Перекресток миров

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Анна История любви » 25 Двадцать пятая новелла Благоразумный разбойник


25 Двадцать пятая новелла Благоразумный разбойник

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/41197.png
Двадцать пятая новелла
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/88538.png
Благоразумный разбойник
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/79295.png
Как и многое в моей жизни, эта история началась со сна. Редко у меня бывали обычные сны, но этот даже среди вещих стоял особняком. От того, наверное, и запомнился столь подробно. Но я не знала еще в тот момент, что события скоро затянут меня в новый водоворот трагедии, не дав даже прийти в себя после предыдущей. Я просто спала.

И видела сон. В том сне, как и наяву, была зима. Но этим единственным он напоминал реальность. Странные люди в странных одеждах делали странные вещи, кажется, молились странным богам. Какой-то заросший бородой мужчина тащил на плече тюк, из которого высовывались женские ноги, связанные в лодыжках. Нет, не тюк. Он поставил свою ношу и я увидела, что это женщина, вернее сказать, молодая девушка, вряд ли старше меня самой. У нее было перепуганное лицо, а одета была пленница так, как одевались на Руси давным-давно, о чем когда-то рассказывал на уроках мой учитель истории. Тут я поняла, что и мужчины одеты так, как одевались древние монголы.
Тот, кто принес девушку, встряхнул ее слегка, будто предъявляя атаману добычу, и тот кивнул, видимо, удовлетворенный. То, что это атаман, было понятно и по кумачовому кушаку, и по особо богатой одежде, но в первую очередь по властному выражению лица. Он производил впечатление человека сильного, волевого, но совсем не доброго, а глаза щурил то ли хитро, то ли презрительно. Впрочем, он же монгол, может, и не щурился. Вот только  волосом светловат уродился, видать, в родословной имелись и славяне.
Картинка сна сменилась, и я оказалась в темном, мрачном подземелье. Очень душно там было, совсем нечем дышать. В руке у меня была свеча, так что я могла различать дорогу. Странно. Зачем мне свеча? Это же сон! А впрочем, какая разница. Оглянувшись, я увидела, что с одной стороны темного коридора с низкими влажными сводами вроде бы виден свет. Я пошла туда, стараясь ступать тихо. Хоть и понимала, что сон, но мало ли…
Коридор привел меня в небольшую комнату, где на сундуке сидела давешняя девушка. Просто сидела, даже не пытаясь бежать, глядя в стену остановившимся взглядом.
– Кто ты? – спросила я пленницу.
Она встрепенулась, безразличие на лице сменилось изумлением и страхом.
– Кудеяр, – произнесла девушка, будто не отвечала мне вовсе, а звала кого-то. И снова.  – Кудеяр.

– Аннушка, доброе утро, – ворвался в мой сон мамин голос. – Просыпайся! Смотри, кто к нам приехал.
Дрогнуло, ускользая, видение. Я попыталась вдохнуть и закашлялась, не в силах дышать. Грудь горела огнем, но она единственная горела, потому что вся я дрожала от озноба. Мама раздвинула шторы, свет резанул как ножом, отдаваясь болью в висках, хотя мои глаза еще были закрыты. Я попыталась открыть их и понять, что со мной и где я нахожусь. Определенно, это моя комната. И кажется, я заболела. Да не кажется, а точно. В глазах все плыло, и я с трудом различала черты склонившегося надо мной лица. Тетя Липа. Господи, мне и так плохо. Теперь будет еще хуже. Но все же я попыталась вежливо поздороваться и тут же забилась в кашле, не в силах и слова произнести.
– Господи! – немедленно забеспокоилась тетка. – Нюшечка, родненькая моя, что с тобой, а?
Она всегда так меня называла – Нюша. Мне жутко не нравилось, и папе тоже. Про дядю я вообще молчу. Он мамину сестру на дух не переносит, и это у них взаимное. Если тетя Липа приехала больше, чем на пару дней, то дядя теперь точно уедет. Не останется он с ней в одном доме, даже ради меня.
Мама и тетя ахали и охали надо мной, но я не вслушивалась в их голоса, борясь с головной болью. Воздуха не хватало, почти как тогда, когда меня отравил Мишель, куафер. Хотя нет, тогда дышать было труднее. Но зато в ту пору я не мерзла. Интересно, смогу ли я вообще когда-нибудь согреться? Кажется, мне холодно уже целую вечность. Я так намерзлась у Гребневых. А ведь там я, наверное, и простудилась, валяясь на каменном изножии ротонды. Вот и говори потом, что духи не опасны для живых.
Мама и тетка удалились, наконец, и я, воспользовавшись блаженством наступившей тишины, снова соскользнула в сон, на это раз, слава Богу, без сновидений.

Проснулась я от того, что скрипнула, открываясь, дверь комнаты. Я приоткрыла глаза, щурясь на свет. У моей постели стоял папа, глядя на меня с озабоченным видом.
– Ну, как ты, милая, – спросил он заботливо.
– Хорошо, – постаралась я улыбнуться. – Только переутомление.
Получилось неубедительно, я думаю, да и голос мой едва звучал, но, по крайней мере, я смогла произнести это, не закашлявшись. Я и вправду чувствовала себя чуточку лучше. И озноб отступил. Я смутно припоминала, что меня поили какими-то противными отварами. Я послушно выпила их, мечтая, чтобы мама и тетя снова ушли. Но, кажется, лекарство, хоть и мерзкое на вкус, помогло. Хотя грудь все еще болела, да и сил не было.
– Да-да, конечно, – не стал спорить отец, потрогав мой лоб. – Столько ужасных событий, и все они, к сожалению, становятся твоей жизнью.
– Папа, пожалуйста, – простонала я. – Не надо об этом сейчас.
Отец всегда очень переживал из-за духов. Но не так, как мама, которая стыдилась моих «странностей». Просто папа считал, что я была бы счастливее, если бы не знала о всех этих убийствах, о людской злости и подлости. Может, он был прав, не знаю. Может, кто-то бы и был счастливее, живя, как страус, предпочитающий не замечать опасности. Кто-то, но не я. Я же считала, что раз мне даны мои способности, они должны приносить пользу.  И радовалась, когда удавалось помочь.
Хотя, должна признать, расследование убийства Алексея Гребнева и впрямь далось мне тяжело. Кажется, именно потому папа и погасил почти сразу скандал из-за моего отказа. Видел, что я от усталости едва на ногах держусь.   
И это он  еще про дуэль не знает. Или знает уже? Затонск маленький город, тут ничего нельзя скрыть. Может и знать. Надеюсь, он не сердится на меня. Впрочем, даже если и сердится, не станет ругаться, пока я не поправлюсь. Удачно я заболела. Папа ни за что не даст меня тревожить, пока я нездорова, а к тому времени мама смирится с мыслью о моем отказе Разумовскому. Хотя этому вполне может помешать приехавшая тетя. Но и ее папа, уверена, сможет удержать на расстоянии, не подпустив ко мне. Нет, категорически своевременна моя болезнь.
– Конечно-конечно, – отец опустился на стул рядом с постелью и ласково взял меня за руку. – Я просто пришел проведать, как ты.
– Папа, – спросила я, вспоминая странный свой сон, – а кто такой Кудеяр?
– Кудеяр? – удивился отец. – Ну, разбойник был такой, Кудеяр-атаман. Незаконнорожденный сын Ивана III, кажется.
Вот оно что. Значит, он мне и приснился, Кудеяр. Я еще удивлялась во сне, что все разбойники чернявые, на монголов похожи, а атаман у них русый. И ведь сразу поняла, что атаман, не ошиблась. Уж больно много властности было в том человеке. А что разбойники – в том сомнений не было. Девушку вот украли.
– Песни о нем сложили, – продолжал отец. – Легенды, сказки всякие.
– Расскажите, – попросила я, припоминая, как однажды старая сказка, рассказанная мне няней, помогла поймать убийцу.
– Сказку тебе рассказать? – ласково усмехнулся папа.
– Да, – улыбнулась я.
Он часто рассказывал мне сказки, когда я была маленькой. Всегда очень интересные. И сейчас мне было так приятно хоть ненадолго вернуться в беззаботное детство.
– Кудеяр был незаконнорожденным сыном царя, – начал папа свою повесть. – В детстве отдали его на воспитание крымскому хану. И имя татарское дали – Кудеяр.
Вот как. Стало быть, не монголы были те разбойники из моего сна, а татары. Ну, особой разницы я не вижу.
– Когда Кудеяр подрос, он явился в Россию, – продолжал отец, – заявлять права на русский престол. Самозванец, в общем. Много добра награбил, кладов много всяких закопал. Невеста у него была. Вроде, убил он ее за какую-то провинность.
– Убил? – переспросила я. – Бедная.
Та девушка из моего сна, это точно она, невеста атамана Кудеяра. Почему же мне приснилась это все? Ведь не может же быть, что просто так? Не бывает у меня простых снов. Да и не похож он на простой.
– Это ж сказка, – отец ласково погладил мою руку, лежавшую на одеяле.
Нет, не сказка это. То есть, не совсем сказка, как и в деле с оборотнем. Может, все на самом деле было несколько иначе, но атаман Кудеяр и вправду существовал, и невеста у него была. Наверное, он ее и убил, раз мне приснилось это все.
– Страшная сказка, – пожаловалась я.
Он все гладил мою руку, и от тепла родной ладони, от самого папиного присутствия я почувствовала себя в безопасности и тихонечко соскользнула в сон, успев еще пожелать, чтобы не приснилось ничего. Так хорошо просто спать. И наконец-то я согрелась. Должно быть, потому, что папа рядом и рассказывает мне сказки, как маленькой.

