед этим, если верить книжкам, и вовсе полиция на цыпочках ходила! И этот, Якоб фон Штофф который – самая, что ни на есть полицейская ищейка, начальник сыскного отделения. А человек хороший.
Пока Васька разбирался в своём отношении к полиции, отец Артемий быстро пресёк строгим окриком веселье в классе, и принялся рассказывать про мудрые деяния царя Соломона. Васька демонстративно уставился в потолок. На ехидного попа он злился, да и на царя Соломона ему было наплевать.
   
«Приключения героического сыщика», которые пришлось прервать на таком жутком месте, призывно зашуршали под партой и сил не было противиться этому зову. Васька украдкой оглянулся - на него никто не смотрел, одни глазели в окна, другие слушали батюшку, -  и потихоньку открыл книжку.
А там уже разворачивались события, куда как страшные! Доблестный сыщик разгадал коварные планы злодеев и уже готовился их достойно встретить, но с утренней почтой ему доставили некое таинственное послание, от которого кровь моментально застыла в жилах не только у доблестного Якоба фон Штоффа, но и у Васьки тоже.
" 'Многоуважаемому господину фон Штоффу!
   Вы, вне всякого сомнения, являетесь знаменитым и прославленным сыщиком – я же, наоборот, имею честь быть таинственным главарём страшной преступной организации, но до сего момента наши пути не пересекались. Вот уже много лет, как на Ежегодном Съезде Общества Преступных Гениев меня предупреждали, чтобы я не совался на подведомственную Вам территорию. Но побуждаемый чёрной моею душой, снедаемой алчностью и жаждой крови, я всё-таки рискнул это сделать. Итог вам известен – Вы раскрыли мой Большой Преступный План еще до того, как я смог приступить к его исполнению.
   На этом месте мне бы следовало воскликнуть «Я сожалею!»; но, как и подобает истинному Злому Гению, я не привык отступаться от своих Чёрных Козней, а потому, господин Великий Сыщик, сожалеть придётся не мне, но Вам.
   Мой зловещий Преступный План будет приведён во исполнение. Более того, господин сыщик, Вы сами приложите все усилия к тому, чтобы задуманное мною преступление свершилось и осталось безнаказанным. Гарантией же вашего посильного участия в моём зловещем замысле будет жизнь и безопасность прекрасной Авроры Романовны, которая в данный момент пребывает в моём обществе в совершенно секретном месте, кое не под силу отыскать даже Вам, с Вашим непревзойдённым сыщицким чутьём.
   Спешу Вас заверить, что госпожа Морозова абсолютно цела и невредима, но сколь долго она таковой останется, будет зависеть только от Вас.
   Страшное подтверждение моим ужасным словам и знак серьёзности моих коварных намерений Вы найдёте в этом же письме. Узнаёте ли вы локон Вашей возлюбленной, господин фон Штофф? Надеюсь, это убедит Вас сложить оружие и объявить войну проигранной еще до того, как она началась. Объявить о своей капитуляции вы можете в вашей местной газете, дав какое-нибудь несущественное объявление на имя Преступника Абсолютно Злого И Коварного (можно кратко ПАЗИК).
   Появление такового объявления я буду считать выражением Вашего согласия на недобровольное, но добросовестное сотрудничество, и пришлю вам дальнейшие указания относительно Вашего участия в моём Преступном Плане. Если же никаких вестей от Вас в завтрашней газете не будет, то от Преступного Плана я с сожалением откажусь, а вместо указаний пришлю Вам Вашу очаровательную Аврору, разделив её на столько посылок, на сколько хватит моего тёмного и извращенного воображения.
   Впрочем, что-то я наверняка отправлю родным и близким барышни, а что-то оставлю себе на память…'

Рукой недрогнувшей, но настолько бледной, что казался чёрным окружавший её белоснежный манжет, великий сыщик перевернул конверт – и выскользнувший из него каштановый локон обвил его похолодевшие пальцы нежной шелковой лентой. Страшно расширившиеся глаза мужественного героя не издали ни крика, ни стона, но ноги его беззвучно подкосились, и доблестный Якоб фон Штофф упал в обморок, с треском проминая своей благородной головой дубовый паркет.
Когда героический сыщик пришел в себя, он обнаружил, что на лбу у него лежит мокрая тряпка, а на челе склонившегося над ним Гектора Гордеевича лежит столь же страшная печать ужаса и отчаяния."
Васька с трудом перевёл дух. По его мнению, тут и раздумывать было не о чем. В конце концов, преступники собирались всего лишь что-то там ограбить. Да и пёс бы с ними, с деньгами! Всё равно принадлежат они каким-то толстосумам. Было бы о чём жалеть!  Да он, на месте Великого Сыщика, сам бы открыл им тот банк своими чудными отмычками и позволил вынести всё, до последнего пятиалтынного. Понятное дело, по голове его за это не погладят, но что ему важнее – чьи-то там капиталы или барышня, которую пообещали порезать на куски?! Злодей-то в своём письме явно не шутил.
"Голос всегда неустрашимого сыщика был настолько холоден, что замороженные торосы Монблана в сравнении с ним казались раскалёнными, точно адская сковородка для самых страшных грешников.
   - Увы, мой верный Гектор, боюсь, что всё не так, как кажется. Мы с вами еще не сталкивались со столь злокозненным и хитроумным врагом, как этот преступный главарь. Еще никто не наносил мне столь меткого и неотвратимого удара ниже пояса - в самое сердце. Большое Ограбление есть всего лишь часть его зловещего плана, причем далеко не самая жуткая и устрашающая, и моё недобровольное, но добросовестное сотрудничество требуется ему для совсем иного.
   С этими словами знаменитый сыщик медленно погрузился в своё высокое кресло и тяжкие раздумья. Отважный Гектор Гордеевич застыл рядом с ним. Мысли скакали в его светлой голове из угла в угол, принося в них то отчаяние, то надежду.

Наконец мужественный начальник N-ского сыска поднял на своего помощника незрячие глаза, затянутые пеленой невыносимой сердечной муки. Глядеть в эти глаза сейчас было столь же страшно и трудно, как в раскрытую и распахнутую могилу.
   - Гектор Гордеевич, верите ли вы мне? – всё тем же ледяным и прозрачным голосом спросил великий сыщик. – Верите ли вы, что я никогда не пойду против своего долга полицейского, который велит мне охранять покой и оберегать порядок среди мирных жителей мирного города, порученного мне судьбой?
   - Как самому себе! – взволнованно воскликнул его помощник, и от полноты переполнявших его чувств добавил: - И иногда даже больше.
   - В таком случае, мой верный друг, бегите! Подобно вспугнутому охотниками оленю бегите в редакцию нашей газеты и дайте в неё то самое злосчастное объявление, на котором настаивает этот низкий негодяй! – и изящные длинные пальцы сыщика, сплетясь друг с другом в причудливую фигуру, брезгливо подтолкнули письмо преступного главаря к Гектору Гордеевичу.

- После чего вы вернётесь в полицейское управление, - продолжал Якоб фон Штофф. – Вы проведёте здесь весь оставшийся день, пусть все вас видят, но когда ночная тьма опустится на наш город своим милосердным покрывалом, вы покинете его самым тайным образом, используя все свои непревзойдённые способности к конспирации! Наденьте все тёмные очки, чёрные плащи и маски, накладные усы и бороды из тех, что у вас имеются - и с письмом, которое я вам дам, отправляйтесь в М-ск, к генералу Сугубову!
- А вы, мой мудрый наставник? Что будете делать вы? – рискнул спросить Гектор Гордеевич, преисполненный самой неизгладимой решимости выполнить свой долг сыщика и непонятное, но бесспорно прозорливое указание своего начальника.
   - А я отправлюсь в сумасшедший дом, - оскал на лице великого сыщика был страшен, как барабанная дробь перед началом циркового представления. – Я отправлюсь в сумасшедший дом и поговорю с графом Рыгайловым, а точнее – с тем, кто ныне занимает его место."

Давно прозвенел звонок на перемену, ушёл отец Артемий. Из соучеников Васькиных, кто, разложив на парте обед, уминал за обе щеки хлеб с салом или мамкины пирожки, кто умчался в рекреационный зал играть в чехарду. Подскочил Золотуха: «Эй, следователь, давай в пёрышки!» - но Васька только отмахнулся, а тот, заметив на парте книжку, посмотрел жалостливо, как на блажного, и убежал. Пришел учитель, принялся развешивать на доске и подставках большие географические карты к следующему уроку – всё это Васька воспринимал отстранённо, краем глаза и краем уха.  Хотя в другое время он учителя слушал, география всё ж таки не церковнославянский, вот где скулы сводило от зевоты, а язык деревенел. Иногда Егор Саныч рассказывал интересно, а иногда тоскливо было от названий никогда не виданных народов и земель. Где Затонск, а где амазонская сельва или как её там…  Впрочем, если Егора Рыжего и не слушали, всё равно старались не шуметь сильно, даже самые отпетые бездельники. Не иначе, мертвяков боялись, тех самых, про которых так красочно рассказывали вчера братья Маренковы. Васька в мертвяков так и не поверил, но шуметь не собирался. Слушать тоже. Простите, Егор Саныч, не до географии мне сейчас!
"В указанном месте и в указанное время отважного Якоба фон Штоффа уже ждали. В дремучих зарослях крапивы, окружавших страшную Михайловскую усадьбу, жаворонком свистнул соловей, и из мрачных развалин показалась исполненная злобы и подозрительности толпа, которая окружила отчаянного сыщика, не скрывая своих преступных намерений.
   - Я рад, что вы проявили благоразумие, благородный господин фон Штофф, - воскликнул один из негодяев, лицо коего даже среди прочих злодейских и бандитских лиц дышало особой низостью и вероломством. – Разрешите представиться, я – Чёрная Рука, верный помощник и правая рука нашего хитроумного и непобедимого предводителя, именующего себя Преступным Гением.
   - А я – Кровавый Глаз, - выступил другой преступник, стоявший с ним рядом, чьё злобная физиономия приплясывала от самой зверской радости и с вожделением перебирала худыми ногами. – Я самый острый и самый всевидящий глаз нашего двуличного и кровожадного вождя!
   - А я – Зелёный Палец, - представился еще один бандит. – И я есть самый…

- Достаточно, - холодно перебил его героический сыщик. – Я уже понял, что все вы, здесь присутствующие, есть самые верные и преданные части тела и прочие органы вашего атамана. Не сомневаюсь, что где-то в ваших задних рядах скромно трутся бок о бок Жестокие Кишки и Синие Зубы, но я не имею ни малейшего желания столь подробно углубляться в анатомию вашего гнусного предводителя. Чего вы от меня хотите? Чтобы я помог вам провернуть ваше Большое Ограбление?
В ответ Чёрная Рука засмеялся самым ужасающим смехом, от которого кровь вставала дыбом в похолодевших венах.
   - Ну что вы, господин сыщик! Разве бы мы посмели вовлекать вас, известного своей кристальной честностью в столь постыдное дело? Три Банка и задуманное нами Большое Ограбление - это слишком низкое занятие для ваших высоких принципов. Тем более, что наш господин предводитель не сомневается, что вы уже раскусили часть наших преступных замыслов и у вас готов хитрый полицейский ответ. Но сейчас мы говорим о другой их части. Большой Взрыв – вот дело достойное вас!

Васька давно изгрыз ногти на правой руке и взялся за левую. Чёртовы злодеи, откуда их только, душегубов, набралось, требовали, чтобы сыщик провёл их в охраняемое здание вокзала, куда у них не было доступа, и где они хотели установить некую Большую Бомбу. Взрыв этой адской бомбы должен был уничтожить и вокзал, и пару не то подъезжающих, не то отправляющихся поездов вместе со всеми пассажирами, а заодно и две-три соседние улицы вместе с домами и жителями… Преступники не мелочились. Это был неожиданный и мрачный поворот.
- А когда наш Большой взрыв свершится, вы, господин начальник сыскного отделения, броситесь на святое дело спасения несчастных жертв, забрав с собой всех до единого ваших полицейских, включая тех, что денно и нощно охраняют Площадь Трёх Банков. Ну а остальное – уже наша забота. И да, наш предусмотрительный вождь просил передать вам это – дабы ускорить ход ваших раздумий!
   Оскалив редкие и гнилые зубы прямо в похолодевшую душу мужественного сыщика, Чёрная Рука вытащил из кармана помятый конверт и грязными пальцами извлёк из него длинный каштановый локон.

- Я сделаю всё, как вы хотите, - жутким голосом произнёс Якоб фон Штофф. Золотистый локон в руке злодея нежно и доверчиво переливался в лучах безразличного солнца, отражаясь в потемневших от боли глазах всегда непоколебимого сыщика."
Не моргая и затаив дыхание, Васька читал, как сыщик и впрямь отправился на вокзал вместе со всей шайкой бандитов и их адским механизмом. Провёл их мимо охраны и сам помог Чёрной Руке и его своре установить их поганую Большую Бомбу!
«Ах, ты ж!» - мысленно воскликнул Васька, но других слов у него не нашлось. Да не может такого быть! N-ский вокзал как-то сразу напомнил ему затонский, который Васька хорошо знал: прибывающий поезд, толпа народу, бабы с детишками... Господи помилуй, неужели сыщик и впрямь готов пожертвовать всеми ими ради своей синеглазой Авроры! Да не может такого быть. Он же герой! С трудом переведя дух, Васька перевернул страницу – и тут случилось непредвиденное.
   
Чья-то здоровенная ладонь легла на книгу. Васька тупо моргнул. В один миг не стало перед его глазами доблестных сыщиков и безжалостных злодеев, зато на их месте возникла долговязая фигура в потрёпанном синем мундире. Тёмные глаза смотрели сурово. А через миг случилось и вовсе ужасное: усеянная рыжими веснушками лапища бесцеремонно забрала книгу прямо из-под Васькиного носа, а строгий голос произнёс: «Прошу к доске».
Наверное, храбрый фон Штофф ощущал нечто похожее, когда узнал, чего хотят от него преступники. Васька потащился к доске, кося глазом на «Приключения героического сыщика», кои теперь покоились на столе перед учителем. А, ладно, где наша не пропадала! Что там от него хочет Егор Рыжий? Северные губернии? Ладно, пусто будут Северные губернии.
Васька размашисто водил указкой по карте, стараясь держаться поближе к надписи «Ледовитый океанъ». Судя по названию, Северные губернии находились где-то там; главное в Турцию какую-нибудь не залезть, а остальное сойдёт. Кто там проживает? Русские, самоеды – этих Васька еще с прошлого урока запомнил, больно название смешное, - а еще кто? Петька-Золотуха на первой парте пытался подсказать, корчил страшные рожи, помогал себе руками и ногами, изображая неведомые народы, населявшие Северные губернии, но сегодня Ваське ничего в голову не шло.
- Что-то, Смирной, из тебя нынче каждое слово клещами приходится вытаскивать, - неодобрительно покачал головой Егор Александрович. – Ладно, раз с людским населением не идёт, давай расскажи про звериное население Северных губерний. То самое, о котором сейчас на уроке говорилось.
Из того, о чём на уроке говорилось, у Васьки в голове не отложилось не словечка. Но нужно было выкручиваться, потому перечислил то зверьё, что водилось в родных краях, здраво рассудив, что волки и белки с зайцами – они везде есть. Но дальше дело не пошло, а Егор Рыжий явно ждал еще чего-то. Из-за спины зазвучал Петькин шёпот и Василий навострил уши.
- Эти…медведи белые, - послушно повторил он. – Моржи… Перелётные тюлени…
- Какие-какие? – переспросил учитель с ничего не выражающим лицом. Васька почуял неладное, но отступать было некуда.
- Перелётные, - повторил он, отчаянно вспоминая, что за птица такая – тюлень, и видел ли он её хоть на картинке. Сзади засмеялись.  Но Егор Саныч посмотрел вроде бы даже с сочувствием. Ага, как на дурачка малолетнего.
- На чужих подсказках, Смирной, далеко не заедешь, - сказал он наконец. – А заедешь, так туда, куда и тюлени не летают. Иди, читай учебник.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Васька сидел на ступеньках школы, раскрыв потрёпанный учебник географии. С черно-белого рисунка ему издевательски ухмылялся жирный тюлень. Ой, позорище… Это ж надо было так опростоволоситься! Петька, балаболка! Хотя сам виноват. И стыдно было вовсе не за то, что не знал, а за то, что повторял чужие слова, как учёный попугай в трактире. Прав Егор Саныч. А тюлень – да пропади он пропадом, летает он там или бегает, Ваське от того не жарко и не холодно. В Затони, чай, не водится. Не знал, да и не знал. Ванька Маренков давеча Нижний Новгород в Индию запихнул, вот это было смешнее. Васька насупился и сунул учебник в сумку.
Вот только день определённо не задался. Хотя Божий Промысел в лице комара, «полицейский следователь», и «перелётный тюлень» - всё это была ерунда, всё бы это забылось уже через пять минут; но Егор Саныч, уходя с урока, забрал с собой то, что послужило причиной всех этих мелких неприятностей – книжку. Потому Васька уже второй час ошивался на школьном крыльце и непонятно тосковал. Хотя что толку было тосковать: нужно было идти в школу, разыскивать учителя и вымаливать обратно свои драгоценные «Приключения». Раз он сам всё не идёт. Или еще подождать? Всё-таки двор, люди по улице ходят, дворник Мустафа шебуршится в своей сторожке… Как бы не хорохорился Васька, но сейчас он вдруг ощутил, что оставаться с Егором Рыжим один на один после вчерашних полуночных баек - страшновато. А ну, как и впрямь?
Но еще страшнее казалось так никогда и не узнать, как удалось доблестному фон Штоффу справиться со злодеями. Это еще повезло, что книжку отобрал Егор Саныч, а не инспектор Байбаков и не злющий Миша-Банный Веник, что историю и церковнославянский преподает. У тех с книжкой можно было бы попрощаться сразу. А Егор Саныч - он хороший человек. Пусть и со странностями. Поймет, если попросить хорошенько. Пообещать, только, что всё выучишь.
Надо идти. Пусть бы там у него хоть все затонские покойники собрались!
   
