У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Перекресток миров

Объявление

Уважаемые пользователи! После сбоя в работе форума, что произошёл 17.04.2018, наблюдаются проблемы со скоростью загрузки и отправкой сообщений. Ждём решения этой проблемы от администрации хостинга.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Анна История любви » 26 Двадцать шестая новелла Адепты


26 Двадцать шестая новелла Адепты

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/41197.png
Двадцать шестая новелла
http://s9.uploads.ru/WBtm9.png
Адепты
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/79295.png
После истории с кладом Кудеяра миновало уже две недели. Я окончательно поправилась и не чувствовала более ни жара, ни слабости, но меня охватило тотальное безразличие ко всему на свете. Тоска все усугублялась, но я не делала ничего, чтобы справиться с нею, просто не хотела. А на все попытки домашних как-то меня расшевелить отвечала раздражением, коего и не собиралась скрывать. А просто мне вдруг надоело перекраивать жизнь по чужой указке. Почему я должна делать вид, что у меня все хорошо, если это неправда? Почему должна притворяться?
Возможно, дядя, мой самый лучший и близкий друг, нашел бы, как поднять мне настроение, но вскоре после истории с кладом он, как я и ожидала, собрался и уехал, сказав, что его здоровье, пострадавшее при взрыве, требует путешествия на воды. Я знала, что он преувеличивает ущерб, им понесенный. Дядя просто нашел повод уехать, он давно уже маялся в Затонске, а приезд тетушки сделал его жизнь вовсе невыносимой.
Правда, одно доброе дело дядя своим отъездом сделал. Папа, разумеется, не мог не понимать, от чего его брат собрался в дорогу. Останавливать дядю он не стал, а может, просто не смог, но после его отъезда сильно осерчал на тетушку и  весьма твердо попросил ее не вмешиваться в жизнь семьи, и мою, в частности, ежели Олимпиада Тимофевна желает и дальше гостить в нашем доме. Тетя от неожиданности притихла и оставила меня в покое. Я тому только обрадовалась. Теперь никто мешал мне полностью поддаться своей хандре, никто не теребил, не тащил на прогулку или по магазинам.
Но не тут-то было. Мама, пусть и оставшаяся без явной тетиной поддержки, тем не менее никогда не отличалась уступчивым характером. Ей не нравилось, что я день за днем провожу дома, выходя разве что прогуляться по саду, и она, как могла, старалась расшевелить меня, таская то к куаферу, то к модистке. Я сопротивлялась, как могла, и выигрывала девять сражений из десяти, но иногда папа вставал на мамину сторону, и тогда мне приходилось отступать и подчиняться. Впрочем, и в таких случаях я ничуть не маскировала собственного недовольства, высказывая его прямо, как раньше никогда бы не осмелилась.
Вот и в тот день мы с мамой спорили, возвращаясь с очередной примерки. Спор смысла не имел, так как ни одна из нас не собиралась менять своего мнения, и было бы куда уместнее промолчать, но я не могла почему-то, высказав маме все, что я думаю по поводу бесцельно потраченного времени.
– Не понимаю причины твоего негодования, – говорила мама. – Следовать моде – это естественное желание для любой женщины. Даже потребность, если угодно.
Я слушала не слишком внимательно, больше оглядываясь по сторонам. Что-то не так было сегодня. Город наш казался взбудораженным, мальчишки-газетчики кричали громче обычного. И все это вызывало у меня тревогу. Даже казалось, что все на улице смотрят на меня. Не по-доброму смотрят, косо, исподтишка.
– У меня нет такой потребности, – ответила я маме. – И это тоже естественно.
На самом деле, спорила я машинально, потому что мне делалось все неуютнее. Сперва я пыталась, как могла, убедить себя, что слегка одичала, сидя дома, отвыкла от многолюдья. Но нет, мне не мерещилось. Люди на улице и впрямь оборачивались в мою сторону. А некоторые и крестились даже, пытаясь, должно быть, отогнать нечистую силу. Живо вспомнились слова отца Федора, сказанные на кладбище. Я не помнила дословно все, что он сказал в тот момент, но фраза про забивание ведьмы каменьями в память запала. Мама, наконец, тоже заметила, что мы находимся в центре внимания.