Но желанию моему не дано было сбыться. Снова я видела подземелье, его сводчатые потолки и влажные стены. И девушку, уже без кокошника, простоволосую. Она стояла перед Кудеяром, глядя ему прямо в глаза. По сравнению с разбойником, пленница казалась совсем маленькой и хрупкой, но она взирала на атамана без страха, с гордостью. Он же смотрел властно, хоть и без злобы. А затем провел руками по шее невесты, лаская. И вдруг грубо сдернул платье с ее плеч.

И я проснулась.Спать больше не хотелось совершенно. Мне казалось, я лишь задремала на минутку, но по солнцу за окном понятно было, что время уже к обеду. Есть мне не хотелось тоже, только пить, и я с радостью выпила оставленный для меня на столе морс. Потом кое-как добралась до сундука и достала том Кардека. Увиденное во сне на давало мне покоя. Не зря этот сон, ох, не зря. Но для чего он, я покамест не понимала. Дышалось мне уже легче, и я попыталась повторить мелодию из сна. Мне там все время слышалась нежная песня, которую печально выводил тихий женский голос.
И вдруг, будто в ответ, я снова услышала эту мелодию, наяву. И потянуло холодом, не имевшим никакого отношения к моей болезни. Знакомым холодом мира мертвых. Повернув голову, я увидела дух девушки из моего сна.
– Останови их, – умоляюще произнесла невеста Кудеяра. – Он убьет их всех!
– Убьет? – не поняла я. – Кого?
– Икону, – моя гостья, кажется, очень торопилась, потому отвечать не стала. – Нужно найти икону, – сказала она настойчиво.
– Я не могу, – покачала я головой.
– Скажи им, он убьет, – настаивал дух.
– Я не могу, я больна.
– Останови! Найди икону!
– Я не могу, – заявила я как можно категоричнее. – Полиция. Есть для этого полиция.
– Останови их, – теперь призрак требовал.
– Я не могу!
Господи, да куда мне кого-то останавливать? Я чуть не упала, пока доставала книгу, я потом пять минут задыхалась, вернувшись в постель.
Должно быть, она, наконец, поверила. А может, просто не могла дольше оставаться. Было в поведении девушки что-то, заставлявшее думать, что она пришла ко мне украдкой, скрываясь от кого-то. От Кудеяра?
Я посмотрела на рушник, лежавший теперь на полу. Раньше он висел на спинке стула. Вчера днем ко мне заходил дьякон Илларион, милый и светлый человек, помощник отца Федора. Он поведал, что в развалинах старой церкви обнаружили клад – старинную икону цены неописуемой.
Но главное в ней было даже не то, что она была произведением искусства и исторической ценностью. Про эту самую икону ходили слухи, что она может открыть дорогу к кладу, спрятанному разбойниками в наших местах. Наверняка, именно Кудеяром, папа ведь упоминал, что атаман любил клады закапывать.
Я смутно припоминала, что давно, я еще ребенком была, в нашем городе многие искали клады. Даже дядя мой, кажется, в том участвовал, но я почему-то не заинтересовалась тогда этим всем. А вот дьякон Илларион, как мне показалось, очень даже интересовался. И о найденной иконе рассказывал с искренним восторгом.
Одно только огорчало славного монаха – он не был уверен, что икона подлинная. Для того и пришел ко мне тайком от своего наставника, строгого отца Федора. И принес этот самый рушник, в который была завернута находка. Дьякон надеялся, что рушник поможет мне разузнать что-нибудь. Я пообещала попробовать, но отложила дело на сегодня. Я ведь две ночи не спала, и уже вчера шаталась от слабости. И мерзла, кстати, все время.
А ведь я начала чувствовать озноб еще до поездки к Гребневым. Должно быть, уже заболевала, а общение с упрямым духом Алексея, лежание на ледяных камнях, а пуще всего – страх, пережитый мной после, окончательно подточили мои силы, и болезнь взяла верх.
Что ж, теперь, пожалуй, я могу сказать дьякону, что икона подлинная. Ее, видимо, и просила разыскать невеста Кудеяра. Одно странно: если икону нашли, то зачем ее искать снова? Ох, что-то тут неладно. Надо бы со Штольманом поговорить, он бы наверняка разобрался. Да только вряд ли я смогу добраться до управления, даже если ускользну от мамы и тети. Просто сил не хватит. Ох, все-таки не вовремя я заболела.

Болеть, на самом деле, ужасно скучно. Ничего-то я не могла: ни ходить, ни читать, ни даже думать. Просто лежала и смотрела в потолок. Приходила тетя, снова напоила меня каким-то отвратительным на вкус отваром. После него я перестала мерзнуть окончательно, зато теперь мне сделалось жарко, да так, что пот полил ручьями. Слава Богу, тетушка, увидев, что ее зелье подействовало, удалилась, пообещав зайти попозже, когда я хорошенько пропотею. Я вздохнула с облегчением и снова вернулась к своему безмыслию в полудреме.
Дверь комнаты скрипнула, отворяясь.
– Аннет, – шепотом позвал дядя.
Я повернула голову, показывая, что не сплю. Дядюшка просочился в комнату, опасливо оглядываясь. Он явно пробрался ко мне тайком и очень не хотел быть замеченным. Замер на пороге, прислушиваясь, не идет ли тетя Липа. Эта его конспирация выглядела столь забавно, что я не выдержала и рассмеялась.
– Смешно тебе, да? – обиделся дядюшка. – А мне вот не до смеху. Хожу по дому, как привидение, – тут он притворно закашлялся, а затем заковылял к моей постели, изображая старика. – На, вот, красна девица, отведай молочка, – произнес дядя надтреснутым старческим голосом. – Молочко-то непростое, молочко с медком, полезное. Бабка Прасковья просила передать. Ты уж не побрезгуй.
Я не удержала смех, хоть на него едва хватало сил. Да уж, дядюшка всегда умел меня развеселить, что бы ни случилось. Неужели он уедет? Наверное, уедет, не сможет он долго жить с тетей в одном доме. Но как же жаль.
– Дядя, – я поймала его руку, прижалась к ней щекой.
– Ну, и кто это у нас вздумал болеть в самое неподходящее время? – уже своим голосом спросил дядюшка и поцеловал меня в макушку. – Тут такие дела творятся, о-хо-хо!
– Это ты про икону, что ли? – спросила я.
– А ты уже знаешь? – удивился он.
– Вот, гляди, рушник, – я вытащила из-под подушки принесенное дьяконом и отдала. – Та икона в этот рушник была завернута.
– Откуда это у тебя? – дядюшка немедленно сделался серьезным, будто и не он сейчас тут театр разыгрывал.
– Дьякон принес, Илларион, – пояснила я ему. – Он в храме у батюшки Федора служит. Ему купец икону показывал. И вот просили узнать, подлинная ли она.
Я потерла лоб. Голова снова болела, пот прошел, зато пальцы рук и ног сделались ледяными. Кажется, действие тетушкиного питья закончилось, и жар возвращается.
– Благоразумный разбойник, – задумчиво произнес дядя.
Это икона та так называлась почему-то.
– Да, – вздохнула я. – Сама-то икона недоступна ему, потому рушник мне принес.
Я снова закашлялась. Похоже, облегчение было временным, болезнь меня еще помает.
– А икона подлинная, выходит? – спросил мой лучший друг, заботливо поглаживая мои волосы.
– Да, дядь, подлинная, – подтвердила я. – Ты знаешь, ко мне приходит душа. Она предрекает несчастье, просит остановить. А что я могу? Я даже с постели встать не могу!
– Аннет, – строго сказал дядя, сворачивая рушник, – вот это я заберу. От этого у тебя жар.
– Отдай, – отобрала я у него вышитую ткань и спрятала ее под подушку.– Это все, что меня связывает с этой душой.
А жар у меня, потому что я молитвами Алексея Гребнева намерзлась сперва на его дурацком парковом спектакле, а потом еще раз, когда дух из меня дух вышиб. А рушник здесь вовсе и не причем.
– С какой душой? – спросил дядюшка.
Интересно, он меня совсем не слушал, что ли? Ну, и пусть. Объяснять еще раз я не стану.
–  Все, дядь, все, – сказала я, чувствуя необоримую усталость.
Он ушел, не желая спорить, а я снова уснула.

Поспав пару часов, я снова почувствовала себя лучше. Похоже, и впрямь усталость сыграла в моей болезни не последнюю роль. Но теперь я выспалась на неделю, кажется, вперед, но ходить толком не могла и снова начала испытывать скуку. Чтобы как-то с нею справиться, я опять взялась за книгу, надеясь отыскать в ней хоть какое-то толкование странным моим снам.
И тут меня отвлек удар в окно. Сперва я не обратила особого внимания на звук, решив, что, возможно, птица толкнулась в стекло. Но удар повторился, и тут я поняла, что никакая это не птица, просто кто-то кинул снежком в окно моей комнаты. Я поднялась и пошла посмотреть, как была, босиком и в ночной сорочке, только шаль на плечи накинула.
– Анна Викторовна, – обрадовался Илларион, скатывавший уже следующий снежок, – меня к вам не пускают, говорят, хвораете.
– Да это ничего, – отмахнулась я. Холодный воздух леденил мое тело, но я не обратила внимания. Дьякон тоже имел отношение к иконе, самое непосредственное. Что если предупреждение невесты Кудеяра касалось и его? – Послушайте, – сказала я как можно убедительнее, – вам бы уехать из города. Вам опасность грозит.
– Куда ж это я уеду-то? – изумился Илларион.
– Я не знаю. Ну, хотя бы в келье у себя затворитесь.
– А, – дьякон явно был в недоумении. Но тут же спросил о том, что волновало его куда сильнее собственной безопасности. – Что же, значит, икона настоящая?
– Настоящая, – подтвердила я. – Потому-то вы и в опасности.
– Кудеярова икона, – произнес Илларион. – Тряпицу-то хоть верните, будьте добреньки.
– Нет, – не согласилась я. – Тряпицу давайте у меня оставим. Ни к чему вам сейчас ее у себя держать. – Если подозрения, пришедшие мне в голову верны, то рушник и впрямь может навлечь на него опасность. – Ступайте, – велела я.
Дьякон кивнул, потом поклонился на прощание и пошел к воротам. Я же затворила раму и поспешила вернуться в постель. Совсем заледенела, пока у окна стояла. Но, должна признаться, свежий воздух меня  порадовал. И дышать стало вроде как полегче. А я и не осознавала, какая духота у меня в комнате. Надо будет завтра попробовать прогуляться, вредно все время в постели лежать.