На самом деле, конечно, в пустом классе никого не было, но Васька всё равно долго собирался с духом, перед тем как тихонько поскрестись.  Дверь была приоткрыта и сквозь щель можно было разглядеть, что Егор Рыжий сидит за столом, не то пишет, не то читает; услышав шебуршание, он от своего занятия оторвался и воззрился на входящего с интересом.
- А, Смирной. С чем пожаловал? У вас, вроде, и уроки давно кончились!
- Учебник читал, как вы и велели, – Васька подошёл ближе и вдруг почувствовал, что воздуха ему не хватает. Глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в омут. – Егор Саныч! Я выучу всё, вот клянусь! И про тюленей, и про лопарей с самоедами. К следующему же уроку выучу! И впредь учить буду, вот вам крест! Только это… книжку мне отдайте. Пожалуйста, очень прошу!
- Книжку? – учитель кивнул на стол и Васька увидел знакомую пёструю обложку. Сердце так и бухнуло. Книжка была раскрыта и лежала страницами вниз. Вот, значит, что тут читал Егор Саныч… Ну, теперь, как пить дать, не отдаст.
Учитель Фомин взял книжку со стола, перелистнул её медленно и покачал головой. Выражение лица у него было непонятным.
- Ребушинский, ну надо же. Давно я такой не видел: где ты, Вася, её только выкопал? Я вот смотрю, то у тебя Пинкертон под партой, то сыщик Путилин, теперь это… А что ты, Василий, во всех этих героических сыщиках находишь? – вдруг спросил Егор Александрович. Васька потупился. Слова про «Пинкертона под партой» означали, что Егор Саныч на уроках замечает куда больше, чем об том говорит.
Но учитель не отказал сразу и ругаться не стал, это внушало определённые надежды.
- Да ты садись, в ногах правды нет, - Егор Александрович кивком указал ему на парту перед собой. Васька, неловко потоптавшись, сел. На вопрос учителя надо было отвечать. Васька честно попытался осмыслить, но получалось как-то не особенно толково. Нравится – и всё тут? А действительно, почему?
   
– Это вроде, как задачу решать, Егор Саныч, - попробовал он, наконец, выразить свои ощущения. – Вот сидишь-сидишь, ломаешь голову, весь употеешь и вдруг – бах! Решил! Так сразу здорово становится. А сыщик, ему же куда сложнее. Злодея какого хитрого поймать, это же не купец Петров, который три аршина продал и пять купил. Ты с ним поди справься, с душегубом этим!  Но в книжках, ты всё равно знаешь, что он справится, Холмс там, или Пинкертон. У этой задачки есть решение, только найти нужно. Тут даже легче – сыщик ищет, а ты только знай, читай. Хотя и переживаешь, конечно. Вот, в книжке, что вы у меня отобрали… Егор Саныч, вы простите меня, что я на уроке читал! Там же сыщик, ему хоть разорвись: и барышню свою спасти нужно, и лиходеев этих остановить, пока они бомбу свою не взорвали! Ну не оторваться было!
- Не оторваться… - как эхо повторил за ним Егор Александрович. – Но ты прав, в книжке сыщик правду ищет, а ты только читай. А сам бы ты хотел так вот попробовать? На месте сыщика?
Вопроса этого Васька от учителя не ждал, но мысленно примерять на себя сыщицкую шкуру – примерял, а как же. После каждой очередной взахлёб проглоченной книжки. Но вот рассказывать кому-то, что он при этом чувствовал… Еще раз глянул Васька украдкой на учителя, и встретившись с ним глазами, вдруг решил, что можно. С Егором Санычем – можно.
- Хотел бы. Он ведь герой, - выдавил он наконец и тут же понял по удивлённо дрогнувшим бровям учителя, что получилось не больно-то внятно. Эх, как бы объяснить!
- Они ведь все герои, сыщики эти. И Путилин, и Пинкертон, и прочие. Самый смелый, самый умный, никакому злодею с ним не совладать. И…
- И любит его самая прекрасная девушка, - с улыбкой подсказал Егор Александрович. Васька смущенно опустил глаза и поковырял пол носком ботинка. Ну, об этом он как-то не думал, но... Перед внутренним взором вдруг сама собой возникла синеглазая Аврора, какой она была на картинке в книжке. Ботинок принялся ковырять пол еще яростнее, а его хозяин смущенно буркнул:
- Ну, и это тоже. Но это не главное. Главное, Егор Саныч, что сыщик, он ведь всегда побеждает, ну, помытарят его иной раз, бывает, но всё равно побеждает. Вот только бывает ли он взаправду? Холмс, Пинкертон, это всё в заграницах где-то. А у нас что, Егор Саныч? Только полиция. А в полицию я не пойду. Этот вон, Якоб фон Штофф который, - Васька кивнул на книжку. – Он, вроде как, тоже из полиции, но не похожи ведь ни капельки. Ни он, ни помощник его. Тут, мне думается, что-то напутал тот, кто историю эту сочинял!
   
Егор Александрович улыбнулся, но как-то криво, брови напряжённо сдвинулись. У Васьки внутри всё сжалось. Может, зря он всё-таки разоткровенничался? Не задел ли он за больное? Может, у Егор Саныча с полицией какие неприятности были? Но спустя мгновение выражение это странное с лица учителя пропало, улыбка стала просто грустной.
- Значит, герои всегда побеждают… И тут - тоже? – спросил он, кивнув на книжку.
Васька изумился про себя. Конечно, он не знал, как оно будет, но в том, что сыщик обязательно победит он не сомневался.
- Да я не дочитал еще, - смущенно признался он. - Потому и пришёл, вот… Но ведь спасёт он и город, и свою барышню, всенепременно, а как же иначе, Егор Саныч?! Выхватит сейчас откуда-нито пять своих револьверов и… Егор Саныч?
- Пять револьверов… Ох, Ребушинский, выдумщик! Гомер Затонский… Пять револьверов!
Васька растерянно замолк, глядя на учителя. А тот, спрятав лицо в ладони, смеялся, аж всхлипывал. Да что это с ним?! Наконец, Егор Александрович поднял голову и, поглядев на ничего не понимающего ученика, усмехнулся в последний раз – грустно.
- Он и один-то револьвер редко вытаскивал…
- Кто? – тупо спросил Васька. Егор Александрович ткнул пальцем в пеструю обложку.
- Твой героический сыщик. В жизни.
Лицо его снова помрачнело, он тяжело вздохнул, поднялся и начал медленно ходить перед доской, заложив руки за спину. Наконец остановился и повернулся к Ваське.
- Приключения и прочее – это всё выдумки конечно, как и про пять револьверов, а вот героический сыщик… Он на самом деле был. Яков Платонович Штольман, следователь, начальник сыскного отделения. И Анна Викторовна была.
Васька нахмурился, соображая, что учитель имеет в виду. Выходит, это что же… То-то ему всё время чудилось что-то знакомое в этом самом «городе N»! Выходит, оно и взаправду было? Тут, в Затонске и впрямь жили когда-то сыщик и…
- А Анна Викторовна, это… - решил уточнить Васька. Егор Александрович кивнул.
- Это та, которую в книжке зовут Авророй Романовной Морозовой. Анна Викторовна. Барышня Миронова.
   
Васькина рука сама собой поползла почесать в затылке. Барышня Миронова. Постойте-постойте… Особняк на Царицынской, рядом с княжеским, тем, о котором столько было говорено вчера и где якобы гнездится чуть ли не все затонская нечисть. В особняке, том что рядом, нынче жила богатая семья с какой-то непроизносимой фамилией, не то Винкелькок, не то Фингелькот – но эти Винкели-Фингели жили и в доме, и в самом Затонске совсем недавно, а сам-то особняк в городе именовали не иначе, как «дом Мироновых»!
Барышня-спиритка в книжке, барышня Миронова в жизни. Ведьма-духовидица, про которую болтал Петька: которая кинулась в речку «от большой любви», и чей дух теперь видят в соседнем с домом Мироновых парке. И Егор Александрович её знал… Васька сглотнул. Всё складывалось, но как же страшно складывалось!
   
Но раз уж начал – надо идти до конца.
- А она и впрямь была такая, как в книжке? – почему-то Ваське вдруг остро захотелось это знать. Спросил, и сам себе удивился. До сих пор он воспринимал Прекрасную Спиритку, скорее, как некую помеху в сюжете, да дополнительную головную боль для бедняги сыщика. Ведь не влюбись он в барышню, злодеям бы некого было похищать и угрожать убить, так?
- Гораздо лучше, - широко улыбнулся Егор Александрович. – Господин Ребушинский очень старался, но кое-чего так и не понял. Анна Викторовна, своим даром она стремилась помогать не столько духам, сколько живым людям. Духу, ему частенько уже всё равно. Справедливость нужна живым!
Последние слова учитель Фомин произнёс с какой-то непонятной, резкой откровенностью. Очень горько это прозвучало, Васька даже поёжился. Ну, Егору Санычу виднее, с духами-то.
Он еще дальше говорил, а Васька слушал молча. Настоящая спиритка, оказывается, вовсе не была тем непонятным нечтом, что просто болтается под ногами и ждёт, когда её спасут. Она действительно помогала людям, и сыщику своему помогала. Любовь там тоже была, это и по разговору Егора Саныча понятно, но любовь – это уже дело десятое.
Такую барышню стоило уважать. Пожалуй, он был несправедлив к книжной Авроре Романовне.
- Егор Александрович, а эта Анна Викторовна Миронова – это от неё вы получили свой… спиритический дар?
Слава богу, выкрутился, вспомнил нужное слово «спиритический», которое позволило обойтись без упоминаний о разговорах с покойниками! Учитель Фомин посмотрел почему-то удивлённо:
- Спиритический талант нельзя получить от кого-то. Он просто есть, - ответил он наконец. – У меня есть, раз уж ты спросил, да думаю, это и не секрет. У Анны Викторовны он был гораздо сильнее.
Выходит, дар свой неведомая барышня Миронова Егору Фомину не передавала вовсе, уже легче. Да сразу было понятно, что это Золотухины выдумки, про ведьму, которая должна кому-то передать свой дар! То есть, настоящая ведьма - кто её там знает, но духовидица – не ведьма! И Егор Саныч не ведьмак. Они - медиумы, и всё тут. Видят духов умерших, могут с ними говорить. Ну, вот они такие!
Хоть бы и всё остальное, про речку и прочее, оказалось такой же бабкиной сказкой!
   
- И… Что с ними сталось в действительности? С сыщиком и… С его барышней? – с замиранием сердца, полушепотом спросил Васька. Егор Александрович стоял рядом, но смотрел куда-то поверх Васькиной головы. Глаза были невесёлые. Что он там видел? Васька внезапно почувствовал, каким будет ответ, и где-то внутри нехорошо ёкнуло. Наконец Егор Александрович заговорил медленно:
- Быть героем – это намного, намного сложнее, чем быть самым смелым, самым непобедимым и рвать цепи голыми руками. Иногда это совсем наоборот. Иногда это означает, что ты остаёшься совсем один, и ты должен просто делать своё дело, что бы о тебе не думали и не говорили.
Он перевёл глаза на Ваську и добавил просто и печально:
- Яков Платонович именно таким и был. Он погиб в декабре восемьдесят девятого. Анна Викторовна… Никто толком не знает. Вскоре после этого она исчезла. Но всё-таки больше говорили, что она просто уехала из Затонска, навсегда. Надеюсь, что так оно и было. Что она до сих пор жива и благополучна.
Егор Александрович, словно бы что-то решив для себя, сунул книжку в карман потрёпанного мундира, взял со стола фуражку и, нахлобучив ее на рыжую свою шевелюру, повернулся к Ваське.
- Пойдем? – предложил он. – Сходишь со мной? К твоему герою?
   
Эт-то куда он его зовёт? Васька сглотнул. А то сам не понимаешь! Сам же слышал – погиб твой героический сыщик, так где же ему теперь быть?
С Егором Рыжим, да на кладбище…
Но страшно не было. Ни капельки. Всё еще стояли перед глазами Сыщик и Медиум, такие, какими они были, какими запомнил их Егор Александрович - и их настоящая история. И все полуночные байки, что травили мальчишки у костра, теперь казались такой ерундовской ерундой…
- Вы поговорить с ними хотите, Егор Саныч? – вырвалось у него внезапно. Прозвучало обыденно, словно бы они собрались к кому-то на чай с баранками зайти. Но Егор Александрович не рассердился и не обиделся. Только покачал головой и ответил совершенно серьёзно:
- Я много раз пытался, особенно в первое время. Никогда они не приходили. Было обидно даже, - духовидец улыбнулся невесело. – Я ведь тогда был навроде вас, такой же пацан. Когда повзрослел, тогда понял, что это правильно. Значит, мой дар – для другого. К Анне Викторовне приходили те, кто хотел справедливости. Ко мне – те, кому нужно с живыми поговорить. Что-то закончить, с кем-то попрощаться. С тех пор я очень редко кого-то зову. Кому нужно, те сами… Потом, Анна Викторовна… Скорее всего, она действительно жива. А если так, то Яков Платоныч придёт только к ней…
От тона, которым это было сказано, Васька смутился страшно. Это было что-то из другой жизни, взрослой, незнакомой. Что-то одновременно неприятное, и волнующее, и сладкое, и жуткое. И до поры запертое на семь замков.
Есть говорят, такая штука – любовь…
Уши горели, но Егор Саныч, спасибо ему, Васькиного смятения не заметил.
- Ну что? – спросил он снова. - Пойдешь со мной?