– Почему на нас все смотрят? – спросила она встревоженно. – С костюмом что-то не так?
– Нет, мама, – пояснила я ей напряженно. – Это на меня смотрят.
И тут же, как по заказу, совсем рядом заголосил мальчишка-разносчик:
– Покупайте газеты! Как Петр Миронов, Анна Миронова и их спиритизм влияют на жизнь нашего города! Покупайте газету!
Я похолодела. Никогда я не пользовалась в городе популярностью, всегда слыла странной, но верила все же, что и мне есть в нем место. А теперь меня обвиняют во всех бедах Затонска, и люди недобро глядят мне вслед. Так и кажется, что за взглядом последует камень.
– Ну, вот и Петра Иваныча недобрым словом помянули, – мама испуганно подхватила меня под локоть. – Это он тебя втравил в этот спиритизм, а сам укатил в Европу.
Я вздохнула тихонечко. По дяде я тосковала безмерно, каждый день, но вот сейчас была очень рада, что он уехал. Иначе не жить бы Ребушинскому после такой публикации, точно. И ни во что меня дядя не втравливал. Он был единственным в доме, кто меня понимал, кто верил мне. Но лучше пусть он будет подальше от всего этого. Если уж мне суждено стать городской ведьмой, дяде вовсе не обязательно разделять мою судьбу. Пусть радуется жизни и не знает, что за кошмар творится тут.
– Ну, что? – возмущенно спросила мама, глядя в след очередному человеку, испуганно шарахнувшемуся от нас. – Немедленно домой!
Домой так домой, я не возражала. Мне и вправду было страшно на этой улице, где меня ненавидел, казалось, каждый. Дома, за родными, прочными стенами, я смогу вообразить, что ничего этого нет. Я придумаю, что мне лишь показалась эта оголтелая ненависть, которую я видела в глазах горожан, смотрящих на меня со всех сторон. Господи, ну, почему я, дура, не послушала дядю? Он ведь звал меня уехать вместе с ним. Мама и тетя бушевали, но папа, казалось, готов был поддержать меня, если бы я согласилась. Но я не смогла преодолеть апатии.
А еще не смогла отринуть крошечный, едва заметный огонек надежды, вопреки всему упрямо тлевший в моей душе. Мой Штольман. Если я уеду, то потеряю его навсегда, так мне казалось. Да, он не любит меня, но я люблю. И не могу его оставить. Потому что ночь за ночью я видела во сне робкую, чуть кривую усмешку, видела глаза, освещенные внутренним светом. Кому он будет улыбаться, если я покину его? Он погибнет без меня, я почему-то это точно знала. Погибнет так же верно, как и я без него.
Ночь за ночью я просыпалась в слезах. День за днем ждала. Потом перестала и ждать. Я не пойду к нему, не стану принуждать ни к чему. Но я и не уеду. Нельзя уехать от своего сердца. И пусть я трижды дура, но я осталась в Затонске. В городе, который меня ненавидел.
– Возьмите свистульку, – раздалось вдруг рядом. – Возьмите.
Я с испугом взглянула. Нищий протягивал мне детскую глиняную игрушку. И в глазах его я увидела сострадание. Он не милостыню просил. Он протягивал мне подарок, желая утешить. Этого человека город отторгал так же, как и меня. Он был изгоем, парией. Но не озлобился. Этот нищий понимал, что я чувствую, и хотел хоть мало порадовать. Я осторожно взяла игрушку из его руки, и он улыбнулся мне ободряюще и ласково. 
– Этого еще не хватало, – мама торопливо схватилась за кошелек и сунула нищему мелкую монетку. – Подожди, любезный. На вот, держи.
Нищий не отказался, принял подаяние, и снова мне улыбнулся, так по-доброму, что у меня чуть слезы на глазах не выступили.
– Спасибо, – прошептала я тихо.
Он кивнул и пошел, шаркая по снегу разношенными лаптями. Я видела, что он понял, что я не за игрушку его поблагодарила – за доброту. Единственный человек на улице, взглянувший на меня без злобы. Жаль, я не успела спросить, как его зовут.