После ухода Иллариона я снова погрузилась в чтение, да так увлеклась, что едва успела спрятать книгу под одеяло, когда мама и тетя Липа вошли в мою комнату.
– Выпей-ка, – властно сказала тетка, протягивая мне чашку с очередным отваром. – Давай-давай!
Я взяла лекарство и сделала глоток. Вкус, надо сказать, был омерзительный.
– Какая гадость, – поморщилась я, пытаясь вернуть чашку тете.
– Это то, что тебе сейчас надо, – мамина сестра всегда славилась непреклонностью характера. – Пей до дна.
Спорить не имело смысла, и я подчинилась. С тетей лучше не спорить. Во-первых, бесполезно, а во-вторых, очень шумно.
– Выглядишь получше, – сказала мама, пристально меня разглядывая, – но из постели ни ногой. Я тебя знаю.
Я молчала, сдерживаясь. Не стану спорить, ни за что. Вставать я и вправду не собираюсь, сил маловато. Но как только появятся – поднимусь, и пусть попробуют меня остановить. Хотя, надо думать, сопротивляться маме теперь, когда она обрела такую мощную поддержку, станет намного сложнее. Хорошо, что я успела отказать Разумовскому до того, как тетушка прибыла.
– Видела я князя, – будто отвечая моим мыслям, произнесла тетя Липа. – Хорош. Хоть и пожилой. Не чета этому, по которому ты сохнешь.
– Липа! – возмутилась мама подобной прямотой.
– Прости, сестра, – голос тетки сделался вовсе уж непререкаемым. – Я привыкла говорить в глаза, а не юлить по-вашему, по-интеллигентному. Девочка должна знать правду.
– Тетя Липа, – не удержалась я, – какую правду?
Тетка заметно смутилась. И мама с нею. Интересно, что они собираются мне рассказать такое, чего я не знаю.
– Видишь ли, Нюша, – тетя Липа явно подбирала слова, – на свете есть такие мужчины – очень к женскому полу тянутся. Эти столичные хлыщи завсегда ездили в провинцию барышням головы морочить.
О, Господи, теперь они станут меня убеждать, что Яков Платонович дамский угодник. Только я-то знаю правду. Настоящую правду, а не то, что тетя пытается за нее выдать.
– Этот Шульман… – возмущенно продолжала тетя Липа.
– Штольман, – немедленно поправила ее мама.
– Да какая разница, – подасадовала тетушка и повернулась ко мне. – Не любит он тебя, – произнесла она с жалостью в голосе. – Флирт какой завести али к сожительству склонить – это пожалуйста. А вот честную семью завести – так это ни-ни.
– Боже мой, Липа! – мама была просто в ужасе от бестактности сестры.
А может, она просто представляла себе что будет, если я пожалуюсь папе. Отец тетю Олимпиаду терпел ради мамы, но скрипя зубами. Рано или поздно тетя перейдет черту, и папа просто выставит ее из дому. А если и нет – скандал будет такой, что все семейство неделю пустырник вместо чая употреблять будет.
– Ну, не хотела говорить, чтоб никого не расстраивать, – сказала тетя. – Но это даже странно – сравнивать их сиятельство с этим…
– Полицейским, – подсказала мама, явно пытаясь заменить более резкое слово в тетиных устах.
Я только глаза прикрыла и прижала ко лбу полотенце. Чем я прогневила мироздание, что мало того, что заболела, так еще и тетя приехала? Может, и вправду папе пожаловаться? Если он заставит тетушку Олимпиаду отправиться восвояси, может, дядя передумает уезжать.
– Пожалуйста, – попросила я их намеренно умирающим голосом, – оставьте вы меня в покое.
Удивительно, но это подействовало. Мама и тетя без слова поднялись и вышли. А я в изнеможении сползла по подушке. Голова после общения с тетушкой просто раскалывалась, и, кажется, даже жар вернулся. Для меня, даже когда я здорова, общение с тетей Липой с детства было испытанием, а сейчас и подавно. Надо бы еще подремать. Может, попустит.

Но после сна мне легче не стало. Наоборот, я проснулась не освеженной, а совсем разбитой. Виделась мне какая-то непонятность, но хоть не Кудеяр. Зато приснился покойный профессор Анненков, который грозил мне пальцем и называл ошибкой мироздания. Потом явился фотограф Голубев, снова обвиняющий меня в своей смерти. И Вера Кулагина, которую я не смогла спасти. И поручик Садковский. И даже Василина, хотя в ее смерти моей вины вроде бы не было…
Вырвавшись из снов, я сжалась в комочек на кровати, пытаясь отогнать воспоминания, но они не уходили. Напротив, их становилось все больше. Мое прошлое, все мои дурные поступки, обступали меня. А пуще всего тревожило то, что я бездействую, когда новый убийца уже замыслил преступление.
Духам ведомо будущее, я знала. Вера Кулагина когда-то предупредила меня об опасности для Штольмана. Алексей Гребнев знал, что его мать умрет, и ждал ее за чертой. А потому я понимала: зло, о котором предупреждала меня невеста Кудеяра, может свершиться. Но я не могу предотвратить все несчастья! Чем больше я хочу помочь – тем больше смертей вокруг меня. Может быть, мне надо оставить духов в покое, чтобы все эти преступления прекратились? Ведь не даром же говорил профессор Анненков – живые не должны говорить с мертвыми. Я нарушаю этот закон, я открываю дверь – и впускаю в мир смерть. Так не лучше ли мне отказаться от дара? Ведь не зря же столько убийств вокруг меня. Не бывает совпадений, не бывает.
Резкий порыв ледяного ветра прервал мои мысли. Кудеярова невеста возникла прямо передо мной и с  перепуганным лицом упала на колени.
– Икона в руках злодея, – произнесла она.
– Кто? Кто он?
Но духи не называют имен.
– В церковь надо идти, – сказала девушка. – Он там.
– В церковь?
Это уже точное указание. Не знаю, что душегубу могло понадобиться в храме, но нужно немедленно сообщить Штольману. Сама я не осилю путь до участка, даже на извозчике. Но дядя мне поверит. Он всегда доверял моим духам и непременно согласится отнести Штольману весть.
Шатаясь и преодолевая слабость, я поднялась с кровати. Только бы дядюшка оказался дома! Только бы он не ушел снова, спасаясь от тети Липы.
Помяни черта! Дверь отворилась и на пороге появилась тетушка. Хоть я и не была рада видеть ее, но, следовало признать, вовремя она вошла. Я переоценила свои силы, ноги мои подкашивались, отказываясь служить.
– Ты чего? – тетка подхватила меня, поволокла обратно к постели.
– Дядю, – я пыталась с ней справиться, но сил не хватало. – Дядю позовите!
– Зачем тебе дядя, когда у тебя тетя есть? – тетушка помогла мне лечь и укрыла одеялом. – Я тебе сейчас чай с медом подам. Рыбонька ты моя золотая!
– Нет, – я снова попыталась встать. – Мне дядю надо!
– Да нет его, – тетя Липа силой удержала меня в кровати. – Нет его, Нюшечка. Что случилось-то? Может, я тебе вместо дяди подойду?
Я посмотрела на нее пристально. Тетя, вообще-то, не злая. И меня она любит, я точно знаю. Просто она свою любовь так проявляет, что хочется убежать на край света. Но может быть, если я очень-очень попрошу…
– Тетя, – я говорила как можно серьезнее, чтобы она поняла, что я не шучу. – Тетя, мне нужно передать известие Штольману. Это очень важно, очень.
– Записку, что ль, отнести? – нахмурилась тетка. – Нюша, он тебя…
– Тетя, это про преступление, – прервала я ее.  – Дяди нет, а он бы согласился. Так что или вы сходите и скажете то, что я хочу передать, или я сама.
– Никуда ты не пойдешь, – тетка по-прежнему демонстрировала упрямство, но я уже видела, что уговорю ее. – Ладно уж. Говори, что ему передать.
– Скажите, что надо идти в церковь, – велела я. – Скажите, что он там. И поскорее, прошу вас, пожалуйста.
– Да иду я, иду, – кажется, тетушка перепугалась всерьез. – Но ты уж из постели ни ногой, ладно, рыбонька?
Я только кивнула и откинулась на подушки. Сил совсем не осталось, и я снова почувствовала, как меня затягивает в сон.

Мне снова снилось то подземелье. И невеста Кудеяра.
– Много зла, – девушка обернула икону рушником и прижала к груди. – Много зла.  Он придет, – добавила она, помолчав.
– Кто? – спросила я, не сомневаясь, что призрак услышит меня в этом сне. – Кудеяр?
– Кудеяр, – кивнула она. – Мой жених.
– Чего он хочет?
– Потревожили его, – ответила девушка печально.