+9

3

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
На затонском кладбище было безлюдно, и слава богу. Пока шли они с Егором Санычем сюда, Васька весь извёлся: а ну, кто из школы их увидит?  Не было, разумеется, ничего постыдного в том, чтобы пойти с учителем на кладбище, навестить могилу хорошего человека. Только объяснять ничего никому не хотелось. То, что Егор Александрович ему рассказал, а еще больше то, что он сам увидел в учителе, не столько глазами увидел, сколько душой… Васька и сам не понял, как это вдруг произошло: что загадочный Егор-духовидец, стоящий близко-близко к той черте, из-за которой никто не возвращался, превратился вдруг в живого человека. И открыл перед ним, Васькой, дверь вовсе не на Тот Свет, чем пугали друг друга особо легковерные жители Слободки, а совсем в другой мир. В прошлое его родного города: такое, казалось бы, близкое - и одновременно далёкое. В грустную Затонскую сказку-быль.
Это все было только для него, Василия Смирного. Разве что, Гришке рассказать. Как-нибудь потом. Может быть.
   
Кладбище затонское было старое, заросшее деревьями, путанное-перепутанное, но учитель шёл уверенно, не выискивал дорогу. Видно было, что не первый раз идёт он сюда. С берез тихо осыпались жёлтые листья. Вот ведь чудно: тут, на кладбище, берёзы желтели куда быстрее, чем во всех прочих местах. Словно знали, где растут. Словно бы им тоже было тут невесело.
- Сюда, - негромко сказал Егор Александрович, сбавляя шаг.
Памятник был такой здоровенный, что Ваське пришлось задрать голову. Ажурный чугунный крест парил где-то высоко-высоко в небе, и как-то сразу верилось, что тот, кто лежит под этим крестом - что он ушёл туда, в лазурную синеву, ушёл сразу и окончательно. Недаром Егор Саныч не смог дозваться. Позолоченные буквы на боку сурового гранитного валуна потускнели, но разобрать еще было можно. И две даты.
- Когда-то он меня спас, - негромко сказал Егор Александрович. – Он и Анна Викторовна.
Васька оглянулся на учителя. Там, в классе, когда говорили они о героическом сыщике, живом и книжном, Егор об этом и словом не упомянул. Вот, значит, как?
- Они мне поверили, когда не верил никто. Дай Бог тебе, Василий, прожить жизнь и никогда не узнать, как это страшно – когда тебе никто не верит, даже самые близкие. Они же… Анна Викторовна, понятно, у неё тоже был дар, оттого она сразу поняла, что со мной всё в порядке, но Яков Платоныч… Он-то ведь духов не видел. Обычная полицейская ищейка, ну, это я тогда так думал. Только потом я понял, что он тоже мне верит. Ну может, не столько мне, сколько барышне Мироновой, - Егор Александрович вдруг как-то по-особенному улыбнулся и посмотрел на Ваську. Потом перевёл взгляд обратно на памятник.
- Яков Платонович Штольман был очень хорошим сыщиком. Он искал не простое решение, он искал верное. Говорил: «Разберёмся!» - и действительно, разбирался. Куда ведь проще было меня самого обвинить убийстве того купца. Ненормальный парень утверждает, что труп в овраге, и вот, пожалуйста – труп в овраге! Зачем еще чего-то искать? Мухин бы так и сделал! - и Егор презрительно скривил губы.
- Первое решение, что в голову приходит, оно самое простое, оттого часто неверное. – помолчав, добавил он. – Запомни, Василий Степаныч. Отчего-то мне кажется, что тебе придётся с этим столкнуться. Не ищи простого выхода, ищи правильный.
   
Васька слушал молча. Сейчас ему казалось, что всё, что началось вчера, в тот момент, когда вытащил он из кучи мусора старую книжку, что продолжалось с ним сегодня -  всё было каким-то нереальным, точно сон. Вещий сон, хоть и наяву. Такие раз в жизни бывают, говорят. Затонская сказка про сыщика и медиума оживала на глазах. Вот и сам Егор Александрович стал персонажем этой сказки.
Незаметно для самого себя он подошёл совсем близко к памятнику, провёл кончиками пальцев по осыпающимся буквам и цифрам. А нет так долго прожил на этом свете надворный советник Штольман. Повернулся к учителю.
- Как он погиб, Егор Александрович? – собственный голос показался Ваське незнакомым. Егор Александрович задумчиво покачал головой.
- Так и не узнали. Тело нашли в лесу, в сгоревшей сторожке, но кто? Тогда в Затонске происходило что-то страшное, Василий. Столько разного зла, словно бы кто-то специально его творил, это зло, погружал Затонск в хаос. Что мог Штольман, один против всей этой силы? И еще… Мой отец в то время делал работу для местного военного полигона. Не знаю, что и где он услышал, о чём вообще шла речь, но он как-то проговорился, что Яков Платонович мог бы уцелеть. Остался бы в живых, если бы вовремя отступил и сделал вид, что ничего не замечает. Но тогда бы это был не наш Яков Платоныч!
Васька сглотнул. От слов учителя веяло непонятным холодом. Не хотелось, не хотелось ему этого слышать! Ну как же так? Неужели, это действительно настоящая судьба всех героев – умереть одинокой и страшной смертью за дело, которое считаешь правым? И никто, никто не придет на помощь? «От благодарных жителей города Затонска, покой коих он неустанно оберегал», ха! А где вы были, благодарные жители Затонска, когда вашего надворного советника неведомые злодеи убивали в страшном, тёмном доме посреди заснеженного леса?
   
Он и впрямь был героем – настоящим, этот неизвестный ему сыщик, умерший задолго до Васькиного рождения. И забрали его сразу в рай, в войско архангела Михаила, отец Николай рассказывал, есть такое. Оттого и на зов Егор Саныча он не приходит. Васька украдкой перекрестился, хоть в бога и не шибко верил. Ведь если есть духи – то выходит, есть и рай, и ад? Или это как-то по-другому устроено?
- А кто такой Мухин, Егор Саныч?
- Да так, дурак один, - учитель нетерпеливо передёрнул плечами. – Но то, что дурак, это полбеды. Куда хуже, что он был дурак не на своём месте. Он стал следователем вслед за Яковом Платоновичем. Два года с лишним весь Затонск от него стонал! Кстати, избавил от него город не кто иной, как наш господин литератор.
Егор Александрович махнул рукой в сторону, на что-то указывая. Васька глянул. Невдалеке, меж двух молодых березок возвышался еще один здоровенный памятник, лишь чуть меньше того, что стоял на могиле затонского следователя. И что бы это значило? Васька вопросительно оглянулся на учителя. Тот кивнул.
- Пойдём, подойдём.
   
Вблизи памятник на соседней могиле был и вовсе чудной. В бочину гранитного валуна вделана была большая чугунная плита с литым рисунком: смешной толстяк восседал за письменным столом, держал в руке перо и что-то деловито царапал в толстенной книге. Над головой писателя порхало с полдюжины толстопузых и мордатых ангелочков, вроде тех, которыми были изрисованы потолки в ресторации Мефодьева: Васька их видел как-то раз, когда подрабатывал посыльным и велено ему было отнести туда записку. Только у Мефодьева эти толстопузые ничем не были заняты, а тут тащили вшестером что-то вроде веника, из которого листья торчали во все стороны, и который, они, похоже, намеревались сбросить на лохматую голову занятого своим делом толстяка.
Внизу чугунной плиты тянулась золотом выложенная надпись: «Просвещенному и неустрашимому светочу и его неустанным литературным трудам». Васька неуверенно хмыкнул.
- Знакомься, Василий, - голос Егора Александровича повеселел. – Алексей Егорович Ребушинский, журналист, а впоследствии писатель. Автор книжек про приключения героического сыщика. Выдумщик и фантазёр. Наш Гомер Затонский.
Васька глянул на памятник с сомнением. Про Гомера он не так давно слышал, Миша-Банный Веник полных два урока рассказывал им про Древнюю Грецию, Троянскую войну и этого самого Гомера. Стихи его читал, но то ли получалось у него плохо, то ли Васька был далёк от поэзии… Словом, было оно всё на редкость неинтересно. Васька с Гришкой и не слушали, играли в крестики-нолики, в чём были уличены и биты линейкой по рукам.
Толстячок на памятнике на нудного Гомера никак не походил. Пусть уже и знал Васька, что в книжках его правды было, не сказать, чтобы слишком много, но разве в этом дело! Ведь и сыщик, и его храбрый помощник, и барышня-спиритка – они все были, а приключения…ну что приключения. Приключения можно и выдумать. Всё одно, они не сделают Якоба фон Штоффа большим героем, чем был настоящий сыщик Штольман.
- Так он тоже, значит, уже? - Васька оглянулся на учителя. – Жалко.
Егор Александрович взглянул удивлённо и Васька поспешил пояснить:
- Всё-таки книжка хорошая. Хоть и враньё.
Егор Александрович перевёл взгляд на писателя, погруженного в литературные труды, и вдруг широко улыбнулся.
- Я бы не сказал, что совсем уж враньё. В книжках про сыщика и медиума, Вася, есть одна особенность: все приключения, подвиги, пять револьверов и дикие обезьяны – всё это выдумано, а вот люди часто очень и очень похожи на тех, какими они были. К примеру, Мухин, про которого ты спрашивал. Аполлон Трофимович Мухин был дрянным следователем. Но выгнать его то ли не могли, то ли не хотели – до тех пор, пока Алексей Егорович не сделал его главным отрицательным персонажем одной из своих книжек.
- Отрицательный персонаж – это злодей, что ли? – уточнил Васька, присаживаясь на камень, что очень кстати обнаружился рядом. Нехорошо, конечно, сидеть, когда учитель стоит, но ноги гудели уже. Да и Егор Саныч точно не из тех, кто на такое обидится. Учитель кивнул.
- Именно. Алексей Егорыч господина Мухина расписал в таких нехороших красках, что, по слухам, начальству ничего не оставалось, как уволить его, от греха. Ведь его все узнали – в книжке. И других узнавали. Ну, а Якова Платоныча и Анну Викторовну – в первую очередь. Кстати, книжек ведь было куда больше, чем одна. Та что тебе попалась – это, я как понимаю, последняя…
Егор Александрович рассеянно похлопал себя по карманам и, вытащив пеструю книжку, посмотрел на неё.
Васька тоже смотрел на книжку. Нет, жизнь жизнью, а книжный сыщик просто обязан перехитрить злодеев, что украли его барышню и устроили взрыв! Перехитрить и с ними поквитаться! Настоящий сыщик именно бы так и сделал, Васька не сомневался.
И господин писатель – он ведь, наверное, просто хотел, чтобы всё закончилось хорошо. Ему, поди, тоже больно было видеть тот памятник с уходящим в небо крестом. Пока жив был.
- Иногда так хочется, чтобы был счастливый конец, - сказал Егор Александрович, словно бы подслушав Васькины мысли. - Хотя бы в книжке. Держи!
"Когда зловещая черная карета, битком набитая множеством преступников и одним сыщиком, отъехала на достаточное расстояние от злосчастного N-ского вокзала, Чёрная Рука остановил её молчаливым взмахом руки. Безжалостные злодеи приникли к окнам, налитыми кровью глазами уперевшись в мирную небесную твердь. Буквально через мгновение нежную и кроткую синеву N-ских небес прорезала мертвенно-бледная вспышка, расплывшаяся во все стороны облаком огня кошмарных грибовидных размеров.
   Преступники, еще не веря, что их жестокий замысел удался, молча и с наслаждением слушали, как рокот ужасного взрыва расползается во все стороны, точно ворчание злобного чудовища. Наконец, Черная Рука расхохотался во всю свою злодейскую глотку.
   - Ну что же, господин фон Штофф, вы выполнили своё обещание! – воскликнул он, поворачиваясь к начальнику N-ского сыска. Великий сыщик сидел молча, закрыв свои огненные глаза и скрестив на груди руки, скованные цепями чудовищной толщины. Бесчеловечные злодеи, набившиеся в карету в немыслимом количестве, смертельно страшились его, даже одного и безоружного.
   - Теперь пришла и наша очередь выполнить своё! Эй, любезный! – крикнул Черная Рука кучеру. – Поезжай к Площади Трех Банков!

Якоб фон Штофф, не открывая глаз, пристально взглянул на преступника.
   - Вы собирались доставить меня в полицейское управление, - холодно заметил он. – Дабы я мог, как мы и договорились, возглавить операцию спасения, забрав с собой все подвластные мне полицейские силы!
   - Я передумал, - злобно ухмыльнулся преступный вожак. – Ваш храбрый помощник прекрасно справится и сам. Не сомневаюсь, что он уже мчится на пожар, словно на пожар, завывая во все доступные ему колокола, а вслед за ним стройными рядами бегут все до единого бесстрашные N-ские полицейские, одержимые глупым, но столь необходимым для наших преступных планов чувством сострадания и человеколюбия! Вы же, господин фон Штофф, поедете с нами, и приложите все усилия к тому, чтобы никто и ни в чём не помешал нашим злодейским замыслам!

К некоторому удивлению Чёрной Руки, знаменитый сыщик не стал вопить, стенать, богохульствовать или иным способом выражать своё несогласие с предательским поворотом судьбы. Разбойничья карета, стрелой пролетев сквозь множество пустынных улиц, особняков и палисадников, беспрепятственно выехала на Площадь Трех Банков, а Якоб фон Штофф так и не произнёс ни слова, откинув бледное, смертельно усталое лицо на спинку сидения.
   Казалось бы, уже никто и ничто не сможет остановить лавину хитроумного зла! Бандитская шайка вывалилась из кареты и замерла в радостном предвкушении – ни единого полицейского не было ни у одной из дверей Трёх Банков! 
   - За мной, ребята! – воскликнул Чёрная Рука, весело потрясая рукой с зажатым в ней кошмарным орудием преступления. – Клянусь, не пройдёт и пяти минут, как мы выпотрошим все Три Банка, точно гнилую устрицу!
   
Но тут, перекрывая радостный и слитный вой множества злодейских глоток, по площади разнёсся Глас Свыше, в жуткой свирепости которого с трудом угадывался голос помощника начальника N-ского сыска господина Сундукова:
   - Бандиты и преступники! У вас есть ровно одна минута, для того, чтобы бросить на землю всё имеющееся у вас оружие, поднять руки и отдать свою трижды никчемную злодейскую жизнь в карающие длани закона! Вам не уйти! Не надейтесь на свою бандитскую храбрость и звериную хитрость, ибо сейчас на вас направлены не привычные полицейские затворы и прицелы! На вас нацелено дуло чудо-пушки генерала Сугубова, один выстрел которой навсегда покончил с целым сонмищем идолопоклонников! Одно ваше неверное движение, Чёрная Нога – и от вас не останется даже пепла, причем вы даже не узнаете, из какой подворотни настигла вас сия ужасная смерть!

- Не торопитесь, Гектор Гордеевич. Мне будет несколько затруднительно допрашивать пепел, - внезапно прозвучал в ушах Чёрной Руки голос, от которого всё нутро жестокого преступника покрылось липким слоем ужаса. С трудом развернув взгляд, злодей увидел рядом с собой нечто, куда более кошмарное, чем нацеленное в него дуло чудо-пушки. Пока бандиты, вывалившись в одну дверцу кареты, алчно разглядывали Три Банка, якобы покинутые своей бдительной охраной, бесстрашный начальник N-ского сыска выскользнул во вторую дверцу. Неподъёмная цепь по-прежнему сковывала героического сыщика по рукам и ногам, но, одержимый священной полицейской яростью, фон Штофф обращал на неё не больше внимания, чем призовой тяжеловоз – на украшающие его шёлковые ленты.
Неизвестно, что более напугало опешивших преступников – невидимая глазу чудо-пушка, нацеленная на них неизвестно откуда, или беспощадный взгляд знаменитого сыщика. Из недр переулков, окружавших площадь, начали появляться стройные ряды полицейских, чьи жутко оскаленные клыки, штыки, сабли и револьверы не предвещали злодеям ничего хорошего. Бандиты сбились в кучу, и на землю, вкупе с частыми каплями смердящего лиходейского пота посыпалось различное холодное и огнестрельное оружие.
   Железная десница Якоба фон Штофф выволокла из этой кучи её предводителя и поставила перед собой. Но Чёрная Рука недаром был самой правой, самой верной и чёрной рукой своего главаря. Негодяя била крупная и мелкая дрожь, от которой у него отлетали пуговицы, но он всё же нашёл в себе силы, чтобы оскалиться во всё своё лиходейское нутро.
   - Никогда бы не поверил, что благородный фон Штофф сделает такой выбор! Вы бросились спасать грязные деньги Трёх Банков, оставив несчастных жителей города умирать под обломками взрыва и огнём пожара, который сейчас пожирает вокзал и его окрестности! И это называется героический сыщик!