И я проснулась. Оказывается, я проспала всю ночь. За окном занимался неспешный зимний рассвет, и слышно было, как на кухне возится Прасковья, а мама ее поторапливает. Я села в постели и поняла, что долгий ночной сон принес облегчение. Я была еще слаба, но дышала свободно, да и жара не было. Кое-как умывшись и слегка после этого передохнув, я спустилась-таки к завтраку. Тетя и  мама немедленно накинулись на меня, дескать, рано встала, лежать еще и лежать, но я не желала оставаться в постели, а папа, обрадованный тем, что мне лучше, категорически меня поддержал.
Так что после завтрака я устроилась рядом с ним на диване. Тут мне тетя не страшна, папу она опасается. Кстати, тетя Липа успела среди прочего шепнуть мне, что поручение мое исполнила, передала все, как обещала. Я по лицу ее видела, что ей хочется сказать куда больше, но присутствие родителей оказалось хорошей преградой.
Папа читал газету, а я грызла орехи и размышляла о  своем.
– Ну, ты посмотри, – возмутился вдруг отец и зачитал вслух. – Если кто и может пролить свет на этот шабаш потусторонних сил  успокоить погубленные души, то это уж никак не наша меднолобая полиция. Ваш покорный слуга, проведя тщательное расследование и изучив многие свидетельства, наконец приблизился к разгадке тайны иконы «Благоразумный разбойник».
Я поморщилась и жестом попросила передать мне еще орехов. Стоит ли расстраиваться? То, что Ребушинский дурак и хвастун, всем известно.
– Легенда, как известно, утверждает, – читал дальше папа, – что именно эта икона укажет на сокровища Кудеяра. Но никто не знает, как именно она это сделает. Так вот автор этих строк берет на себя смелость утверждать, что если бы икона оказалась у него в руках, он сумел бы найти сокровища.
Однако, наш редактор совсем обнаглел. То, что он поливает полицию, не удивительно. Мой Штольман на дух не переносил Ребушинского, и тот от души платил ему взаимностью, смешивая следователя с грязью при любом удобном случае.
Вот только зря он взялся писать про икону и клады. Никому не известно, что замыслил дух Кудеяра. Но все, кто имел хоть малое отношение к иконе, в опасности. А если наш затонский писака и впрямь полезет искать клад, дело для него может закончиться худо.
– Ну, щелкопер, а? – возмутился папа, тоже угощаясь орешком.  – Вот бумагомарака! Чего только ни придумает!
– Ты знаешь, – задумчиво сказала я, – с ним случится что–то нехорошее.
– С кем? – в голосе отца сквозил неприкрытый сарказм. – С Ребушинским? Да хоть бы он с чахоткой слег.
– Вот  не надо так говорить, – возмутилась я. – Я чувствую, что с ним случится что–то нехорошее.
– Да врет  Ребушинский все, – отмахнулся отец. – Не знает он ничего.
– А что если тот человек, который украл икону, подумает, что Ребушинский действительно знает ее секрет, – предположила я. – Получается, что он следующий.
– Господь с тобой, Анюта, – снисходительно усмехнулся папа и подал мне вазочку с орешками. – Не будет с ним ничего.
Похоже, отец считал, что Алексей Егорыч чертям сродни, а ворон ворону, как известно, глаз не выклюет. Я тоже журналиста не любила, но и отдавать его убийце не считала правильным. Человек же он все-таки, нельзя же так.
– И вообще, – сказал папа, – у тебя сильно разыгралось воображение. Надо бы…
– Отдохнуть? – закончила я за него возмущенно. – Мне все  в последнее время об этом говорят.
– Правильно говорят, – не сдался отец.
Я только вздохнула тяжело. Самочувствие мое улучшилось, и лежание в постели стало не необходимостью, а тяжелой повинностью. Хотя я и чувствовала еще сильную слабость, а временами снова погружалась в тоску, явно вызванную болезнью. Впрочем, когда хандра накатывала, мне казалось, что мое состояние не причем. Просто я ощущала себя кругом виноватой и очень несчастной. Но стоило выспаться и почувствовать себя получше, как жизнелюбие брало верх, прогоняя черные мысли.

+6

2

Папе пора было ехать по делам, так что я вернулась в свою комнату. Решила, что уж лучше я буду здесь сидеть, нежели внизу, где тетя Липа в любой момент примется читать мне нравоучения.
Дверь скрипнула, отворяясь, и в комнату просочился дядюшка. Вид он имел самый что ни на есть заговорщицкий.
– Аннет, – сказал дядя с деланной серьезностью, напрочь опровергаемой искрящимися смехом глазами, – тут к тебе Яков Платонович.
Что? Как? Как он здесь? Я поскорее захлопнула книгу и едва не соскочила с постели в чем была, но вовремя спохватилась, вспомнив, что на мне лишь ночная сорочка. Дядя же примерз к дверному косяку и выходить явно не собирался. Пришлось руками на него замахать, чтобы он понял, наконец, что мне одеться надо. Дядя вышел, намеренно неторопливо, явно испытывая мое терпение. Все бы ему шутить! Я выгляжу как огородное пугало, мне надо торопиться, иначе мама или тетя обнаружат моего визитера и прогонят раньше, чем я успею выйти, а дядя надумал спектакли разыгрывать!
Едва дверь затворилась, я мухой слетела с постели и заметалась по комнате. Одеться, как подобает, я уже не успеваю. Будем надеяться, что мое домашнее платье подойдет. Оно достаточно скромное, хотя старенькое и непритязательное. Теперь волосы. Я всегда распускала волосы на ночь, хоть мама и настаивала, что следует заплетать их. Но мне не нравилось спать с косой, а теперь вот на голове самое настоящее воронье гнездо. Чтобы привести в порядок эти лохмы, потребовалось бы полчаса, не меньше, так что я лишь подобрала их слегка, закрепив на затылке. Получилось мило, хотя мама бы пришла в ужас от подобного. Ладно, не важно. Надеюсь, дядя посторожит, и она не увидит ничего. А вот как скрыть следы болезни на моем лице? Мой Штольман страшно расстроится, увидев меня такой, похожей на привидение. Я слегка пощипала себя за щеки, надеясь, что они приобретут хоть какой-то румянец, прикусила губы. Да, так определенно лучше. Ну, хотя бы слегка. Вдохнув, я твердо приказала себе успокоиться и, открыв дверь, шагнула вперед.
Мой сыщик стоял у двери и теребил манжет. Он часто так делал. Когда-то я считала, что так Штольман маскирует свое раздражение. Но потом поняла, что это признак смущения, а вовсе не гнева. Мой сильный и решительный следователь снова чувствовал неловкость. Должно быть, дядя и с ним пошутил.  Заметив мое присутствие, Штольман осветился улыбкой, и у меня, как всегда, сжалось сердце от счастья при виде сияния в его глазах.
– Доброе утро, Анна Викторовна, – сказал следователь, беря мою руку и нежно целуя.
У него, как и всегда, были теплые, сильные и удивительно нежные руки, и мурашки на моей спине принялись выплясывать радостный танец.
– Здравствуйте, Яков Платоныч, – улыбнулась я.
– Простите, что беспокою, – негромко и как-то скованно сказал он. –  Я не мог не зайти, узнал, что хвораете.
Смущение Штольмана было настолько очевидным, что мне захотелось обнять его ласково. Ну, что же он так робеет? Неужели не видит, что я сама не своя от счастья видеть его?
– И очень хорошо, что зашли, – я постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. – Да вы присядьте.
Он сел на диван, так и не отпустив моей руки. А я и не отнимала. Я наслаждалась тем, как нежно он перебирал и гладил мои пальцы, кажется, и не осознавая этого своего движения. И согревалась душой.
– Вы как себя чувствуете? – спросил Яков Платонович озабоченно.
– Хорошо, – кивнула я со всей серьезностью.
Уж всяко лучше, нежели вчера. Да и вчера ничего страшного не было. Не стоит ему так переживать, право.
Штольман вдруг встрепенулся, будто вспомнив о чем-то, полез в карман и извлек оттуда яблоко. Самое настоящее яблоко, с красным, румяным боком. Я взяла его, оно было теплое, будто не в кармане нагрелось, а впитало в себя любовь и заботу дарителя. Вот оно, мое самое лучшее лекарство. Съем – и поправлюсь. И спорим – это будет повкуснее тетелипиных отваров?!
– Это хорошо, что хорошо, – с улыбкой одобрил мой сыщик. – А я к вам вчера приходил, но сказали, что вы не можете меня принять.
– Ах вот как? – удивилась я. – А мне и не сказали ничего. Ну, ясно, это, должно быть, тетушка моя распорядилась.
Он кивнул, подтверждая мою догадку. И замолчал. Просто молча смотрел, как… как много раз уже. Мои щеки немедленно вспыхнули. Ну, и зачем я их щипала? Могла бы догадаться: один его взгляд – и румянец мне обеспечен.
– Как ваша служба? – спросила я, пытаясь заполнить неловкую паузу.
– Да все как обычно, – кивнул он с улыбкой.
– Делом пропавшей иконы занимаетесь? – поинтересовалась я.
– Удивляюсь вашей осведомленности, – засмеялся Штольман. – Просто зависть разбирает.
– Да дьякон ко мне заходил, Илларион, – пояснила я, засмеявшись тоже.
Улыбка и радость покинули лицо Якова Платоновича в один миг. И мне сделалось страшно.
– Что такое? – спросила я, уже догадываясь, но не желая верить.
– Не хочу вас расстраивать, – мой сыщик отвел взгляд, – но убит дьякон вчера.
Вчера. Господи, я же предупреждала его. Просила уехать, укрыться. Должно быть, я опоздала со своим предупреждением. Снова опоздала.
– Как? – спросила я, чувствуя, что не могу удержать слезы. Да и не хотелось мне их удерживать. Отчаяние опять накатывало огромными волнами, грозя поглотить меня целиком. – Как? Он же вчера ко мне заходил! Радовался этой иконе!
– Вы не переживайте, – кинулся утешать меня Штольман. – Я с этой иконой сам разберусь. Вам нужно оставить все это.
– Что все? – спросила я горько. – Вы же не верите во все это.
– Не важно, во что я верю, – качнул он головой. – Но вы же сами видите, все время что-то происходит!
Вот и он тоже так считает. Да, все время происходит, всегда. А все потому, что я открываю дверь смерти.
– Это из-за меня, – слезы текли, не останавливаясь. Не следовало бы мне говорить ему этого, расстроится ведь. Но кому еще я могу пожаловаться? – Прав тот математик был, это из-за меня происходит.
– Не из-за вас, – горячо ответил Яков Платонович и сжал мою ладонь. – И я о вас так никогда не думал.
– Но вы же сами сейчас говорите, что вокруг меня все время что-то происходит.
– Отдохнуть вам надо, – мой сыщик снова погладил мою руку, потом сжал, сильно-сильно, а все  равно ласково. – Вы сейчас видите все в черном цвете, но все пройдет. Вы верьте мне! Все пройдет и все будет хорошо.
– Если бы.
Мне хотелось поверить ему, очень хотелось. Но я не могла. Десятки примеров твердили мне обратное. Я чудовище, ошибка мироздания. Я приношу боль всем, кого люблю, а Якову Платоновичу больше всех. Ему не надо любить меня, не надо. Потому что я приношу не только боль, но и смерть. И если мой Штольман погибнет, в этом будет лишь моя вина.
– Мне пора, – негромко сказал Яков Платонович, ласково гладя мою руку. – А вы выздоравливайте.
Я кивнула, соглашаясь. Он поцеловал мои пальцы и замер, глядя в лицо. В глазах, таких радостных совсем недавно, стояла боль. Я всегда приношу ему боль, всегда.
Штольман, наконец, отпустил мою руку, повернулся и быстро вышел. Пусть идет. Куда угодно, лишь бы подальше от меня. Подальше от боли. Он не заслужил такого. Он самый лучший, самый замечательный человек на свете.
Я смотрела на дверь, закрывшуюся за моим сыщиком. Черное отчаяние накрывало с головой. А теперь, когда меня не согревал больше свет его глаз, нахлынул холод. Вздохнув, я вернулась в комнату и без сил упала на постель. Холодно. Я прижала к груди маленькое яблоко, уютно лежавшее в ладони. Оно по-прежнему было теплым, оно меня согревало, как и любовь того, кто его принес. Сон поманил уютом и безмыслием, и я не стала сопротивляться.