Глумливо захохотав, Чёрная рука ядовито плюнул прямо в благородное лицо Якоба фон Штоффа, но в страшных светлых глазах сыщика не дрогнула ни единая струна его души. Встряхнув злодея, точно старый половик, он развернул его бандитской мордой на восток и указал взглядом на Западный Переулок. Оттуда, радостно фыркая и лихо вздымая копыта, выкатилась повозка и весело гарцующий чернобородый кучер, оскалив зубы, громко закричал: «Хо-хо-хо!».
   - Хо-хо-хо! – повторил Пьетро Джованни, останавливая свою повозку рядом с героическим сыщиком и его добычей. – Ну-с, сеньор Джакопо, всё вышло как нельзя лучше! Как только вы с этой шайкой bandito скрылись за дверью, я вылез из своего укрытия и подменил их большой «бубух!» своим не менее большим «бабах!». Правда, с одним большим, большим отличием! От моего большого «бабах!» много огня, пыли, треска и шума, но никакого, никакого вреда!
   Услышав это, Чёрная Рука позеленел, покраснел и побелел одновременно.
   - Не может быть! – истерически взвизгнул он. – Никому не под силу размонтировать смонтированную нами Большую Бомбу!
   Пьетро Джованни окинул его самым свирепым из взглядов графа Рыгайлова и прорычал:
   -  Закрой свою пасть, bastardo! Последнего такого знатока я прибил ломом к его же магнетической машинке! Терпеть не могу, когда какой-то galeotto начинает учить меня небесной механике! А на твоей Большой Бомбе я сижу! –  и графская лапища ласково погладила квадратный бок ящика, на котором с достоинством покоилось графское же седалище.
   - Я в безмерном долгу перед вами, сеньор Джованни, - хрипло проговорил великий сыщик. – Как и весь город… Но теперь о главном!
   Якоб фон Штофф снова встряхнул Чёрной Рукой и спросил голосом столь страшным, что голуби, парившие над площадью, посыпались вниз, точно стая камней:
   - Где Аврора Романовна? Отвечай проходимец, не размахивай глазами, ибо я не остановлюсь ни перед чем! Будь уверен, я сумею допросить и кучку пепла!

Выкрутился-таки! Васька в полном восторге стукнул кулаком по ноге. Великий сыщик оказался со всех сторон молодец: и взрыв сумел предотвратить, и шайку злодеев заарестовать в полном составе. Правда, не всё сам, друзья постарались, ну так, таких друзей найти – тоже большое дело! Чтобы в огонь и в воду! Этот, который итальянский всезнайка в теле помешанного графа - так ему, поди, тоже страшно было, когда бомбу подменял. Второй-то раз помирать и вовсе неохота! Васька познакомился с эти персонажем еще несколько страниц назад и теперь умирал от желания спросить у Егора Александровича, бывает ли такое взаправду, чтобы дух покойника вселился в живого? Егор-духовидец точно должен знать!
Дело, по мнению Васьки, теперь оставалось за малым: барышню найти и вызволить. Но тут уж, знаменитый сыщик, давай сам-сам, иначе барышня и обидеться может! Хихикнув, Васька перевернул страницу, прочитал несколько строк – и нахмурился.
   
Чёрная Рука раскололся сразу и честно признался, что барышню-спиритку они спрятали в какой-то болотной сторожке в соседней губернии, поблизости от того городка, где скрывался настоящий главарь преступников; и оказался этот самый главарь куда как хитёр.  Кроме своей злодейской шайки он прислал в N еще одного человека, которого никто не знал и не видел. Задачей этого самого человека было следить со стороны за всей злодейской операцией, и, чуть что пойдёт не так – отбить срочную телеграмму главарю! Так это что же получается: тот уже знает, или вот-вот узнает, что его провели и вся его шайка сидит за решёткой? А как же барышня, Аврора? Васька похолодел вместе с героическим сыщиком.
Стиснув кулаки с такой силой, что кровь закапала из-под ногтей, мужественный Якоб фон Штофф уцепился ими за край пропасти глухого отчаяния, в которую уже стремилась его душа.
   - Вам не удастся спасти свою возлюбленную, господин сыщик! – воскликнул Чёрная Рука, злорадно потирая руки. – Ни одному, самому быстрому скакуну не обогнать телеграмму! Единственное, что вы сможете сделать – это отыскать тело своей прекрасной спиритки прежде, чем оно остынет окончательно! Ибо Злой Гений, правой рукой которого я являюсь, вне всякого сомнения, сдержит своё злодейское слово и убьёт вашу барышню самым наиужаснейшим образом! Но вы сами сделали этот выбор, поставив жалкие жизни ваших никчемных сограждан против жизни вашей драгоценной Авроры! И вы проиграли!

Мерзавец хотел крикнуть еще что-то, но огромный волосатый кулак птицей пронёсся по воздуху и врезался ему между глаз, попутно разбив коленную чашечку и выбив из неё три зуба. Чёрная Рука дрыгнул ногами и мешком костей свалился на землю. Граф Рыгайлов, не обращая на него более внимания, повернулся к искажённому страданием, но горящему взором господину Сундукову.
   - Un giovane! – обратился он к нему. – Посадите меня в самую, самую прочную камеру. Можно вместе с этими farabutto. Когда я покину это тело, оно начнёт вести себя непредсказуемо. Надеюсь, оно даже вспомнит и применит на практике те людоедские навыки, что сеньор conte приобрёл среди диких пущей и джунглей... Сеньор Джакопо!
   Великий сыщик с трудом поднял глаза.
   - Для spirito нет времени и расстояния, - тихо сказал Пьетро Джованни. – К сожалению, материального мира для него тоже нет… Я отыщу сеньориту Ауроре, но, скорее всего, я окажусь бессилен. Бессилен ей помочь! Но…
   - Просто будьте с ней, друг мой, - голос великого сыщика тоже звучал негромко, но переполнявшие его чувства окутывали всю площадь покрывалом горестного молчания. Только одна пара глаз из всей столпившейся толпы внимательно смотрела в глаза сыщика, настойчиво сверля взглядом ему спину. – Останьтесь с ней до конца, каким бы он ни был. И скажите ей, что я непременно приду!
   Глаза графа Рыгайлова, которыми смотрел Пьетро Джованни, были преисполнены лютой скорби.
   - А если вы не успеете, господин сыщик? – вопросил он столь тихо, сколь это было доступно глотке графа Рыгайлова
   - Я всё равно приду к ней, - ответил фон Штофф еще тише, и глубокая горестная морщина прорезала его доблестное лицо. 

Васька только глазами хлопнул, уставившись на лист, где уже не было продолжения истории про сыщика и медиума, а напечатана была всякая ерунда про тираж, редактора и «Подписано в печать». Это как?
Перевел взгляд обратно и медленно, шевеля губами, заново прочитал последние строки. Нет, как же это так?!
   
«Иногда это означает, что ты остаёшься совсем один, и ты должен просто делать своё дело, что бы о тебе не думали и не говорили» - прозвучал вдруг в голове голос Егора Александровича. Васька шмыгнул носом. Вот оно как выходит. Что там было от выдумки, что от правды, кто теперь скажет, но книжный конец вышел даже страшнее того, настоящего, о котором рассказывал учитель.
Может оттого, что его – конца истории, - как бы и не было. Приходилось его додумывать самому, а додумывалось такое…
   
- Вася, что с тобой?
Тёплая рука легла на плечо. Егор Александрович оказался лёгок на помине. Пока Васька лихорадочно дочитывал книжку, он отходил куда-то, а теперь вот вернулся, а он даже и не заметил… Васька яростно шмыгнул носом еще раз и поспешно отвернулся, вытирая глаза рукавом.
- Всё плохо, - буркнул он наконец, совладав с собой.
- Что плохо? – не понял Егор Александрович. Васька раздраженно шлёпнул книжкой о коленку и вскочил.
- Да в книжке всё плохо, Егор Саныч! Ежу понятно, что не успеет сыщик к барышне своей! Телеграф не обгонишь! Это что же получается, Егор Саныч – долг он выполнил, людей спас, а барышню свою погубил, и себя с ней заодно?! Это и есть герой, выходит?
Егор Александрович нахмурился, ни слова не говоря, взял у Васьки из рук книжку, открыл ее с конца и принялся читать.
- Получается, что так, - медленно произнес он наконец, закрывая книжку и глядя на нее озадаченно. – Но что-то я не понимаю. Не могу сказать, что я читал все книги господина Ребушинского, да и давно это было, но заканчивались они всегда хорошо. Да ему бы просто не простили, закончи он плохо!
Васька только вздохнул и повернулся к надгробному памятнику.
- Ну что же вы, господин писатель? В жизни плохо всё кончилось и у вас… В жизни понятно, что ничего не изменишь, а вам-то что за корысть была? Наврали…придумали бы что-нибудь, в книжке-то. Что успел он к своей барышне.
   
Негодующий Васькин взгляд, казалось, вот-вот прожжёт в камне дырку. Но толстячок на надгробном памятнике лишь молча макал вечное перо в вечную чернильницу, да писал свою бесконечную книгу. И на укоризненные слова ничего не ответил.
Зато, изрядно перепугав Ваську, ответил другой голос – женский, из-за спины.
- А что нужно было сделать по-другому?
Васька чуть не подпрыгнул. Да и Егор Александрович, молча стоявший в паре шагов, тоже вздрогнул от неожиданности. На них с любопытством глядела невысокая женщина. Немолодая уже. Одета вроде по-господски, но просто - платье было тёмное, без всяких рюшечек и финтифлюшечек, что так любят барыньки. В руках небольшая корзинка и букетик цветов, из тех, что продают старушки у кладбищенских ворот. Лицо женщины казалось усталым, под глазами залегли тени.
   
Говорить бы, наверное, следовало Егор Санычу, как взрослому. Но барынька улыбнулась Ваське – хорошо так улыбнулась, по-доброму. И видно от этого Васька, растерявшись окончательно, брякнул, как есть:
- В книжке сделать по-другому. Чтобы всех спасти! Чтобы успел, значит, сыщик к своей барышне.
Взгляд женщины на какое-то мгновение стал недоуменным, а потом переместился на книжку в Васькиных руках – и вдруг засиял ярче солнца.
- Господи боже, это же «Сыщик и медиум» у тебя!
Женщина улыбнулась радостно, повергая Ваську в окончательное смущение. Ему с благородными дамочками до сих пор общаться почти не приходилось, а с такими - и подавно. Тронутая, что ли? Мамкиных лет, а увидев книжку, взвизгнула, точно девчонка, которую за косичку дёрнули. И смотрит на неё теперь, точно старого друга встретила.
Внезапно, словно бы забыв и про Ваську, и про все еще молчавшего Егора Александровича, дамочка повернулась к надгробному памятнику и точно так же, по-доброму, улыбнулась толстячку, погруженному в свои писательские труды.
- Вот оно как, Алексей Егорыч. Думали вы, что забудут вас, ан нет – вон, гляньте, новое поколение читателей народилось. И тоже с претензиями ходят. Хорошо, без лопат!
Ведь как пить дать – чокнутая! Про какую она еще там лопату твердит? Васька на всякий случай подвинулся ближе к учителю.
- Ох, вы простите пожалуйста, - дамочка оглянулась, точно прочитав Васькины мысли. – Неожиданно просто…Не думала, что Алексея Егорыча книжки кто-то еще читает. А про лопату – это так…Шутка у нас была.
- Вы нас тоже извините, мадам, - наконец-то подал голос Егор Александрович. – Что мы вот так…вторглись.
- Ах, бросьте, - дама лишь махнула рукой. – Вы же тоже к Алексей Егорычу пришли? Он бы порадовался. Сегодня как раз годовщина…
Снова отвернувшись, женщина быстро провела рукой по чугунной плите, смахнула наземь желтые березовые листья, зацепившиеся за писательское ухо и его же перо. Пристроила у подножия памятника свой скромный букет и, громко вздохнув, повернулась обратно к ним. Улыбка её стала грустной, но она подошла ближе и, не чинясь, протянула руку Егору Александровичу, отрекомендовавшись:
- Елизавета Тихоновна Жолдина.
- Наслышан, - Егор Саныч ручку даме целовать не стал – пожал по-мужски. Елизавета Тихоновна словно бы другого и не ожидала. – Это вы ведь владелица «Затонского Телеграфа»? Фомин Егор Александрович, учитель.
- Совладелица. А я про вас тоже наслышана, - в тон ему отозвалась Елизавета Тихоновна с каким-то особенным выражением. И Васька мог бы голову прозакладывать, что наслышана она не про скромного учителя «четырехклассного городского», а вовсе даже про другое. Но Егор Саныч лишь кивнул вежливо, а дамочка ничего больше говорить не стала, перевела любопытствующий взгляд на Ваську. Тот не нашел ничего умнее, как тоже представиться по всей форме:
- Смирной Василий.
Елизавета Тихоновна не засмеялась и не рассердилась. Кивнула со всей серьёзностью.
- Ну рассказывай, Василий, кто кого не спас? Что-то я не припомню, чтобы у Алексея Егорыча подобное случалось. Ты не ошибся часом?
Голос дамы прозвучал неожиданно строго. Васька даже обиделся немножко. Что ж это, она его за лжеца держит или за дитё какое несмышлёное? Да пусть сама посмотрит!
- Вот, - буркнул Васька, протягивая даме книжку. Невежливо, конечно, вышло. Ваське показалось, что он чувствует укоризненный взгляд учителя. Конечно, из книжки непонятно было, что же там дальше… Барынька, из богатых, вон Егор Саныч её «владелицей» назвал – таким только про любовь подавай! Даже если и читала, поняла ли она то, что с такой ясностью, с такой болью понял Васька? Что не могло там случиться ничего хорошего, ни с сыщиком, ни с его барышней?
   
Елизавета Тихоновна стянула перчатки и протянула руку за книжкой. Васька так и уставился. Руки у «барыньки из богатых» внезапно оказались сплошь покрыты серыми и черными пятнами. Во дает! Перчаточки кружевные, а под перчатками - ну точно, как у брата Мишки после смены в кочегарке!
Должно быть, Егор Саныч тоже эту странность заметил, потому как дама пояснила:
- Краска типографская. Один наборщик на прошлой неделе ногу сломал, второй третьего дня в запой ушел – людей не хватало, пришлось нам с Петром Яновичем самим к станку становиться.
Васька подивился про себя. Елизавета Тихоновна взяла у него книжку и открыла сразу с конца. Некоторое время она читала молча, а на лице у неё недоумение, появившееся поперву, постепенно сменялось выражением вовсе непонятным.
- Василий, - страшным шепотом произнесла барынька, поднимая глаза от книжки. Никак, плачет? – Откуда она у тебя?
Васька оробел, но только на миг. Чего ему бояться, не украл же! Да и присутствие Егора Александровича успокаивало. Потому рассказал сбивчиво, но всё как есть: про Гришку Кудрявцева и растопку для костра, которую тот притащил. Вспомнилось даже, что говорил Гришка что-то про «старый игнатовский дом».
   
Елизавета Тихоновна слушала молча, глядя больше на книжку, чем на Ваську. Смотрела, как на человека, встреченного внезапно, узнанного после долгой-долгой разлуки. И узнавание это всколыхнуло многое в душе, принесло разом и боль, и радость…
- Всё правильно, - вздохнула она наконец. – А других книжек там не было? Пал Евграфыч большой их поклонник был! Интересно, куда остальные делись, не в Америку же он их повёз? А это испорченный экземпляр, тут конца не хватает. Не знаю, сколько таких вышло, да один, как на грех, и попался господину Игнатову. Ой, чуть драка тогда не случилась! Примчался в потёмках, глаза горят, как закричит: «Я тебе, антихрист, десять лет деньги на свадьбу даю, а ты похороны затеял! Мало тебе Штольмана!» Орёт, ногами топает - по всему околотку собаки разгавкались, а он всё норовит Алексею Егорычу книжкой да по физиономии! А тот понять ничего не может! Еле их растащила!
Елизавета Тихоновна хихикнула, ну точно девчонка, и поспешно прикрыла рот рукой. Серые глаза блестели, теперь уже не поймёшь: от слёз ли, от смеха.
- Это вы про купца Игнатова, что на Аляску подался? – прозвучал над Васькиной головой заинтересованный голос учителя. Елизавета Тихоновна энергично кивнула.
- Он самый. Он всегда шебутной был. Приятельствовали они с Алексеем Егоровичем. И в книжке нашей он тогда участие принимал. Меценатствовал! Всё свадьбу ждал, да вот…  - дама оглянулась на надгробный памятник и коротко вздохнула.
   
Васька же, по большей части пропустив мимо ушей всё, что относилось к неизвестным ему писателю и Игнатову, пытался осмыслить то, что Елизавета Тихоновна сказала про книжку. Что эта вот, доставшаяся Ваське – неправильная. Неоконченная. Это что же получается – то, что он посчитал за грустный конец истории, вовсе таковым не являлось?
Выходит, не обязательно герою платить самую высокую цену за то, что он считает правым? Перед глазами, точно предостерегая Василия от подобных мыслей, встал чугунный крест и потускневшая золотая надпись – но Васька упрямо тряхнул вихрами, прогоняя суровую правду жизни. Жизнь жизнью, а книжки, они для другого! Эх, как бы узнать, что же там случилось! Спросить у барыньки этой чудной, что ли? Раз по разговору выходит, что была она женой этого самого писателя, так ведь наверняка знает, чем там дело кончилось. Не съест, поди.
Крепкая рука легла на плечо. Егор Александрович перехватил смятённый взгляд ученика и улыбнулся ободряюще.
- Елизавета Тихоновна, - обратился он к даме. – А не осталось ли у вас еще одной такой книжки? Правильной? А то вот Василий Степаныч мой переживал сильно…за главных героев.
Та некоторое время молчала, рассматривая старый пёстрый томик в своих руках. Затем протянула его Ваське.
- Книжки остались. Там всё хорошо, конечно. Напиши мы иначе – читатели бы не поняли. А ты знаешь, Вася, про кого эти книжки? – спросила она внезапно.
- Знаю, - Васька оглянулся на учителя. – Егор Саныч рассказал, вот. И показал…
Все трое разом оглянулись на возвышавшийся неподалёку в золотом березовом сиянии гранитный валун, увенчанный могучим крестом. Елизавета Тихоновна вздохнула.
- Яков Платонович… Замечательный он всё же был человек. Ведь если вдуматься, не так долго он в Затонске прожил. А запомнили как надолго!
- Сейчас уже мало кто помнит. Двадцать лет всё-таки… - начал Егор Александрович, но дама внезапно сердито на него глянула.
- Вы – помните ведь? И его, и Анну Викторовну, я думаю. И я тоже. Теперь и Василий Степаныч помнить будет. Что был у нас свой героический сыщик. Трегубов, Николай Васильич, полицмейстер наш бывший - слышала я, как он однажды про Якова Платоныча сказал: «Жил, словно смерти нет». И Анна Викторовна – ведь и она так жила! Не для себя – для других.
   
Внезапно Елизавета Тихоновна отвела взгляд от надгробного памятника надворному советнику и посмотрела Ваське прямо в глаза. Взгляд был очень серьёзный.
- Вот так-то, Василий Степаныч. Живи, точно смерти нет. А потом про тебя сказки напишут. И будет в тех сказках всё, чего тебе в жизни не досталось. Потому что хочется – справедливости, счастья… Хотя бы в книжках! Хотя Алексей Егорыч жаловались, что Яков Платоныч на него злился очень. Во сне являлся, ругался и палкой грозил!
На последних словах дама посмотрела вдруг уже на Егора Александровича, словно бы о чём-то спрашивая. Но вслух ничего не сказала и быстро повернулась снова к Ваське.
- Ты приходи завтра после школы в редакцию «Затонского Телеграфа» - знаешь где? А я книжку принесу. В редакции меня проще застать. Нынче я и жнец, и швец, и на дуде игрец! Днём пишу, ночью печатаю.
По взгляду учителя Васька понял, что Егор Александрович вроде бы как удивился. Василий и сам внутренне поражался чудной барыне. Сама в годах, писательская вдова, владелица газеты! Казалось бы, сиди, пей кофий, считай выручку - а она, выходит, и пишет сама, и за станком работает…
- Так вы что, и за репортёра тоже? – внезапно вырвалось у Васьки. В книжках про сыщиков иной раз встречались репортёры, что бегали по местам преступлений в поисках сенсаций, а потом сочиняли про это страшные истории. Ляпнул и тут же захотелось сквозь землю провалиться. Но Елизавета Тихоновна не обиделась вовсе, ответила заговорщицки:
- А как же! Разузнаю, разнюхиваю, подслушиваю!
Склонилась ближе к Ваське, подмигнула и добавила страшным шёпотом:
- В накладной бороде!
Сказала и сама засмеялась. И Егор Саныч вроде бы тоже. И Вася прыснул, не удержался. Хорошая барынька всё же! Елизавета Тихоновна ему определённо нравилась. А если и книжку принесёт… Надо спросить будет, может помочь чем? Он, Васька, как и прочие Смирные, никакой работы не боится!
   
- Всякое бывало за cтолько-то лет, - сказала Елизавета Тихоновна, отсмеявшись. – Я, Егор Александрович, слово дала. Когда Алексей Егорыч ушел…  Шуму тогда много было, ведь пока завещание не вскрыли, никто не знал, что я жена ему была. Не все и поверили. Хорошо, господин Миронов, Виктор Иванович, сразу на мою сторону встал, подтвердил и документы мои, и завещание. Ну, а когда оказалось, что Алексей Егорыч нам с Яном Яновичем газету оставил, так чего я только не наслушалась. Только и советовали: «Продавай! Не справишься!» А я решила – врёшь, не возьмёшь! И зарок дала – хоть в лепёшку расшибусь, а будет выходить «Затонский Телеграф»! Писать я пробовала, когда Алексей Егорыч еще жив был. Хотя писать – это полдела. Даже меньше. И одна бы я не справилась, конечно. Так и Алексей Егорыч это понимал, потому и сделал нас с Яном Яновичем совладельцами. Вот у Яна Яновича, Царствие ему Небесное, я и училась, как со всеми газетными делами управляться. А теперь мы с Петром Яновичем, сыном его, на хозяйстве. А хозяйство…ну, сами видите!
Елизавета Тихоновна, точно вспомнив, с улыбкой посмотрела на свои черно-серые ладони.
- Всякое бывало, - повторила она. - И за репортёра, и за редактора, и за верстальщика, а в девятьсот пятом за крамольную статью даже в кутузке сидела! По стопам Алексей Егорыча шла, можно сказать! Он бы гордился!
   
- Наверняка, - прозвучал над Васькиным плечом голос Егора Александровича. Но звучал он жутко. Так, словно бы учитель выпил одним махом ведро ледяной воды и встала она у него комом в горле, не давая дышать.
Васька, повернувшись, с тревогой глянул ему в лицо. Выглядел учитель вроде бы, как обычно, вот только взгляд был…нехороший. Неправильный. Может оттого, что смотрел он куда-то в пустоту меж берёзок и покосившихся крестов.
Ну, точнее, это для Васьки там была пустота. А вот Егор Саныч – Василий бы сейчас проставил голову против медного пятака! – видел что-то. Или кого-то. И кажется, от этого ему было больно. И тут, неожиданно для самого себя, Васька молча и смачно обругал зловредных призраков, непотребными словами пожелав им убираться туда, откуда они явились!
Егор Саныч вздрогнул, словно бы приходя в себя. Васька поспешно отвёл глаза, сделав вид, что ничего не заметил. Ну, задумался человек, с кем не бывает!
Только бы дамочка не начала болтать! Ведь наверняка заметила. И наверняка ведь поняла, глазастая. Журналистка! Ну, точно – вон, глаза как плошки стали и рот уже открылся. Сейчас ляпнет что-нибудь.
- Вы нас простите, Елизавета Тихоновна, - голос Егора Александровича звучал совершенно обычно, вроде бы даже весело. – Пойдём мы, пора уже. И так я Василия после уроков задержал.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Васька молча шёл рядом с учителем. Пытался думать…ну хоть о чём-нибудь! О том, что мамка будет ворчать, что не пришел к обеду. О географии, которую – слово дадено! - теперь всенепременно надо выучить, чтобы все это население Северных и прочих губерний от зубов отлетало. О героическом сыщике, который, как оказалось, был даже большим героем, чем потом понавыдумывал про него смешной толстяк Ребушинский. О барышне-красавице, которая тоже была, и тоже помогала людям - и однажды не дождалась своего сыщика из последнего боя…
Интересно, кто из них приходил к Егору Санычу там, на кладбище? А может, вообще кто-то посторонний – кладбище жеж. Но, что приходил – это точно. Вот, не к ночи будь помянуты! А скажи кому из парней, что с Рыжим Егором на кладбище ходил… Нет, этого он точно никому не скажет. Что они поймут? Что есть у Егора Саныча дар, да только лучше бы не было? Что боятся нужно не учителя – а за учителя?
Решено: никому ничего он не скажет! Сидел в школе, зубрил географию. А больше ничего не было.
А завтра нужно за книжкой зайти. Лишь бы не забыла. Чудная она всё-таки, эта Елизавета Тихоновна! Но хорошая. Интересно, расспросить её про настоящих сыщика и медиума – расскажет?
И, кстати - у неё и впрямь есть накладная борода?

+9

4

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/64761.png
Лизавета Тихоновна тоже шла к себе домой – привычным путём, по Царицынской до конца, дальше на Церковную. По пути заглянула в лавку, набрала в корзинку понемножку разной снеди: дома, в буфете, если что и оставалось, то к сегодняшнему дню наверняка скисло. Поскольку случалось подобное далеко уже не впервые: очередной раз поразмышляла, что будь она мужчиной, давно бы забросила кухню, столовалась бы по трактирам, как прочие бобыли. Но увы, это еще дожить надо до того времени, когда одинокой даме, пусть даже и немолодой вдове, будет сие прилично. Придётся и дальше мышей разводить.
Вот где в жизни справедливость - из Заведения любая девица могла запросто пойти в трактир, хоть на Речной, хоть на Ярмарочной. Хочешь – клиентов ищи, хочешь – кофе пей. Никому и дела не было. А теперь клиенты без надобности, так и кофе не попьёшь. Тащись, честная вдова Лизавета, домой, разжигай керосинку, сама кофе вари, сама чашки мой… Статью написать об этом, что ли? Или опять под «покушение на нравственность» попадешь? Петра Яновича тоже надо пожалеть. Пишет то она, а от обвинений отбиваться приходится совладельцу.
Лизавета Тихоновна вздохнула и отправила пламенную статью «О женском трактирном равноправии» в дальний уголок сознания. Пусть полежит. А она подумает о другом. Теперь можно. Отсюда до Никольского переулка рукой подать, ноги сами донесут.
   
Вихрастый Васька со своим учителем ушли почти сразу, и это было хорошо. Ей хотелось остаться одной. Пока они разговаривали, Лиза все силы приложила, чтобы быть той Елизаветой Тихоновной из «Затонского Телеграфа», какую знал город. Которую из каталажки - и то поскорее выгнали, когда Пушкина принялась декламировать: «Темницы рухнут и свобода нас встретит радостно у входа!». Новый полицмейстер, которому в каждой букве крамола мерещилась, наверняка не выпустил бы, а вот следователь, Валентин Петрович – запросто. Клетку открыл, а сам смеётся: «Скройтесь с глаз, мадам, не развращайте мне преступный элемент!».
Вот странное дело: Валентин Петрович, его ведь в девяносто втором на замену Мухину прислали. И плохого вроде за ним не знали; ну тут с Мухиным, чтобы ему пусто было, вообще сравниться трудно. И всё равно - почти двадцать лет человек сыскным отделением командует, а сказать про него особо и нечего. Яков Платоныч, Царствие ему Небесное, всего полтора года в Затонске прожил, но светил звездой. А этот тлеет себе потихоньку, точно уголёк в печи – долго, а тускло.
   
Сегодня на кладбище она пыталась быть как раз такой, какой была пять лет назад, когда под одобрительные смешки соседей по кутузке, гордой павой из неё выплыла. Лизаветой Тихоновной, которой море по колено и сам чёрт не брат. Постаралась ничем не показать своим собеседникам, сколько всего в ней всколыхнула книжка в такой знакомой пёстрой обложке, которую серьёзный не по годам Василий Степаныч бережно спрятал за пазуху.
По странному совпадению, неудачный этот экземпляр обрывался аккурат на том месте, где закончил его сам автор «Героического сыщика». Оттого Лиза и молчала долго, когда спросил её учитель Фомин, осталась ли у неё законченная книжка. Осталась, а как же. В голове, намертво. Алексей Егорыч захворал внезапно, рука стала плохо слушаться, и конец, где под диктовку автора, а где и своими силами, дописывала сама Лиза. Как раз с того самого места, на котором странно и горестно закончились для Васьки приключения Героического Сыщика.
- Вы не успеете, господин фон Штофф! – воззвал несчастный Гектор Гордеевич, тем самым выразив общее печальное мнение, что висело в звенящем от горя воздухе. – Ведь у вас нет крыльев!
   Господин Сундуков всё же не смог сдержать слезы, которая выскользнула из его чистого голубого глаза и хрустальной искрой застыла на кончике его юных, но мужественных усов.
   - Что вы сказали? – его доблестный начальник медленно поднял голову. До того он страшным усилием железной воли заставлял свой непревзойдённый ум искать выход из открывшейся перед ним кошмарной перспективы, но всё было тщетно, и вдруг… Ослепительный свет неожиданного решения озарил великого сыщика, вырвавшись из глаз волной сияющей надежды.
   - У меня будут крылья! – воскликнул Якоб фон Штофф. Он мгновенно развернулся, в два шага пересёк пустынную площадь, и из заполнявшей её толпы выдернул обладателя той самой пары глаз, что внимательнее всех наблюдали за ним. - Господин Татсель! Где ваш чудесный летающий аппарат?

- О, господин сыщик! – прохрипел несколько перепуганный изобретатель, тщетно стремясь отцепить стальные пальцы от своих старческих рёбер. – Мой великолепный свинтокрыл, моя прекрасная "Немезида" и я, мы в вашем полном распоряжении, до последнего пёрышка – но без Абсолютного Топлива она не полетит!
   Великий сыщик молча сделал шаг назад и положил руку на Большую Бомбу, что украшала собой повозку Пьетро Джованни. Сам итальянский спирит, еще не успевший покинуть тело графа Рыгайлова, стоял рядом и слушал их с неослабным вниманием в загоревшихся воодушевлением глазах.
   - Вот ваше Абсолютное Топливо! – пылко воскликнул героический сыщик. – Хитроумные негодяи залили его в свою адскую бомбу, намереваясь превратить в дьявольское орудие смерти и разрушения! Но клянусь всеми шестью крылами Господа Нашего – мы сможем обратить реку времени вспять и заново поставить ваше мудрое изобретение на службу закону и порядку!