Спала я недолго. А проснулась от того, что в комнату вошла мама.
– Аннушка, там к тебе его сиятельство, – сказала она. – Я сказала, что ты к нему спустишься.
Мама была смущена, но, кажется, намерена настаивать на своем. Штольмана они с тетей не пустили, для него я больна, значит. И дьякона Иллариона не пустили тоже. А вот ради князя Разумовского меня даже разбудить можно, оказывается. Подавив раздражение, я принялась одеваться. Мама все равно не отстанет, а на скандал у меня нет сил.
Разумовский ожидал в гостиной. Едва увидев меня, он шагнул на встречу.
– Анна прошу простить меня, – произнес князь, выглядевший отчетливо огорченным. – Я волнуюсь. Я должен был повидать вас. Как вы себя чувствуете.
– Спасибо, – ответила я вежливо. – Уже гораздо лучше.
Какой разительный контраст между этим визитом и предыдущим. Один и тот же вопрос – но как по-разному он прозвучал.
– Мне непереносимо думать, что ваша болезнь из-за этой дуэли, – продолжал Разумовский. – Мне жаль, что так все получилось.
Правда, что ли? Ему жаль? А раньше он о чем думал?
– Собственно, для этого я и пришел, – сказал князь. – Я принимаю ваш отказ со смирением. И надеюсь, что вы позволите мне и далее оставаться вашим другом.
– Да, конечно, – ответила я, поскольку иное было бы воплощенной грубостью.
– Благодарю вас, – Разумовский склонился к моей руке. – У вас нет вестей от нашей бедной Элис? – спросил он внезапно.
– Нет, – вздохнула я, отбирая руку, которую он как бы невзначай забыл отпустить. – Признаться, я сама хотела задать вам этот вопрос.
– Все мои усилия ни к чему не привели, – огорченно развел руками Разумовский. – Я даже не знаю, где ее искать.
– Скверно,  – ответила я, отходя к дальней стене, чтобы нас разделял рояль. Так я почему-то чувствовала себя более защищенной рядом с этим человеком. – Я знаю, что полиция тоже никуда не продвинулась.
– А вы?
– Что? – не поняла я.
– Вы, наверное, попробовали вызвать дух отца Элис? – спросил князь.
Что-то в его тоне насторожило меня. Вспомнился день, когда я предложила Элис вызвать дух полковника для нее. Девушка перепугалась настолько, что решилась предупредить. Тогда-то я и узнала, что князь установил за своей подопечной самую пристальную слежку. Неспроста он теперь интересуется Лоуренсом у меня, ох, неспроста. Но глупо будет скрывать мои попытки. Разумовский кто угодно, только не дурак, и врать ему следует очень осторожно.
– Да, – не стала я отрицать очевидное.
– Вы говорили с ним? – последовал вопрос, заданный чрезвычайно напряженным тоном.
– Да, – признала я и это. – Но полковник говорит какими-то загадками. Зашифрованными текстами.
На самом деле, он вовсе со мной не разговаривает. Но ведь князь не может об этом знать.
– Вы их записываете? – все так же напряженно спросил Кирилл Владимирович.
– Нет.
– Запишите их, – властно велел он. Потом, видимо, осознав, сколь неуместен такой тон, прибавил чуть мягче. – Мы могли бы вместе попробовать понять смысл этих посланий. Наверняка Лоуренс знает, где его дочь.
Ну, вот теперь я поняла, что ему нужно. И чего он хотел от Элис, видимо. Князь охотился за тетрадью Элис, пытался выманить ее у меня. Но тетрадь была утеряна. А ведь ее содержимое диктовал дочери Лоуренс. Должно быть, там было зашифровано что-то чрезвычайно важное для Разумовского. Он надеялся, что Элис, придя в себя, вспомнит, что записывала. Но девушка пропала, и теперь Кирилл Владимирович надеется получить желаемое через меня. Должно быть, он потому и жениться на мне хотел, для того же. Да только я не собиралась ему помогать. Но мне следовало быть очень осторожной. Князь не должен был знать, что я догадывалась о его намерениях.
– Хорошо, – согласилась я. – Конечно. А сейчас я прошу вас простить меня.
– Да, конечно, – поклонился Разумовский. – Выздоравливайте. И помните: у вас есть преданный друг.
Он снова поцеловал мне руку и бережно пожал ее. В бескорыстную дружбу князя я не слишком верила, да и весь предыдущий разговор подтверждал обратное, но я все же решилась попробовать. Может, он согласится? Ведь ему нужна моя помощь, чтобы добыть сведения от духа Лоуренса.
– Если это действительно так, – сказала я, волнуясь, – дайте мне обещание забыть о продолжении этой дуэли.
Лицо Разумовского сделалось холодным и упрямым, злым даже.
– Этого я не могу обещать даже вам, – произнес он чопорно. – Это вопрос чести.
Я резко выдернула свои пальцы из его руки, уже не думая о приличиях. Лицемер, низкий и гнусный. К тому же, он явно считает меня доверчивой дурой. Но я куда умнее, чем думает его сиятельство. И он не получит желаемого, никогда. Не от меня! Резко развернувшись, я покинула гостиную, поднявшись на второй этаж. Там меня поджидал дядя. Ну, хоть не мама, уже хорошо.
– Как прошел разговор? – спросил он озабоченно.
– Нормально, – отмахнулась я. – Дядя, собирайся. Ты пойдешь к Штольману.
– Еще раз его привести? – изумился он. – Вы же утром виделись. До завтра не потерпишь?
Тьфу ты! Вечно он со своими шутками!
– Дядя! – я нахмурилась, показывая, что сержусь. – Это важно. Скажи ему, что Ребушинскому грозит опасность. Убийца постарается до него добраться.
– Хорошо-хорошо, – поднял он руки в примирительном жесте. – Я уже иду. Не сердись только.
Дядя удалился, ворча себе под нос, а я укрылась в своей комнате. Мама не пришла меня расспрашивать, но я все равно на нее сердилась за то, что она настояла на моем разговоре с князем. Не зная, как справиться с эмоциями, я прошлась по комнате, и тут мне на глаза попался футляр с флейтой. Прекрасно! Мама на дух не переносит мои музицирования, да и тетя их не одобряет, видимо, от того, что флейту мне дядя подарил. Так что у меня есть хоть малая возможность отомстить, и при этом предъявить мне будет совершенно нечего.
Хоть я довольно давно позабросила инструмент, но ничего не забыла. Пальцы легко скользили по клапанам, нежные звуки сменяли друг друга, складываясь в красивую мелодию. И вдруг совершенно другая мелодия ворвался в мое сознание, разрушая гармонию. Потянуло потусторонним холодом. И у окна, прямо передо мной, возник дух невесты Кудеяра, обеими руками прижимающий к груди икону.
– Вот и случилось, – произнесла девушка. – Он опять убьет. На кладбище.
Призрак исчез. Убьет. Опять, она сказала. Господи, да что же это? Хватит уже смертей! Я не могу позволить случиться еще одной, просто не могу. Поскорее одевшись, я крикнула Прасковье, чтобы та добыла экипаж для меня. Бежать бегом слишком долго, да и не смогу я бежать, но ехать же могу! Больше никто не умрет, я не позволю.
Я уже выскочила на крыльцо, и тут меня заметила тетушка, возвращающаяся с прогулки, и бросилась наперерез.
– Ты куда? – ухватила она меня за шубу.
– В полицию мне надо, – сказала я торопливо.
– Нюшенька, он не любит тебя!
– Да причем здесь это? – заорала я, уже не сдерживаясь, и выдернула шубу из цепких теткиных пальцев. – Да пустите вы меня!
Тетя еще попыталась запрыгнуть в экипаж со мной, но я не позволила. Извозчик встряхнул вожжами, лошади пошли и тетины крики остались позади.
– В управление полиции, – велела я, – и побыстрее.
Извозчик снова поторопил лошадей. Экипаж шел быстро, давая мне надежду на то, что на этот раз я успею. Вот только… только здесь мы должны были повернуть.
– Поворачивайте, – крикнула я ему. – Мне надо в полицию.
Экипаж несся вперед. Кучер не отвечал, даже не оборачивался в мою сторону. И я как-то сразу поняла все. Меня похитили, снова. Я взглянула на проносящуюся мимо землю. Если спрыгну – точно шею сломаю. Но экипаж начал притормаживать. Похоже, преступник привез меня на кладбище. Вот оно что! Это не Ребушинского должны были убить. О моей смерти предупреждала невеста Кудеяра. Единственный мой шанс – спрыгнуть с пролетки, пока она еще на ходу, и бежать, ведь убийца занят лошадьми. Должно получиться, должно!
Одного я не учла – своей слабости из-за болезни. Спрыгнула-то я удачно, но подвели ноги. Я пошатнулась, замахала руками, пытаясь удержать равновесие, но не справилась и грохнулась на спину. Чистая случайность, что затылком я пришлась на камень, со всего маху. Голова взорвалась резкой болью и все потемнело.