Квартира встретила вдову литератора промозглой стылостью. На улице и то теплее. Надо договориться с Петровной, что приходит убираться, чтобы в отсутствие хозяйки топила уже, хоть через два дня на третий. Не лето! Лиза поставила на кухонный стол корзинку с покупками и кинулась в спальню, к печке.
Печка-голландка, долго стоявшая без дела, разгораться не хотела, дым с куда большей охотой шёл в комнату, чем в трубу. Лизавета Тихоновна ожесточенно воевала с поддувалом, когда позади неё кто-то заорал громко и злобно. Лиза чуть кочергу не уронила от неожиданности.
- Сама шалава! – огрызнулась она, не оборачиваясь, торопливо выгребая золу из поддувала. – На себя погляди. Только и шлындраешь где-то с котами беспородными. А я делом занята была.
Тяга наконец-то появилась, огонь загудел, разгораясь. Большая темно-рыжая кошка, бесшумно проскользнув мимо Лизаветы Тихоновны, презрительно сощурилась на огонь, потом перевела взгляд на хозяйку и снова недовольно мяукнула, но уже потише.
- Вы, Маман, мне мораль не читайте, - буркнула та, закрывая печку. – А то, вон, веником.
   
В нежном котячестве рыжую заразу, как и тысячи других таких же, звали Муркой. Пока однажды не поймала Лизавета Тихоновна на себе пристальный взгляд жёлтых глаз на узкой змеиной мордочке – холодный, злой, такой знакомый, что аж страшно стало. И ничем не примечательная Мурка в тот же миг стала Маман, Аглаей Львовной. Выливалось это для неё, в зависимости от переменчивого хозяйкиного настроения, то в нагоняй веником на пустом месте, то в лишнюю плошку сметаны… Аглая Львовна ко всему привыкла, воспринимала подобные жизненные повороты философски и мнение своё по их поводу выражала редко. Разве что сегодня – но надо же было высказать всё, что думает она о запропавшей на три дня хозяйке!
От печки приятно тянуло теплом, и Лиза почувствовала, как заново накатывает на неё усталость. Собиралась ведь еще ранним утром пойти домой, выспаться нормально, а заснула прямо на диванчике в редакции. И Петр Янович будить не стал, еще и пальтишком своим прикрыл, добрая душа… Лиза тряхнула головой – не хватало еще прямо на полу у печки заснуть, точно барбос какой! – и поднялась на ноги.
- Пойдём, Аглая Львовна, посмотрим, что у нас там мыши нахозяйничали!
   
Несмотря на преклонные годы, Аглая Львовна своё дело знала – никаких следов серых и хвостатых гостей в буфете не наблюдалось. Молоко скисло, конечно, потому досталось утробно урчащей Маман. Баранками убить можно. Это ж сколько они тут валяются? Да и бог с ними. Лиза сновала по кухне, собирая себе немудрённый не то обед, не то ужин, руки привычно что-то делали, а мысли снова гуляли далеко-далеко.
   
Лизавета Тихоновна сразу поняла, что сегодняшняя странная встреча послана ей свыше. Потому как не бывает таких случайностей – прийти на могилу мужа в годовщину смерти и встретить там на весь Затонск известного духовидца. А то она не знает, кто он такой! Правда, ей всегда представлялась фигура более значительная, внешне навроде того заезжего гипнотизёра, что гастролировал в Затонске пару лет назад. «Известный гипнотизёр и медиум Гавриил Орлов», во как! Тоже рыжий, с невероятной величины усами, пронзительным взглядом и загробным голосом.
Медиумами Затонск не удивишь, но народ пошёл смотреть, и она тоже полюбопытствовала. Жулик и шарлатан оказался, конечно. Следующей же ночью, сунув двугривенный сторожу, которого знала еще в годы бурной молодости, прокралась Лизавета Тихоновна в гостиничную кладовку, где заезжая знаменитость хранила свой спиритический инвентарь, и тщательно всё изучила. Еще через пару дней весь город с интересом читал «Затонский Телеграф», статью «Зловещие тайны месмеризма», скромно подписанную «Е.Ж.» и разъясняющую всем желающим, как вызывать дух Наполеона с помощью калильной лампы и вороха старых тряпок.
Не так уж сильна была Лизавета Тихоновна в мошенническом спиритизме, кое-что, понятное дело, выдумала, но гипнотизёр претензий предъявлять не стал. Исчез в единый миг, точно один из его фальшивых духов. А ей ведь просто обидно стало: то ли за настоящую барышню Миронову, то ли за выдуманную барышню Морозову. Егор Александрович тогда, признаться, в голову не пришёл.
   
Так что представляла она его совсем по-другому. Даже не сразу и поверилось, что средних лет господин в потёртом мундире, с пуговиц которого давно слезла позолота, не примечательный ничем, кроме своих веснушек - Рыжий Егор Фомин из Слободки. Но стоило в глаза взглянуть… Учитель Фомин и барышня Миронова были вовсе разными людьми, но что было едино и непреложно – не было ни в том, ни в другой ни капли лжи.
Наслышана, да-с… И про то, что дар он свой получил еще в юности, от Анны Викторовны Мироновой, которая опекала не вполне нормального парнишку – тоже. Но это уже были враки, разумеется. Ведь Анна Викторовна, Храни её Господь, вовсе даже жива, хотя болтали разное, особенно в первые годы после её исчезновения. Хотя… То, что жива-здорова – это одно, а вот может ли она по-прежнему говорить с мёртвыми? Хм, вот этого никто не скажет. А что, если дар этот не к человеку привязан, а вовсе даже к месту? Затонский? Анна Викторовна уехала, а дар остался и нашёл себе другого хозяина! Правда, рыжий долговязый мужик, конопатый, точно неумело крашенное пасхальное яйцо, на духовидца походил меньше всего, но тонким мирам, им виднее.
   
Лиза не была бы ведущим, пусть и пишущим под псевдонимом, журналистом «Затонского Телеграфа», если бы её на миг не захватила собственная Грандиозная Идея. Она даже приостановилась, восхищенно разглядывая возникший у неё в голове заголовок статьи. «Проклятие затонских духовидцев: кто следующий встанет у врат в Неизведанное?».
Полюбовалась - и со вздохом прогнала соблазнительное видение прочь. Всякое бывало, как сказала она на кладбище учителю Фомину, и святой она не была, но одно точно: и на Страшном Суде никто не осмелится про неё, Елизавету Жолдину, сказать, будто она зря чьё-то имя в газете полоскала. Алексей Егорыч вот этим бывало грешил, да.  Да и то до поры.
Помнится, однажды показал он ей гранки статьи про затонских пьяниц, и написана была та статья в прежней его манере. В трактире его тогда обидели, что ли? Лихо было написано, да вроде бы и ничего совсем уж скарбезного там не было…только грязно. И её словно бы грязью этой обдало. Встало перед глазами Заведение, и пьяные клиенты, и руки их несытые, и карманы, которые она лихо обчищала. Подкатил к горлу вкус дурного вина, дешевого и крепкого – терпеть его Лиза не могла, а напивалась тогда чуть ли не каждый день, чтобы лишний раз не думать, не вспоминать.
   Вот зачем было ковыряться в этих помоях Алексею Егоровичу? Да, Лиза помнила, что в былые годы он только подобные статейки и кропал. Но пусть не сразу осознал он, что бог дал ему талант, но ведь осознал же? И теперь дарил и её, и весь Затонск чудесными сказками про хороших людей, за что был любим и уважаем. И зачем в эту зловонную лужу по новой залезать?
   Так она ему тогда и сказала. Нахальство с её стороны было немыслимое, конечно. Ну её ли дело? Но Алексей Егорыч, хоть сперва и опешил, не рассердился. Смотрел, точно в первый раз увидел – а потом кинулся ручки целовать и называть Музой. Над статьёй они тогда долго сидели вдвоём, но переписали: написали про пьянство, про то, как губит оно и людей, и целые семьи. И хорошо получилось, людям понравилось. Не обидело, но за живое задело; даже две губернские газеты впоследствии перепечатали. А Алексей Егорыч тогда в первый раз сделал ей предложение.

Она отказала, конечно. Алексей Егорыч, тёртый калач, тридцать с лишним лет журналист, битый жизнью по всем местам, иной раз вёл себя, ну точно гимназист лопоухий. Словно не понимал, что брак с такой как она – это пятно на репутации, почище, чем от дёгтя. Ввек не отмоешься. Даже «творческой личности» не простят.
   Но он тоже упертый был. Начал на жалость давить: боюсь мол, что бросите вы меня, Лизонька, вся из себя молодая, свободная и красивая, уйдёте к какому златовласому поэту! Ночами не сплю! Пожалейте немощного старика, составьте последнее счастье! И смех, и грех! Уговорил, конечно. Правда, она условие поставила: чтобы ни слова, не единой душе! Венчались тишком, в Твери, прямо как парочка конспираторов. И никто об этом так и не узнал, до самого конца.

Шуму тогда много было, а более всего шумела какая-то дальняя Алексея Егоровича родня, которую отродясь никто в Затонске не видел, но которая на наследство писателя слетелась, точно стая навозных мух. Лиза тогда о себе таких слов наслушалась, которых и в Заведении-то никогда слышать не доводилось.
   Хотя одна живая душа, как оказалось, всё-таки знала правду про них с Алексеем Егоровичем, но, будучи адвокатом, молчала много лет. Виктор Иванович Миронов первый подошёл к Лизавете Тихоновне, предложил помощь свою и поддержку. Подтвердил прилюдно подлинность всех документов и завещания, которое сам в своё время заверял, взял на себя все переговоры с претендентами. Что он им сказал – бог весть, но, поболтавшись немного в городе, исчезли прочие наследники, как дым, ни в ком не найдя поддержки. Внезапно Затонск стеной встал за своего покойного писателя и его Музу.
   А Лизавета Тихоновна, отплакав своё в подушку, на девятый день неожиданно для самой себя села за мужнин письменный стол. Вытряхнула засохших мух из чернильницы, налила свежих чернил, очинила перо и принялась за статью – «На смерть творца».

Написано с тех пор было много и разного, но грань переходить себе Лизавета Тихоновна никогда не позволяла. И сейчас тоже. Да будь её догадка про затонских медиумов хоть тысячу раз правдой – ни Анна Викторовна, ни Егор Александрович подобной славы не заслужили. Егор Александрович в особенности. Анна Викторовна далеко; да и в давние годы ей, знатной барышне, слава духовидицы наверняка доставляла куда меньше хлопот. Так уж повелось, что у господ – свои причуды и простой люд в них никогда особо не лез. А учитель Фомин и сам из простых, и живёт среди народа. Наверняка в глаза со всем уважением, а за спиной крестятся потихоньку и нечистого поминают! Вот этого Лиза никогда не понимала. Паскудное дело, через плечо плевать вслед тому, к кому же сами за помощью идёте! То, что Егор-духовидец куда как многим своим талантом помог, про это она много слышала. А сегодня…
Завидев близ кладбищенских ворот долговязую фигуру в учительском мундире, размашисто шагавшую к выходу, она даже не удивилась. Она этой встречи ждала, она всё поняла сразу, еще там, на могиле Алексея Егоровича, едва увидев побледневшее лицо духовидца и глаза, устремившиеся в никуда. Двадцать лет назад она бы сразу и учинила ему допрос с пристрастием и с заламыванием рук, но жизнь всё-таки немного обтесала даже её порывистую натуру. Вихрастый Васька с тревогой глядел на Егора – понял ли он, что произошло? Но если и понял, то смолчал, явно не желая учителя конфузить, и она тоже прикусила язык. Распрощались, как ни в чём не бывало.
   Сейчас мальчишки с ним рядом уже не было – или отослал его учитель, или сам умчался по своим мальчишечьим делам, преисполненный радужных надежд на завтрашнюю встречу с Героическим Сыщиком. Господин Фомин, заслышав её торопливые шаги, оглянулся. Увидев сомнение в глазах духовидца, Лизавета Тихоновна не стала ждать, когда он с ним справится. Поймала его за рукав мундира, понуждая остановиться.
   - Егор Александрович! Кто это приходил? – спросила она громко и решительно. Благо ни единой живой души вокруг не было, а покойники неболтливы. - К вам или… ко мне?
   Слава Богу, Егор Александрович всё понял, не стал делать недоумённое лицо и спрашивать: «О чём это вы?»  Ответил просто:
   - К нам обоим, я думаю.
   Вздохнул глубоко и, глядя ей прямо в глаза, добавил:
   - Супруг ваш.
   Глядел он при этом обеспокоенно, точно боялся, что нервная дамочка, услышав про явившийся ему дух покойного мужа, начнёт падать в обморок или устраивать истерику. Лиза, разумеется, умела и то, и другое – но зачем бы ей? Ведь именно этого она и ждала, с того самого момента, как Егор ей представился, только виду не подавала. Не могла такая встреча быть случайной.
   Ждать-то ждала, но в глазах предательски расплылось. Лиза сердито моргнула, прогоняя непрошенную слезу и сглотнула комок в горле.
   - И что он сказал? – голос прозвучал всё так же требовательно, но сдавленно. Егор Александрович вдруг улыбнулся виновато.
   - Вы знаете, Елизавета Тихоновна, я и сам толком не понял. Ушедшие, они не всегда…выражаются определённо. У них что-то своё на уме. Он попросил… Елизавета Тихоновна, у вас ведь есть и все остальные книги господина Ребушинского? Дайте их моему Васе! Вместе с той, что вы ему пообещали.
   Лиза в смятении кивнула только. Книжки? Она ожидала совсем другого. Неужели для Алексея Егорыча это оказалось самым важным – там, за гранью, - чтобы вихрастый Васька перечитал все их старые книги про приключения сыщика и медиума? Мироздание, чтоб его! Лизавета Тихоновна никогда не была сильна в спиритизме, но кое-что в своё время прочитала и уяснила, что у духов – своя логика. Но всё равно было обидно. Дался вам этот Васька, Алексей Егорыч! Как будто больше поговорить не о чем.

- Наверное, это было будущее – то, что я увидел, - произнёс тем временем Егор Александрович, точно чувствуя её замешательство и испытывая желание хоть что-то объяснить. – А может, и нет. Мне показалось, что это был Вася, ученик мой, только взрослый… И с револьвером! Пальба, беготня…
   - «Приключения героического сыщика»! – Лизе внезапно стало весело. Господин Фомин с облегчением улыбнулся в ответ.
   - Скорее всего, так оно и есть. Потому что там была и Анна Викторовна. Или Аврора Романовна?

Лиза тоже улыбнулась. Эх, господин литератор! Выходит, и на том свете вам покоя нет от «Сыщика и медиума». Но просьбу она исполнит, конечно! Какие вопросы, раз Алексею Егоровичу это зачем-то нужно. Мысль о том, что Егор-духовидец мог над ней подшутить она отмела сразу.
   - Я принесу книжки, Егор Александрович, вы не сомневайтесь, - сказала она твёрдо. – Так Алексею Егорычу и передайте! А… Больше он ничего вам не сказал?
   Последние слова вырвались сами по себе, и Лиза даже поразилась отстранённо, как жалобно прозвучал её голос. Егор Александрович помедлил. Потом вздохнул глубоко.
   - Просил сказать, что на чай с пирогами зайдёт. И чтобы вы ему почитали… Елизавета Тихоновна, с вами всё в порядке?

Плакать на людях Лиза не умела. Проливать горькие слёзы, рыдать в голос, театрально заламывая руки, завывая страшным голосом, биться в истериках – сколько угодно, были бы зрители; а вот плакать Лизавета Тихоновна предпочитала в одиночестве. Потому только отрицательно покачала головой – всё, мол, в порядке. Распрощалась, поскольку всё уже было сказано, и потом еще долго стояла на дорожке, ожидая, пока собеседник её минует кладбищенские ворота и окончательно скроется из виду.
Что-то тёплое коснулось лица, заставив Лизавету Тихоновну вздрогнуть и заморгать недоумённо. Вроде бы только что разговаривала она с рыжим духовидцем у кладбищенских ворот – и вот уже сидит за кухонным столом в своей квартире, уронив голову на руки. За окном смеркается, и кошка Аглая Львовна, вскочив на стол – совсем обнаглела! – трогает её лапкой за щеку.
Где сон, где явь? Нет, сегодняшняя встреча, она точно была. А сейчас, похоже, заново приснилась. Как напоминание. Обещала же она книжки для Василия Степаныча. На буфете очень кстати обнаружился шандал с одиноким огарком; засветив свечу, поскольку в доме было совсем уже темно, Лизавета Тихоновна, сопровождаемая рыжей Маман, побрела в кабинет покойного мужа.
   
В кабинете тоже весело потрескивала печка, что Лизавету Тихоновну немало озадачило. Не могла она припомнить, когда это успела она и вторую печку затопить, да и зачем ей было разжигать печку в кабинете? Впрочем, не помнила она также, и как чай на кухне пила, но кто-то же его выпил? И кулебяку съел, и бублики – в Маман бы всё это не влезло, так что кроме неё самой, Лизы, некому. Ох, совсем ты, тётка, с устатку головой плоха стала! Спать нужно лечь поскорее.
Книжки обнаружились на своем месте, за застеклённой дверцей шкафа, где они много лет мирно стояли. Сказки, выдумки – но Лиза твёрдо знала, был в них свет. Двадцать лет назад она сама его увидела и пошла за ним, и вышла из того мрака, из той преисподней, в которой, казалось, жизнь её и кончится. Как бы она сложилась, эта жизнь, не назови её Алексей Егорыч своей Музой? Этого Лизавета Тихоновна не знала. Но была уверена, что справилась бы. Сумела. Чем она хуже Авроры Романовны?
Дверь покосившейся сторожки, стоящей на краю одного из бескрайних М-ских болот, вздрогнула и затрещала под громкими и торопливыми шагами, заставив Аврору Романовну с омерзением отпрянуть к стенке. За несколько дней своего плена она уже выучила эти шаги и знала, кому они принадлежат. Но на лице отважной дочери графа Морозова не было ни капли эссенции страха.
Первые дни храбрая девушка отчаянно пыталась пробиться сквозь стены своего утлого узилища, подобно птичке, мечтающей перегрызть прутья хлипкой клетки и вырваться на свободу. Попытки эти оказались тщетны, но это не сломило мятежный дух спиритки. Даже потеряв несколько своих прекрасных каштановых локонов, Аврора Романовна не потеряла ни мужества, ни отваги, ни веры. И когда гнусный предводитель злодеев возник на пороге её темницы с огромным и страшным револьвером в руке, она смело встретила его взгляд.
В глазах бандитского главаря чёрными омутами стояло лютое бешенство и безумие упившегося крови волка, и эти глаза лучше всего иного сказали отважной девушке, что его преступные планы провалились в прах. Прекрасная Аврора знала, что будет ценой её освобождения – в своё время злодей, уверенный в своей победе и безнаказанности поведал ей об этом в самых мерзких подробностях, - на еще лучше она знала своего несгибаемого сыщика!
   - Ну что же, очаровательная Аврора, - прохрипел негодяй с выпученным от злости лицом. – Ваш сыщик сделал свой выбор. Теперь его можете сделать и вы. Как вы предпочитаете умереть, госпожа Морозова? Медленно, как улитка - или быстро, как падающая звезда? А, впрочем, нет, я не заставлю вас выбирать! К сожалению, у меня нет времени на то, чтобы разрезать вас на множество маленьких, но по-прежнему прекрасных графских дочерей, как я обещал когда-то вашему жениху, потому я просто утоплю вас в болоте! Надеюсь, невероятные таланты вашего сыщика помогут ему рано или поздно отыскать ваш хладный труп! Идите!

Жестокий негодяй и его бесстрашная пленница вышли из покосившейся сторожки. Чуть в стороне, на единственной сухой лужайке мрачнели две черные фигуры, ведущие уздцы коней - последние из оставшихся на свободе подручных страшного главаря.
   - Я окажу вам последнюю любезность, прекрасная Аврора, - прорычал преступный гений, ощетинившись зубами. – Обычно я сам кидаю своих врагов в чёрную топь, находя в том несоизмеримую усладу и наслаждение, но вы, так и быть, можете прыгнуть туда собственноручно!

Грустно усмехнувшись воспоминаниям, Лиза принялась вытаскивать малость запылившиеся пёстрые книжки, складывая стопкой. Вдруг Аглая Львовна, что спокойно намывала себе живот, сидя под стулом, бросила это мирное занятие и рыжим комком прижалась к полу, неподвижно уставившись в одну точку. Лиза замерла с книжками в руках.
- Мышь? – шёпотом спросила она. Кошка не ответила, разумеется. Переминалась с лапы на лапу, дыбила короткую шёрстку, устремив нехороший взгляд куда-то за спину хозяйки. Лиза, помедлив, аккуратно положила книжки на стол, рядом с прочими, вздохнула глубоко – и резко обернулась.
Никого там не было, разумеется. Хотя да – наверняка в вечерней темноте комнаты, которую не в силах были уже разогнать отблески печного огня, - наверняка там пробежала мышь. И именно она, убегая в тёмный угол, подальше от кошки и человека, зацепила старое кресло-качалку, заставив его прийти в движение. Да, конечно… Мышь, крыса, да какая разница… ну а кто еще??!
Пустое кресло покачивалось, поскрипывало тихонько, словно вернувшись в те годы, когда сиживал в нём прежний его хозяин, а Лиза лишь смотрела молча. В глазах защипало, горячим обручем перехватило горло.
- Алексей Егорыч…
   
Здравый смысл подсказывал, что всё это ерунда.  Что это дают о себе знать усталость прошедших дней и странности дня сегодняшнего. И самым правильным сейчас будет отвернуться, еще раз недобрым словом помянув нахальных мышей. Наподдать веником рыжей стерве, вздумавшей пугать хозяйку. Собрать книжки и выйти, закрыв дверь на ключ. И поскорее лечь спать, начисто вычеркнув из памяти встречу на кладбище и рыжего Егора-духовидца, да и вообще всё, сказанное этим малахольным. Спать лечь. И хлорал принять. Для верности.
Здравый смысл никогда не был сильной стороной Лизаветы Тихоновны. А сегодня и подавно. Ей была обещана встреча – и вот, пожалуйста, всё сбылось. Комок в горле потихоньку уходил. Было и радостно, и грустно… Страшно не было. Мелькнула только мысль о том, что не увидит она, как увидели бы Анна Викторовна или учитель Фомин, а жаль… А, впрочем, какая разница?
   
- Припозднились вы, Алексей Егорыч, – женщина взяла спички и принялась разжигать большую керосиновую лампу. Руки поначалу отчего-то не слушались, но это быстро прошло. И голос не дрожал.
- Егор Александрович сказал, на чай с пирогами придёте. Так уже и чай остыл, и пироги мы с Аглаей Львовной приговорили. Да немного вы и потеряли, признаться. Пироги нынче не те. Моим не чета.  Вы то до моих пирогов были большой охотник, я все помню! Только не до них мне теперь, а всё благодаря опять же вам! – Лизавета Тихоновна повернулась и обвинительно уставила палец в сторону пустого кресла. – Кто мне «Телеграф», чтоб его разорвало, на шею повесил? Скоро и вовсе в редакцию перееду, да там, наверное, и помру. Ох, берегитесь, господин журналист, вот доберусь я до вас тогда!
   
Лампа уже разгорелась, ярко осветив и комнату, и злополучное кресло-качалку, пустое конечно. Увидь кто сейчас госпожу Жолдину - животы бы со смеху надорвали. Решили бы, что рехнулась редакторша окончательно. Хорошо, что никто не увидит. А Маман неболтлива. И никому не расскажет о том, как хозяйка, одновременно плача и смеясь, с улыбкой, которую иначе, как безумной, не назовёшь, разговаривает с пустым креслом. И как оно согласно поскрипывает в ответ…
Глубоко вздохнув, Лизавета Тихоновна вернулась обратно к столу, перебрала отложенные книжки. Вот. Горбоносый красавец с обложки строго глянул на Лизавету Тихоновну и она, не удержавшись, легонько щёлкнула его по носу и опустилась на стул, медленно перелистывая страницы. Тогда она еще не знала, что скоро станет ей вовсе не до героического сыщика и его приключений. Что эта вот книжка будет – последней…
- Дочитаем, Алексей Егорович?
Свинтокрыл в последнем судорожном усилии перепорхнул высокие макушки ветвистых деревьев и принялся тяжело и неотвратимо падать вниз. Зоркие глаза Якоба фон Штоффа уже разглядели всё, происходящее на краю топей и сделали единственно правильный выбор – сыщик блистающим соколом вылетел из чудесного аппарата, и точно свирепый орёл устремился на голову своего врага.
    Бесстрашная Аврора Романовна, чьё сердце судорожно и радостно билось где-то в области горла, восторженными глазами наблюдала, как низкий негодяй стремительно улетает прочь, запущенный в свой последний полёт железной рукой героического сыщика. И вот уже трясина, столь же черная и коварная, как душа преступного главаря, приняла в себя его свирепое тело и немедленно поглотила его с жадным чавканьем.
    Якоб фон Штофф на негнущихся ногах преодолел два невероятно длинных шага, что отделяли его от прекрасной спиритки и упал перед ней на колени прямо в болото. Где-то далеко за его спиной господин Татсель и граф Рыгайлов уже пытались вытащить свинтокрыл из воды и тины, и ругались всеми европейскими языками, распугивая краснеющих жаб.

Тоненькие пальцы коснулись его взлохмаченных волос, отчего сердце благородного Якоба фон Штоффа, подобно загнанному зверю, тоскливо заметалось в грудной клетке. Из последних сил мужественный сыщик поднял глаза и поймал устремленный на него синеокий взгляд любви и веры.
   - Я знала, - прерывающимся от волнения чувств голосом проговорила прекрасная спиритка. – С того самого ужасного момента, как эти преступные негодяи похитили меня и сказали, что будет ценой моего освобождения… Я знала, что вы выберете долг. Иначе бы вы не были моим героическим сыщиком. Поэтому перестаньте биться головой о болото и… господин фон Штофф… Якоб… Когда вы хотите назначить день нашей свадьбы?

- Помните, Алексей Егорович? – Лизавета Тихоновна, улыбаясь опустила книжку. –  Дальше ведь я писала. Вы мне сами разрешили. А я подумала – и откуда у нас этот изобретатель вылез со своим летучим кораблём? Нет, откуда, это понятно: это мы с вами господина Жюля Верна начитались. А в Затонске… то есть, в городе N он откуда взялся? Помните, что я тогда насочиняла, Алексей Егорович?
Сверкающая улыбка неустрашимого сыщика показала всему миру, что в этот момент она покинула сей мир и отправилась на небеса от счастья. Губы сыщика и медиума уже тянулись друг к другу, влекомые магнитом самой возвышенной любви, когда за спиной Якоба фон Штоффа раздалось возмущённое каркание:
   - Нет! Нет, нет и нет!
   Доблестный сыщик и прекрасная спиритка изумлённо воззрились на господина Татселя. Изобретатель же, выбравшись из промозглых объятий болота, стряхнул клюкву с ушей и воздвигся перед ними с видом самым решительным и непреклонным.

- Сударыня! – обратился он к удивлённой Авроре Романовне. – Я безмерно рад, что, вопреки всем коварным замыслам наихудшего из негодяев, вы остались целы и невредимы! Я, как и все присутствующие, восхищаюсь вашей несравненной красотой и вашими невероятными душевными качествами! Но, при всём моём уважении, они не делают вас достойной партией для господина, которого вы знаете под именем Якоб фон Штофф, но который в действительности носит имя столь высокое и славное, что было бы вопиющим нарушением всех традиций провозглашать его посреди этого грязного болота!
   Повернувшись к доселе молчащему великому сыщику, и вытянувшись оскорблённым лицом, господин Татсель воскликнул:
   - Да, я вас узнал, но вы меня нет! Я Отто-Бруно цу Татсельвюрмц, гоф-шпрехт-штралмейстер двора его величества короля Басконии и сопредельных земель, сапоги которого упираются во Вселенную! И если бы вы знали, Ваша Светлость, каких неисчислимых трудностей и немыслимых мытарств стоило мне вас разыскать! Уже долгие годы ваша родная Баскония отрезана от прочего населённого мира в результате многочисленных оползней, извержений, обвалов, наводнений и землетрясений. Это не считая разногласий с ближними и дальними соседями, с которыми мы никак не можем прийти к согласию по поводу того, чьи сапоги упираются во Вселенную сильнее! Оттого, когда мой долг повлёк меня на ваши поиски, я не смог сделать этого, как подобает истинному гоф-шпрехт-штралмейстеру: отправиться в путь на кавалькаде отборных скакунов с хоругвями и герольдами! У меня не было иного выхода, как изобрести этот богопротивный аппарат, и подобно балаганному фокуснику перепархивать на нём от державы к державе, на радость праздному народонаселению оных держав! Но когда я всё-таки вас нашёл, еще труднее мне оказалось признать в вас истинного потомка тех голубых кровей, которым я служу!

- О! – только и сказала прекрасная спиритка, переводя глаза с одного на другого. Ей были явственно видны лёгкие подрагивания непоколебимого каблука героического сыщика, которые выражали неистовое желание владельца оного проковырять в земной тверди дыру и провалиться туда.
   - Так этот…Тот дух, который так жаждал нас разлучить. Полагаю, это был ваш дедушка? – наконец спросила она. Великий сыщик скрипнул зубами, точно столетний дуб в бурю.
   - Если судить по его мерзкому характеру, фройляйн – скорее, прадедушка…
   - Вот! – торжествующе воздел внимательно прислушивающийся палец господин Татсельвюрмц. – Даже дух вашего августейшего предка предостерегает вас…
   - Уже не предостерегает, - холодно перебил героический сыщик. – Благодаря бесценной помощи сеньора Джованни, он отправился туда, где, я полагаю, и надлежит пребывать подобным предостерегателям!

Великий сыщик пристально посмотрел на господина Татсельвюрмца, всей ужасающей силой своих стальных глаз предлагая тому отправиться вслед за назойливым духом прадедушки, но тот продолжал вещать:
   - Сотни прославленных поколений, чью память я храню, глазницами своих благородных черепов с ужасом взирают на то, как их плоть и кровь ловит жуликов среди дремучих лесов и тёмных подворотен N-ской губернии! И ухаживает за простой графской дочерью! Как это всё сочетается с тем неподъемным и всеобъемлющим родословным древом, могучая крона которого уходит ветвистыми корнями во тьму веков? Вы должны простить мне, Ваша Светлость, что я не сразу решился узнать Вашу Светлость! Но я всё-таки её узнал! И теперь я призываю Вас вспомнить, кем и для чего Вы рождены на свет и вернуться туда, где Вас ждёт народ Басконии и принцесса Амалия Цецилия Менингинда дер Кномпфель цум Моргенштерн!

- О! – снова вымолвила Аврора Романовна и, сверкнув своими бесподобно синими очами, попыталась выдернуть свою ладонь из могучей длани великого сыщика.
   - Э-э… - произнёс великий сыщик, делая вид, что не замечает отчаянных попыток своей возлюбленной обрести свободу. Благородное лицо доблестного Якоба фон Штоффа оставалось бесстрастным, и лишь мысли метались в светлых глазах, подобно молниям.