Я пришла в себя от того, что меня резко и сильно трясли. В первое мгновение мелькнула мысль, что это мой Штольман опять меня спас.  Он всегда меня тряс, когда сердился. Тряс, а потом обнимал.
Но открыв глаза, я увидела перед собой совершенно чужое лицо, очень злое к тому же. Человек был одет в полицейскую форму, но я мгновенно поняла, что он здесь не для охраны закона. Я шарахнулась, и он выпустил меня. Мое плечо уперлось во что-то мягкое, и, повернув голову, я увидела господина Ребушинского, сидящего рядом. Похоже, редактор был перепуган – дальше некуда.
Убийца тем временем достал и поставил передо мной икону, ту самую, что я видела в руках Кудеяровой невесты.
– Говори, как она показывает, – велел он с угрозой в голосе.
– Что? – не поняла я. – Что вам надо от меня?
– Соображай быстрее, – жестко заявил он. – Говоришь с духами? Вызывай сюда Кудеяра!
– Я не…
– Если он соврал, – преступник кивнул на Ребушинского, доставая нож из-за голенища, – будет наказан.
– Нет-нет-нет! –  заторопилась я. – Он просто не знает! Это не так происходит. Я не могу вызвать любой дух.
– Мне плевать, как это происходит, – ответил он зло. – Ты должна узнать, как эта икона действует. Как указывает на клад. А если ты не можешь этого сделать, – он поднес нож к моему лицу, – вы оба мне без надобности. И останетесь здесь.
– Зачем вам это надо? – спросила я, – Неужто из-за денег?
Купец, везший икону и сопровождавшие его жандармы, дьякон Илларион, светлый человек, никому в мире не причинивший зла, теперь вот мы двое. Какими деньгами нужно прельститься, чтобы отнять столько жизней?
Убийца рассмеялся безумным смехом. Но потом все-таки ответил вполне серьезно.
– Мой сын, – сказал он. – Мальчику было всего семь лет, когда он с друзьями отправился искать этот чертов клад. Его завалило землей заживо. Теперь я хочу отомстить.
– Отомстить? – переспросила я. – Кудеяру? Вы с ума сошли.
Этот человек и впрямь безумен. Он одержим местью духу, желая отобрать у того самое ценное – сокровище, что он хранит столько времени. И ради этой своей идеи не щадит никого вокруг.
– Невозможно отомстить духу!
– А ты вызови! – нож уперся мне под подбородок. – Посмотрим.
– Вы всех погубите, – попыталась я еще раз воззвать к его рассудку. – И себя, и нас.
– Мне плевать, – его рука, державшая нож, подрагивала. – Мальчонка, мой сын умер. Они мне все должны – и Бог, и дьявол, и Кудеяр. Вызывай!
– Он просто убьет вас, – сказала я горько.
Просто так сказала, не для того, чтобы спорить. Этот человек все равно не слышит доводов рассудка. Он пытается отомстить убийце своего сына.
– Значит, ты все-таки говоришь с духами? – спросил преступник еще раз.
Ребушинский, до того молчавший и лишь жалобно поскуливавший от страха, оживился вдруг и на коленях подполз ко мне.
– Анна Викторовна, – он схватил мою руку, покрывая ее слюнявыми поцелуями, – пожалуйста, попробуйте! Попробуйте, голубушка, спасите! Я же знаю, вы можете! – он повернулся к человеку с иконой. – Она может. Может!
– Хорошо, – согласилась я.
В голове звенело от воплей Ребушинского, нож маячил перед моим лицом, но не это, а безумие в глазах нашего похитителя убедило меня. Он не отступится, ни за что. Но дядя поехал к Штольману. Так что мой сыщик уже наверняка обнаружил, что меня снова украли. Если мне удастся протянуть время, он непременно придет. Он всегда меня находил, всегда. Но если я сейчас откажусь наотрез, то этот безумец просто убьет меня. И Ребушинского убьет тоже. Он мерзкий и противный, но я не желаю ему смерти. Довольно уже смертей.
– Хорошо, – повторила я. – Я попробую. Все равно вы нас убьете, как убили тех.
– Я этого пока не решил, – сказал преступник, протягивая мне икону. – Вы попытайтесь.
– Не надо бы нам этого делать, – вздохнула я.
– Не надо меня злить, – голос убийцы снова похолодел.
Я взяла икону, провела по ней ладонью. Говорить вслух было нельзя, и я пыталась мысленно позвать духа. Убийца ждет, что я призову Кудеяра, но это верная смерть для нас всех. Но я надеялась на призрак невесты. Она пыталась защитить людей от жестокого духа своего жениха. Потому приходила ко мне. Неужто сейчас не придет?

И она пришла. Подул ледяной ветер, исчезли Ребушинский и наш похититель. А вот подвал не делся никуда. Ну, да, я ведь сразу его узнала, это место из моих снов.
Кудеярова невеста стояла в углу, в какой-то нише. Скрипнула, затворяясь, дверь, скованная из железных полос, отрезая девушку от всего мира. Господи, так вот как он убил ее. Замуровал в стене заживо, заставив вечно охранять клад. Спрятал свои самые большие драгоценности – сокровище и любимую женщину. И не нашел в себе милосердия даже чтобы быстро ее убить. Чудовище!
Мир плыл у меня перед глазами, голова кружилась. Но теперь я знала, как  икона может помочь. И могла купить для нас с Ребушинским немного времени. Дух кудеяровой невесты вдруг оказался совсем рядом со мной.
– Нет, – умоляла она меня. – Нельзя этого делать! Нельзя!

Я пошатнулась, теряя силы и пришла в себя. На меня все также смотрели журналист и убийца, один со страхом, другой ожидающе.
– Все, – я отбросила икону. – Я не могу этого сделать. Не могу!
– Ну? – с угрозой сказал преступник и сжал нож.
Он мне не верил. Если я откажусь говорить, он убьет Ребушинского на моих глазах, а потом и меня. Не надо больше смертей.
– План под ликом,  – выговорила я. – Под краской.
Возможно, я выиграла для нас несколько минут. Ведь я уверена, что нас уже ищут. А возможно, я убила нас обоих. Преступник поднял икону и начал с остервенением скоблить ее ножом. Сейчас он убедится, что я не солгала, и после этого мы с журналистом перестанем быть нужны. Одна надежда, что одержимый мыслью о сокровище, он не станет терять время, чтобы нас прирезать. Но это и не важно. Дух Кудеяра убьет его. И нас убьет. Ведь клад здесь, в этой комнате. Клад и кости несчастной девушки-невесты.
Громыхнуло так, что у меня чуть голова не развалилась. Краем сознания я поняла, что никто в подземелье больше не услышал этого звука. Я как-то сразу поняла, что он означает. Едва нож коснулся иконы, пробудился дух атамана-самозванца. Кудеяр шел защищать свое.
Дух отчаянно рыдающей невесты появился рядом со мной, и я плакала вместе с нею от боли и горя. Я понимала девушку. Похороненная заживо, она все свое посмертие пыталась спасти от жестокого жениха живых, ищущих клад. Пыталась – но могла. И приходили новые кладоискатели. И гибли. Даже дети гибли. А она все пыталась и пыталась, совсем как я. Но не могла спасти никого.
Убийца отбросил икону и сунул нож за голенище. Он явно забыл нас прикончить, но мне было все равно уже. Голова раскалывалась от боли, тоска душила. Все бесполезно, все. Моя жизнь бесполезна. И даже смерть. Кудеяр убьет нас всех. Господи, только бы мой Штольман опоздал на этот раз! Только бы не погиб вместе с нами!
Преступник подхватил кувалду и несколько раз ударил по стене. Каждый удар отзывался в моей голове неистовой болью. Рядом рыдала несчастная девушка, заламывая руки от отчаяния. Я пыталась утешать ее, но что я могла. Как и она, я знала, что случится сейчас. То, что случается всегда. Смерть.
Убийца, наконец, выломал достаточно большой кусок, чтобы заглянуть внутрь. И тут появился еще один дух. Атаман Кудеяр, совсем такой, как в моем сне, встал за спиной человека, посягнувшего на его сокровища. Кажется, тот почувствовал что-то, потому что обернулся. Но, разумеется, духа не увидел и не понял ничего, а потому снова ударил по стене. И тут раздался взрыв, разорвавший мир на части, и я полетела в черноту. Последнее, что я помню – голос дяди, звавшего меня. Прости дядюшка. Может, мы еще свидимся, если ты и вправду медиум. Обещаю, я приду попрощаться.

Мне казалось, что я иду в темноте. Холодное, стылое подземелье, знакомые каменные стены и ни лучика света. Должно быть, меня замуровали здесь заживо. Вот и дышать нечем совсем. Я шла, осторожно ощупывая стены. Под руку попались окованные железом доски. Дверь? Я потянула ее на себя. Против ожидания, дверь легко отворилась, но за ней не было прохода. Зато стоял призрак. Профессор Анненков грозно взирал на меня из-под нахмуренных бровей.
– Вы ошибка, – сказал он сердито. – Вас недолжно быть.
Я в испуге захлопнула дверь. Нет, сюда я не пойду. Разве что других дверей не окажется. Снова доски, обитые железными полосами. И снова дух глядящий на меня сердито.
– Вы во всем виноваты, – голос Голубева сочился злобой.  – Вы!
– Я не виновата, – крикнула я ему и захлопнула дверь.
Снова темнота. И шершавый камень стен. Снова дверь.
– Он убил, – по лицу невесты Кудеяра катились крупные слезы. – Он снова убил.
И снова я бреду вдоль стены, спотыкаясь. Мне не выбраться отсюда, никогда. Но это и правильно. Таким, как я, не место среди людей.
Но что это? Знакомый, до боли родной голос вдруг послышался из-за очередной нащупанной мною двери.
– Анна Викторовна, – звал меня мой сыщик. – Анна Викторовна, вы меня слышите?
Он тоже здесь? Он все-таки умер? Тогда мне сюда, за эту дверь. Я должна быть с ним, рядом. Пусть и в посмертии. Но уж дух моего Штольмана не станет говорить, что я ошибка. Даже если он погиб из-за меня – все равно не станет. Я отчаянно рванула на себя дверь. Из проема водопадом хлынул свет и восхитительно свежий морозный воздух, от которого я закашлялась.

– Анна Викторовна, – голос моего сыщика звучал прямо над ухом.
Я открыла глаза и поняла, что полулежу у него на руках, а Штольман, испуганный донельзя, заглядывает мне в лицо. Жив, спасибо тебе, Господи. Хотя бы его я не погубила. Слезы хлынули неостановимым потоком, и я уткнулась в родное плечо. Мой сыщик прижал меня к себе. Кажется, он говорил что-то, кажется, утешал. Но я не слушала, самозабвенно рыдая. Мне всегда хорошо плакалось, когда он меня обнимал.
Я плакала и плакала, и тогда мой Штольман просто поднял меня на руки и куда-то понес. Мне было все равно, я только крепче прижималась к нему, цепляясь за пальто. Слезы душили, конца им не было. Кажется, мы куда-то ехали, но я не интересовалась ничем вокруг.
Очнулась я только, когда мы зашли в дом и мой сыщик усадил меня на лавку. Я попыталась протестовать, и тогда он сел рядом и обнял меня. С другой стороны подсел дядюшка. А он тут откуда? Дядя был весь в пыли: и пальто, и лицо, да еще и руку как-то странно держал.
Кто-то принес чаю, и Яков Платонович чуть не силой влил его в меня. Это помогло. По крайней мере, я перестала рыдать и смогла  худо-бедно ответить на вопросы. Голос меня не слушался, губы дрожали, но Штольман слушал терпеливо, как всегда, и это помогало. Мало-помалу я рассказала все, что случилось. И тогда же узнала, что Серебряков погиб в склепе. Впрочем, это не удивительно. Куда более странно, что Кудеяр пощадил меня и Ребушинского. Алексей Егорыч тоже выжил и, судя по возмущенному голосу, доносившемуся до меня из соседней комнаты, даже не слишком-то пострадал.
Появился доктор Милц и немедленно потребовал, чтобы дядя и следователь вышли, чтобы позволить ему меня осмотреть. Мне хотелось отпускать моего сыщика не больше, нежели ему уходить, но спорить с врачами – дело бесполезное. Александр Францевич осмотрел меня, задал кучу вопросов, а потом сообщил, что я не иначе как в рубашке родилась, потому что отделалась легко. Но настоятельно потребовал от меня соблюдать покойный режим хоть пару дней. Я пообещала, разумеется. Тем более, что сейчас ничего иного и не желала.
После этого Яков Платонович, переговоривший уже с доктором, самолично закутал меня в пальто, погрузил в экипаж и повез домой. Я забеспокоилась было о дяде, но Штольман объяснил, что с ним все в прядке, просто доктор предпочел лечить поврежденную руку в больнице, где есть инструменты. Он был так спокоен, что я поверила, что моему лучшему другу ничего не грозит.
От кладбища до нашего дома рукой подать, так что поездка была короткой. Едва мы вошли в прихожую, как мама и тетя, видимо, ожидавшие моего возвращения, накинулись на Штольмана с упреками. Я попыталась сказать, что он не виноват ни в чем, а напротив, спас меня в который уже раз, но когда меня слушали. Тетя и на меня накричала заодно, не слишком-то стесняясь в выражениях, и я, к стыду своему, снова разрыдалась от обиды.
Тут, наконец, подошел папа и всех урезонил. Меня препоручил заботам Прасковьи, маму и тетю заставил молчать буквально двумя словами. А дальше я не слышала, потому что наша старенькая служанка, охая и ахая, потащила меня отмываться и переодеваться, и теперь мне приходилось волноваться лишь о том, чтобы не уснуть в ванне. Но Прасковья была настороже, и я, отмытая и одетая во все чистое,  добралась, наконец, до постели, упала и заснула без снов.

Проснулась я только к завтраку. Все тело ломило, голова гудела, но жара не было, да и слабости особой тоже. Решив, что двигаться все-таки лучше, чем лежать, я оделась и спустилась в столовую. Все семейство было в сборе, даже дядя, щеголявшей рукой на перевязи. Еще вчера Яков Платонович рассказал мне, что дядя вошел в склеп буквально за мгновение до взрыва. Его тоже контузило и повредило руку, но сейчас дядюшка держался молодцом, а ранением своим даже гордился.
Тут мои мысли приняли совсем иное направление, потому что папа сообщил, что с ним связывались из полиции на счет сокровищ Кудеяра. Оказывается, нам с Ребушинским причиталась часть богатств, как нашедшим клад. Меня аж передернуло. Не хватало мне еще иметь дело с сокровищами, которые погубили столько жизней. Их даже продавать страшно. Кто знает, вдруг дух атамана будет преследовать всех, к кому они попадут.
Нет, подобным богатствам одна дорога. И я сказала отцу, что хочу пожертвовать свою долю церкви. Тут уж возмутились все, и даже тетя с дядей впервые сошлись во мнении, но папа принял мою сторону, заявив, что деньги мои, мне и решать. И пообещал, что все оформит. Вот и хорошо. Слышать не желаю больше про этот клад.

Дело было закончено, но я никак не могла перестать вспоминать несчастную кудеярову невесту и ее страшную судьбу. Столетиями девушка тщетно пыталась защитить людей от жестокого духа. И не могла. И из-за этого я чувствовала с ней глубокое душевное родство. Мне хотелось верить, что теперь, когда клад-таки нашли, дух Кудеяра ушел навсегда, и его невеста обрела покой.
Папа сказал, ее похоронили там же, в том склепе. И два дня спустя я решила навестить девушку. Нет, я не собиралась ее вызывать, тревожить дух. Просто пошла, как ходят на кладбище – постоять, вспомнить, помолиться за упокой души. Ведь на всем белом свете не осталось ни одного человека, кроме меня, кто знал бы ее. Да и я ведь не знала даже имени. Так и осталась она кудеяровой невестой. Духи не произносят имен.
Кладбище было тихим и заснеженным. Но не пустым. Оказывается, не только я пришла помолиться за несчастную девушку. Около склепа стоял отец Федор  и, судя по размашистым крестным знамениям, занимался именно этим. Я встала в стороне, не желая мешать. Батюшка закончил молитву, еще раз перекрестился и, увидев, что не один уже, подошел.
– Батюшка, – обратилась я к нему.
Лицо отца Федора было сердитым и на меня он смотрел с явным неодобрением.
– Послушай, дочь моя, – голос монаха был суров. – Ты должна прекратить свои богомерзкие деяние.
Я почувствовала, как слезы выступают на глазах от обиды.
– Какие деяния, батюшка? – спросила я его.
– Ты в самом деле не понимаешь, что души усопших не могут беседовать с тобою? – спросил он.
– Но они говорят со мной, – возразила я.
– Кто с тобой говорит? – гневно вопросил отец  Федор. – Подумай, что же ты делаешь! С душою своей что творишь? Кого ты слышишь?
– Людей, – ответила я. – Людей, живших когда-то.
– Бесов, – в глазах монаха загорелся мрачный огонь, и я даже шагнула назад. – Бесов ты слышишь! Ибо сказано: если какая душа обратится к взывающим мертвым и к волшебникам, дабы ходить вслед их, то обращу лице мое на душу ту и истреблю ее из народа ее. И если мужчина или женщина будут вызывать мертвых или волхвовать, да будут они преданы смерти. Каменьями должно  забить их!
Я опустила глаза, борясь со слезами. Почему? Ну, почему меня так все ненавидят? Вот и батюшка. Он вообще, кажется, хотел бы, чтобы я умерла, сам же сказал. А что плохого я сделала? Ну, что?
– Слышала ли ты меня, дочь моя? – спросил отец Федор.
– Слышала, – ответила я покорно.
– И не важно, что свою долю клада ты на церковь пожертвовала, – закончил он свою речь.  – Дело-то, кончено, благое, но душу свою ты так не спасешь. Отрекись от волхвования богопротивного! В городе творится несусветное из-за тебя.
Прав он был, совершенно прав. Я ведь и сама сколько раз об этом думала. Я открываю дверь в мир духов, а с ними входит смерть. Если я перестану, может, и не спасусь сама, но уберегу живых.
Монах повернулся, собираясь уйти, я рванулась к нему:
– Батюшка!
Подхватив старческую руку, я поцеловала узловатые пальцы, прижалась лбом. Он не оттолкнул, даже перекрестил напоследок. И пошел к воротам. Я смотрела вслед, борясь со слезами.
Неужели я и вправду ошибка? Писание гласит, что все мы – дети Божьи, но  даже церковь отталкивает меня. Так неужели мне нет места в этом мире? Я же не виновата, что они приходят ко мне.
Сквозь слезы я увидела, как в воротах появилась знакомая фигура в пальто и котелке. Завидев Штольмана, отец Федор даже сделал крюк, будто не желал проходить с ним рядом. А что, ловить убийц – тоже богомерзкое дело? Или следователю за меня достается, что общается с ведьмой?
Штольман легко сбежал по ступеням, подошел и  взял меня за руку. В глазах его была тревога, а на лице – вопрос, понятный без слов.
– Я буду гореть в аду, – объяснила я свои слезы.
– Вы что такое говорите? – возмутился он немедленно.
– Это так! – я не выдержала и заплакала в голос. – Так суждено! Я ничего не могу изменить.
– Да не слушайте вы никого! – в голосе моего сыщика звучала такая убежденность, что я невольно ему поверила. – Никто не знает своего приговора.
– Вы так думаете? – переспросила я, желая, чтобы он сказал еще что-нибудь такое же.
Но он не сказал, а просто кивнул, глядя все также озабоченно.
– Вы меня опять спасли, я вам очень благодарна, – сказала я, вспомнив, что так и не успела его поблагодарить. – Но мне сказали сейчас, что дар мой, он не от Бога.
– Оставьте, – упрямо мотнул головой Штольман. – Мало ли кто что болтает.
– Это батюшка сказал, – возразила я.
– Вы ни в чем не виноваты, – сказал Яков Платонович, заглядывая мне в лицо.
– Я не виновата! – согласилась я. – Я не виновата, но я никому не нужна!
– Не правда это, – его голос дрогнул, и я замерла, даже дышать перестала.
Если сейчас он мне скажет, пусть не все, но хотя бы что-то – я поверю. Поверю, что мне есть место в этом мире, несмотря на мой дар. Просто потому, что он меня любит.
– Вы молоды, и у вас все впереди, – произнес Штольман.
Слова его прозвучали погребальным колоколом. Он не любит меня. Не любит. А значит, я и в самом деле просто ошибка. Никто не может любить богопротивную ведьму.
– Все, – сказала я твердо, изо всех сил стараясь не разрыдаться, чтобы сохранить хотя бы остатки достоинства. – Пожалуйста, оставьте меня. Вы меня измучили! Я больше не могу. И не ходите за мной!
– Анна Викторовна, я…
– Не надо, пожалуйста! – перебила я его неловкие, ненужные объяснения. – Оставьте меня навсегда, прошу!
Утирая слезы, лившиеся беспрестанно, я побрела к воротам. Он не стал догонять. И правильно. Что ему бегать за мной, если не любит? А мне сейчас хотелось только одного – никого не видеть и ни с кем не разговаривать. Ну, еще, пожалуй, умереть, но это, как я полагала, все равно скоро произойдет. Потому что человек, без которого я не могу жить, только что от меня отказался. А значит, жить мне незачем.  Нет, я не стану себя убивать. Это не нужно. Я просто истаю, растворюсь, исчезну. И все закончится.  Надо просто немного потерпеть – и боль перестанет быть.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/79295.png
 