- Вы не ошибаетесь, господин гоф-шпрехт-штралмейстер? – спросил он наконец тем вкрадчивым тоном, который приводил в шок и трепет всех мелких и крупных преступников N-ской губернии. – Кунигунда Мордалия цум… Словом, в те давние годы, когда я покинул свои родные края, означенная дама была женой старшего брата того, с кем вы меня спутали!
   - О да, Ваша Светлость! – печально вздохнул господин Татсельвюрмц. – Принцесса Амалия Цецилия действительно была женой Вашего старшего брата. После же его безвременной кончины она стала женой Вашего второго брата, а потом – женой третьего, четвёртого и всех последующих, ну а теперь её безупречная рука дожидается Вас и только Вас!
   - О! – в третий раз произнесла Аврора Романовна, но вырываться перестала. Судя по выражению глаз, её крайне заинтересовали особенности басконских браков.

Брови великого сыщика взлетели столь высоко, что, похоже, не могли вернуться назад.
   - Какая грустная история, - произнёс он наконец, совладав как с голосом, так и с бровями. – Признаться, как сыщика, меня мучает определённое любопытство относительно судьбы всех шести ныне покойных супругов означенной дамы.
   Господин Татсельвюрмц снова вздохнул.
   - Ваш старший брат, неосторожно поскользнувшись на покрытых пылью веков камнях Вашего фамильного замка, упал на шпильку, оброненную своей августейшей супругой, и та проткнула его насквозь! Ваш второй брат, а также третий и четвёртый один за другим отравились грибами во время супружеских обедов и ужинов. Ваш пятый брат не ел грибов, но увы - это его не спасло! Когда он, вместе со своей супругой, поднялся на вершину капонира кронверка самой высокой башни замка, дабы приветствовать восход солнца, у него закружилась голова и он свалился в крепостной ров. А Ваш шестой брат трагически погиб во время игры в шахматы – заснул и упал глазом на ферзя!
   - Моё непревзойденное сыщицкое чутьё подсказывает мне, что последнюю партию в шахматы он также играл со своей августейшей супругой, – проницательно заметил Якоб фон Штофф, задумчиво глядя на гоф-шпрехт-штралмейстера.

– Право, обычаи при дворе, которому вы столь верно и преданно служите, крайне поучительны и интересны. Оттого я не имею ни малейшего желания туда возвращаться… да и вообще, я там никогда не был! Уверяю вас, господин Татсельвюрмц, вы меня с кем-то спутали! Я всего лишь скромный сыщик Якоб фон Штофф, начальник N-ского сыскного отделения и собираюсь оставаться таковым ныне и присно и во веки-веков! Приносить свет во тьму беззакония – вот единственный долг, который я за собою признаю! Мне явно будут жать сапоги, коим предназначено попирать Вселенную! Кроме того, я не люблю грибов, покрытых пылью лестниц, страдаю высотобоязнью и мою единственную и несравненную невесту зовут Авророй Романовной Морозовой! И она не пользуется шпильками!
   Гоф-шпрехт-штралмейстер Отто-Бруно цу Татсельвюрмц стал одного цвета с болотом, из которого он недавно вылез.
   - Вообще-то пользуюсь, - скромно заметила прекрасная спиритка, чья рука уже давно перестала вырываться из железной ладони героического сыщика и чьи глаза одаривали его взором самым приветным. – Но, думаю, мы придем к консенсусу по данному вопросу. Зато я не играю в шахматы!

- Ох, Алексей Егорыч, ну надо же было так придумать! – Лизавета Тихоновна с трудом сдерживала смех.  – Гоф… Шпрехт… И принцесса Амалия Цецилия! Откуда только в голову пришло?
- Как вчера было… - по-прежнему улыбаясь, она покачала головой и перевернула страницу. – А дальше... Алексей Егорыч, а вы помните, что дальше было? Ох, ну вы как знаете, а по-моему, так рано еще Ваське про это читать! Нет, вы только послушайте:
Якоб фон Штофф и Аврора Романовна давно скрылись за углом полуразрушенной сторожки, но вечернее солнце, чьи косые лучи лениво пронзали редкий, но дремучий лес, выдало соратникам их местонахождение. Граф Рыгайлов и господин Татсельвюрмц сидели на крыле свинтокрыла, в покойном молчании потребляли вторую бутылку Абсолютного Топлива, и с умилением любовались тем, как на изумрудной зелени лужайки целуются тени Героического Сыщика и Прекрасного Медиума.
   - Сколько мужества, доблести и благородства, - вздохнул господин Татсельвюрмц, и потянулся за следующей бутылкой. – Он был бы прекрасным правителем!
   - Ах, оставьте! – поморщился его собеседник, бесцеремонно отбирая бутылку у гоф-шпрехт-штралмейстера. – Что ему ваша Баскония! Я там был, кстати. Madre di Dio! Население – разбойники! Сплошные разбойники! А основная статья экономики – кровная месть и заказные убийства! Нет, я слишком, слишком привязан к нашему героическому poliziotto, чтобы пожелать ему подобной судьбы. Вам нужна другая кандидатура. Кстати, этот вам не подойдёт?
   И с этими словами Пьетро Джованни, могучей дланью графа Рыгайлова ухватив собеседника за плечо, развернул его лицом в болото. Из трясины невдалеке торчала голова преступного главаря.

- Надо его либо окончательно утопить, либо вытащить. – задумчиво изрёк граф Рыгайлов, прикладываясь к бутылке. – А там можете забрать его с собой к заждавшейся Морганде. Думаю, он ей больше подойдет. Типичный capo bandito. Эй, Преступник Злой и Коварный, или как вас там? Не хотите стать правителем Басконии? А в придачу – рука принцессы Цестралии Гингемии дас Гутен Морген… тьфу! Господин Татсельвюрмц, а вы покажите ему портрет!
   Очевидно третья бутылка Абсолютного Топлива окончательно затуманила блистательный ум гоф-шпрехт-штралмейстера и его незыблемые принципы, потому что так он и сделал. При виде портрета, который господин Татсельвюрмц недрогнувшей рукой сунул ему под нос, коварный злодей побледнел, заметался и, выплюнув лягушку, с головой ушёл в чёрные недра трясины – теперь уже навсегда.

- И этот туда же, - вздохнул Отто-Бруно цу Татсельвюрмц, пряча портрет в карман и поворачиваясь обратно к лужайке. Некоторое время он молча наблюдал за по-прежнему обретавшимися средь зелёной травы тенями Сыщика и Медиума, после чего дрогнувшим голосом обратился к графу Рыгайлову:
   - Очевидно, в формулу моего Абсолютного Топлива вкралась некая досадная ошибка, которая теперь наифатальнейшим образом воздействует на мое обычно безупречное зрение… Ваше Сиятельство, или сеньор Джованни, не знаю, как правильно… Словом, вы видите то же, что и я?!
   - Ну… Я полагаю, сеньор, рассеянное призматическое преломление sole cadente в перисто-слоистых облаках способно создавать некую игру света и тени, - задумчиво заметил его собеседник. – Потом, бывает еще оптический обман зрения… А знаете, давайте смотреть в другую сторону!
   - Да, - снова вздохнул тяжело господин Татсельвюрмц, отворачиваясь. – Он был бы прекрасным правителем, но…
   Порывшись в кармане, гоф-шпрехт-штралмейстер вытащил портрет принцессы Амалии Цецилии Менингинды дер Кномпфель цум Моргенштерн, коротко взглянул на него, передернулся и поспешно перевёл взгляд на болото.
   - Но я его понимаю…

- Как вы думаете, Алексей Егорович, а Васька поймёт? Или мал еще?
Кресло поскрипывало, но теперь в этом не было никакой мистики, просто в кресле, внимательно слушая хозяйку, сидела рыжая Аглая Львовна, щурила жёлтые глаза. Лиза глубоко вздохнула и закрыла книжку.
- Я все сделаю, как вы сказали, Алексей Егорович. Книжки ему отдам. И пригляжу за ним. Может, из Василия Степаныча тоже выйдет героический сыщик.

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/72225.png
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/63726.jpg
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/35775.png 
     
Содержание                  Эпилог

+14

5

Автор, спасибо!
Пронзительная глава!
Очень понравился Васька, представитель нового поколения затонцев, для которого события двадцатилетней давности - нечто из области легенд и преданий.
Предполагаю, что с Василием Степановичем нам еще предстоит встретиться на страницах РЗВ, не зря ведь мироздание приоткрыло Рыжему Егору завесу над будущим  :)

Последнее совместное творение Алексея Егоровича и Лизаветы Тихоновны столь же нетленно, как и прошлые шедевры! Это уже тоже затонский эпос :)

+4

6

Ох, умеете же вы душу разбередить... И смех, и слезы. И тоска какая-то по городку этому, по героям, знакомым и любимым, по тем временам, когда все они были в гуще событий. Тоска оттого, что теперь это все лишь далёкие воспоминания для тех, кто ещё жив.

Отредактировано Musician (30.11.2017 06:00)

+4

7

Не боится Автор лопаты народной войны!)))) Свадьбу опять зажали!!!!

+4

8

Atenae написал(а):

Не боится Автор лопаты народной войны!)))) Свадьбу опять зажали!!!!

Счастье, что на Амалии цум Моргенштерн не женили  :D

+1

9

Ох, по ошибке нажался минус. Можно что-нибудь сделать!
Спасибо, автор! Каждая новая глава у Вас другая, не похожая на прежнюю, в каждой рассказывается своя история. Только эта история получилась немного грустной. И ещё грустно то того что это, похоже, последняя глава .
И, ах уж этот Ребушинский, как сумел закрутить интригу!

Отредактировано АленаК (30.11.2017 13:43)

+1

10

АленаК написал(а):

Ох, по ошибке нажался минус. Можно что-нибудь сделать!

Исправить нельзя, но ничего страшного 8-)

Спасибо, автор! Каждая новая глава у Вас другая, не похожая на прежнюю, в каждой рассказывается своя история. Только эта история получилась немного грустной. И ещё грустно то того что это, похоже, последняя глава.

Да, это последняя глава. Но будет еще и эпилог, эдакое "последнее приключение сыщика и медиума". Я постараюсь побыстрее.

+2

11

Елена Ан написал(а):

Предполагаю, что с Василием Степановичем нам еще предстоит встретиться на страницах РЗВ, не зря ведь мироздание приоткрыло Рыжему Егору завесу над будущим

А что, хотелось бы?  :playful:

+1

12

Atenae написал(а):

А что, хотелось бы?

Настолько, что уже плакат от Окон РОСТА для титульника присматриваю :) Или фото Затонска периода тех плакатов.

+1

13

Как и всегда, бесподобно пронзительная история, наполненная переплетением грусти и радости, тронула до глубины души. Обе истории. Гениальное творение Алексея Егорыча уже давно читается с не меньшим интересом не только к очаровательному стилю, но и к захватывающему смыслу повествования. Жаль только, что радость подходит к концу. Впрочем, приятно сознавать, что автор, упомянув чуть ли не всех полюбившихся нам героев второго плана, подарила им счастливую и интересную жизнь. Я за них за всех очень рада. Спасибо Вам за это, дорогой соавтор!

+5

14

Спасибо! Очень трогательно и про мальчика и про сыщика с его Авророй и про Штольмана с А.В., прямо плакать хочется. Жаль, что все когда нибуть кончается

+2

15

Елена Ан написал(а):

Настолько, что уже плакат от Окон РОСТА для титульника присматриваю  Или фото Затонска периода тех плакатов.

Присматривайте. Пригодится.  ^^

+1

16

Как здорово! Как хорошо! Просто душой отдохнула, какой хороший Васька, и Егор, и вообще - жизнь продолжается! А кто из нас в детстве не предпочитал Шерлока Холмса учебнику географии? Думаю, здесь нет таких. А Кровавый глаз! А Абсолютное топливо! Свинтокрыл - это же шедевр! а Маман - это прекрасное имя для кошки! Дорогое автор, многократное Вам мерси!

+2

17

Всеми фибрами организма, кои сотрясаются и замирают, издавая безмолвные рыдания восторга, потрясения и разнообразных гармоний, терций и меридианов - благодарю, Автор!

+1

18

Захотелось в ожидании проды вернуться к тому, с чего начиналась Васина история. Чудно, и смешно, и грустно...

Васька молча шёл рядом с учителем. Пытался думать […] о героическом сыщике, который, как оказалось, был даже большим героем, чем потом понавыдумывал про него смешной толстяк Ребушинский. О барышне-красавице, которая тоже была, и тоже помогала людям - и однажды не дождалась своего сыщика из последнего боя…

Читаю в который раз, и снова плакать хочется, хоть и знаю, что у них на самом деле все хорошо. И ностальгия накатывает... Но и смех тоже! Вот, к примеру:

- Молитва, сын мой, от любопытства – только молитва, - произнёс он лукаво и назидательно, оглаживая седую бороду. – А ежели молитва не помогает, так иди, раб божий Василий, в полицейские следователи, там твое любопытство будет в самый раз!

А с чего бы отцу Артемию взбрело в голову давать подобный совет? Не вспомнил ли он ещё одного такого "любопытного", приходившего расспрашивать в связи с делом Демиурга?))) Здорово увидеть мельком нашего старого знакомого Счетовода! Он, и Костя Синельников, и Ермолай - такие милые намёки на канонную историю, появляющиеся даже 20 лет спустя... Для внимательных читателей)))
И три года спустя:

Никому Васька не признавался, но иной судьбы, кроме сыщицкой, он себе не мыслил, а в полицию идти… От одной мысли об этом становилось тошно, да и брат Мишка числился в «неблагонадёжных», кто бы его взял в полицию? А ничего другого душа не хотела.

Эх, Васятка, Васятка! Может, и мечтаешь ты сейчас, что что-то изменится, и мироздание даст тебе шанс стать-таки сыщиком... Но ты и представить не можешь, какой подарок судьбы тебя ждёт! Знает Алексей Егорыч, но он подробностями не поделится))

...Пройдёт двенадцать лет, и на петроградской улице ты, сам сначала того не сознавая, столкнешься с ожившей сказкой своего детства, и обретёшь такого учителя, что лучше и не надобно! И расплачется радостно тётя Лиза, и Евграшин  остолбенеет, потрясенный (один из любимых моих эпизодов!), и всё встанет на свои места - как и должно быть...

Спасибо за потрясающего Ваську, за его судьбу и сбывшуюся мечту! Легенды иногда должны воплощаться в жизни, это придаёт ей особенный вкус!

+3

19

Нам, как читателям, конечно, легко судить со своих высот. Но и затонцам должно быть понятно, что Героический Сыщик жив - иначе откуда что ни год появляются новые истории о его приключениях? И Васька пусть верит, что однажды его встретит - может, в тихой слободке, а может, на городской улице. Такие, как Як Платоныч, не умирают.

+1

20

Robbing Good написал(а):

Нам, как читателям, конечно, легко судить со своих высот. Но и затонцам должно быть понятно, что Героический Сыщик жив - иначе откуда что ни год появляются новые истории о его приключениях? И Васька пусть верит, что однажды его встретит - может, в тихой слободке, а может, на городской улице. Такие, как Як Платоныч, не умирают.

Обязательно встретит. Для того и было написано Возвращение легенды.

+2

21

Robbing Good написал(а):

Нам, как читателям, конечно, легко судить со своих высот. Но и затонцам должно быть понятно, что Героический Сыщик жив - иначе откуда что ни год появляются новые истории о его приключениях?

Скорее наоборот. Сочинения Ребушинского явно поспособствовали тому, что Героический Сыщик из реально жившего человека превратился в персонажа затонских преданий. Наравне с призраком князя))

+2


Вы здесь » Перекресток миров » "Приключенiя героическаго сыщика" » 08 Глава восьмая. "Сыщикъ и медиумъ: последний полёт 'Немезиды'"