Следующая глава      Содержание


 
Скачать fb2 (Облако Mail.ru)       Скачать fb2 (Облако Google)

+13

3

Как же все грустно! Даже у такой сильной и жизнелюбивой девушки, как Анна когда-то заканчиваются силы, на нее столько свалилось бед. И Штольмана можно понять, но иногда правильнее быть безрассудным и безответственным. Впрочем в конце-концов так и случилось.

+9

4

Как же Вам удается  одним словом сказать все. ХОЛОДНО! Холод от серии,холод от истории девушки,замурованной в склепе,холод от гибели ребенка,холод от фанатика-батюшки,холод от молчания Якова,от его фразы - "да,подождите вы со своей Анной Викторовной",сказанной именно в этой истории. Почему не было ,пусть "неловких,ненужных объяснений"... ,почему не догнал? Она на краю пропасти,ее можно потерять,совсем потерять. Отец Федор накинул ей на шею "алый шарф Айседоры",а Яков петлю не то чтобы снял,а.........  . Никогда не пойму сценаристов. Что они хотели нам показать в Штольмане (для Анны слов не нашел в такой чудовищный момент,а Нину очень красноречиво уговаривал уехать - помогал до последнего)? Спасибо,дорогая Лада,спасаете,как всегда,объясняете все "нелепое" ,что было в фильме.Сегодня и день пропитан скорбью,и история такая пронзительная. "Надо просто немного потерпеть - и боль перестанет быть."

+7

5

Галина Савельева написал(а):

Никогда не пойму сценаристов. Что они хотели нам показать в Штольмане (для Анны слов не нашел в такой чудовищный момент,а Нину очень красноречиво уговаривал уехать - помогал до последнего)?

Я не знаю, что конкретно хотели показать сценаристы... и думали ли они вообще об этом (в последних сериях у них с логикой совсем сложно).
Но вот что касается Нины, то ей он точно помогает не потому, что дорожит больше, чем Анной... а потому что тут он прекрасно знает, что именно в этой ситуации он в силах сделать и как именно может помочь, чтобы вывести эту женщину из под удара и дать ей шанс начать новую жизнь. Для него это понятная и знакомая территория - спасать конкретными действиями.
А в ситуации с Анной он явно считает, что не может и не имеет право ничего сделать. Да и не знает толком, что. Чувствует себя беспомощным. Просто так говорить правильные и нужные слова он никогда особо не умел, а что-то большее себе просто не позволял, держался до последнего.
Ну, я вижу это так.
К тому же мне кажется, что он до истории с адептами не понимал и не особо верил, как сильно вся эта эзотерическая сторона жизни на самом деле влияет не нее саму, и что это на самом деле серьезная и опасная сила, с которой стоит считаться. Опять-таки, он спасает как может и понимает - буквально, вытаскивая из передряг и лап преступников.

Отредактировано Musician (26.03.2018 17:17)

+9

6

Умом понимаю,сердцем - нет!

+1

7

Галина Савельева написал(а):

Умом понимаю,сердцем - нет!

Это потому что нам подробно показывают историю со стороны Анны, и у зрителя в этом плане гораздо больше информации, чем у Штольмана. ))
И есть такие черты в людях, которые скорее всего никогда не понять и не  объяснить. Их можно только принять или нет. Для Якова в свою очередь это анины способности и постоянные духи рядом.

+6

8

Ну, а что он мог ей сказать другое? Он смертник и знает, что его в ее жизни точно не будет. Вот и пытается утешить ее чем-то другим: "И это пройдет". Разумеется, он не понимает, насколько она сама измучена и верит всей этой грязи, что на нее льется. Но именно от этого он пытается ее защитить: "Вы ни в чем не виноваты!" Но как он может ей сказать, что будет с ней, если для него нет будушего? Врать Штольман не умеет. Он и за шаг до смерти говорит ей то же самое: "Даже если это конец, я счастлив, что узнал Вас!" И о том, что она еще будет жить. Просто она в другой ситуации и воспринимает это иначе. А тут девочка больна, она в депрессии. Потому и понимает его так, как понимает. Не отрекался он от нее. Мы-то это знаем.

+10

9

Кстати, никакой нелогичности я в последних сериях не вижу. А в чем она, если не секрет? События неумолимо катятся туда, куда их толкала вся логика предшествующих шагов. Это может не нравиться, да. Это тяжело. Но, отнюдь, не алогично.

+7

10

Atenae написал(а):

Кстати, никакой нелогичности я в последних сериях не вижу. А в чем она, если не секрет? События неумолимо катятся туда, куда их толкала вся логика предшествующих шагов. Это может не нравиться, да. Это тяжело. Но, отнюдь, не алогично.

В целом все логично, я согласна. И в эмоциональном плане, и в развитии истории, персонажей и их отношений. И за это авторам и актерам спасибо.
Проблемы начинаются в отдельных деталях и эпизодах. Иногда вроде и закрываешь глаза, а иногда обидно, что у создателей не хватило времени/внимания/терпения.

+3

11

Логичность конечно в последних сериях очень ярко прослеживается— за все ошибки нужно ответить... сцена где Штольман не открылся Анне на кладбище тоже вполне логична— смалодушничать и дать надежду любимому человеку на будущее зная, что оно может и не быть — это не об этом персонаже, и вообще мир был бы холодным без таких как Штольман и Анна и именно поэтому вселенная не только даёт им переживания более глубокие чем у других, но и помогает им в критических ситуациях. Я конечно из тех, кто не смотря ни на что ждут второй сезон, но даже если его и не будет и так понятно, что героям сериала повезло— у них в жизни есть великое чувство в отличии от многих живущих на планете и это есть великое благо любить и быть любимым...

+6

12

Любава Алексеева написал(а):

сцена где Штольман не открылся Анне на кладбище тоже вполне логична— смалодушничать и дать надежду любимому человеку на будущее зная, что оно может и не быть — это не об этом персонаже

Вот я тоже помню отчётливо, как при самом первом просмотре народ прямо кипел от возмущения после этого эпизода, а я чувствовала себя белой вороной, потому что видела, что как раз в этой ситуации все вполне закономерно и в характере героя, учитывая предшествующие  события. Аннушку безусловно безумно жалко, но испытания выпали им обоим. И обоим при этом есть,  ради чего через все это проходить.

Отредактировано Musician (27.03.2018 00:20)

+5

13

Лада, Вы фантастически талантливо пишете, я наверное по пятому уже разу перечитываю РЗВ и ловлю себя на том, что эту новеллу от лица Анны просто ненавижу. Да и фильм этот тоже не люблю.
Анне здесь так плохо и Вы передаете это так ярко и доходчиво, что как будто я сама все это проживаю.

Отредактировано Eriale (05.09.2019 01:15)

+1


Вы здесь » Перекресток миров » Анна История любви » 25 Двадцать пятая новелла Благоразумный разбойник