До самого дома я забавлялась со свистулькой, не обращая внимания на мамино возмущение. Она хотела, чтобы я выбросила игрушку, но я не дала. Незамысловатая мелодия, которая получалась, если нажимать на дырочки, нравилась мне. А воспоминание о добром нищем согревало сердце. Этот человек, отверженный обществом, волею судеб скинутый на самое его дно, не озлобился, не очернил свою душу ненавистью. Он остался добр и способен сострадать и помогать. Это восхищало меня.
– Боже мой, Анна, прекрати сейчас же, – мама просто кипела от раздражения.
Я понимала, что музыка, извлекаемая мной из свистульки ей неприятна,  но все равно продолжала. И вовсе не для того, чтобы позлить, хотя мама, несомненно, думала именно так. Просто милая мелодия, чем-то напоминающая колыбельную, неведомым образом разгоняла мой страх и согревала душу. Я играла и думала о добром нищем. И мир не казался мне уже таким безрадостно жестоким.
– Вам не нравится? – спросила я маму.
Ну, милая же мелодия. Почему она ее так раздражает?
– Свистулька эта заразная, – ответила мама в сердцах. – Ты видела этого бродягу? Весь чумазый, руки грязные!
– Зато душа читая, – возразила я и снова заиграла.
– Вот и дожили, – горько вздохнула мама, глядя на меня. – Докатились.
Да, мамин мир, пожалуй, рухнул. Она всегда боялась именно этого – всеобщего неодобрения, остракизма. И скрывала мой дар, стыдилась его.
А вот мой мир, как ни странно, просветлел вдруг. Будто добрые глаза нищего, его подарок-утешение, пробудили во мне новые силы, и отступила давящая тоска, сжимавшая сердце столько дней.
– Ну, где твой отец? – спросила мама возмущенно. – Он должен немедленно подать в суд на этого мерзавца Ребушинского и его газетенку.
Надеюсь, папа так и сделает. В смысле, я надеюсь, что он этим ограничится. Дядя бы точно натворил дел, позабыв о существовании конвенционных методов, а папа, может быть, и удержится.
– А зачем? – спросила я. – Может быть, Ребушинский и прав.
– Что ты говоришь? – вышла из себя мама. – Что ты говоришь?
Я много думала в последние дни. Перебирала в уме все сделанное и несделанное мною, все, чему были виной мои способности. Вспоминала гневные слова отца Федора – и не видела в них правды. Вот хоть убей – не видела. Единственное реальное зло я сотворила безо всякого спиритизма, когда в сердцах солгала моему сыщику, толкнув его на дуэль с Разумовским.
Порой я сомневалась. Ведь отец Федор – монах – настоятель. Кому, как ни ему знать правду? Может, я  просто пытаюсь оправдать себя, не желая признавать истину? Но сегодняшняя встреча с добрым бродягой вдруг положила конец моим сомнениям. Я больше не чувствовала ни страха, ни обиды, ни отчаяния. Ну, нельзя же, право, обижаться на дураков. А Ребушинский дурак, несомненно.
И даже слова отца Федора, столько дней мучившие меня, будто потеряли свою власть. Он просто не понимал. Они все не понимали. И потому боялись. А вот нищий старец с одного взгляда увидел, что во мне нет зла. И подарил мне игрушку в тот момент, когда я испугалась. И страх ушел, растворенный его добротой.
– Анна, немедленно прекрати, – воскликнула мама, потому что я снова заиграла, чтобы нежная мелодия прогнала все черные думы. – Я с ума сойду!
– Мама, – попросила я, – а может быть, я пойду и отнесу этому нищему немного еды и денег?
– Даже не вздумай! – категорично заявила она. – Как ты выйдешь из дома, ославленная на весь свет?
Ну, это уж меня меньше всего волновало. Подумаешь, косятся люди, даже крестятся. Что мне до них? Добрый нищий бродяга не испугается, он будет рад моему приходу. А я хотела поговорить с ним. Спросить, как его зовут. А еще, возможно, узнать, где он взял силы, чтобы сохранить в душе такую доброту и сострадание. Что поддерживает его? Ведь не музыка же свистульки? А я бы выслушала его историю, и, может быть, смогла бы придумать, как облегчить трудную жизнь этого доброго человека.
Мы часто подавали нищим. Не только деньги. Я относила бездомным продукты и старую одежду, особенно зимой. Потому Прасковья совсем не удивилась, когда я попросила ее собрать корзинку.
– А еще пирога с черникой отрежь, – попросила я, зная, что наша старенькая служанка, по праву гордившаяся своим печевом, обрадуется этому.
И правда, Прасковья просто расцвела:
– Хорошо!
Она повернулась, чтобы пойти на кухню. И тут это и случилось. Подуло запредельным холодом, столь знакомым мне. А потом ледяной ветер потустороннего донес нежную мелодию, ту самую, из свистульки. Будто добрый нищий попрощался со мною, прежде чем уйти.
– Постой, – тихо сказала я служанке. Она взглянула на меня с тревогой и удивлением, а я смотрела на свистульку в своей руке и слушала прощальную песню.  – Все, – сказала я Прасковье, когда музыка стихла и холод исчез. – Уже не надо пирога.
Уже ничего не надо. И я никогда не узнаю, как звали человека, протянувшего мне руку помощи в трудную, страшную минуту. Я не спрошу, как он справлялся со злобой этого мира. И помочь ему не смогу. Потому что мир, жестокий и бездушный, отверг его доброту окончательно. И в нем стало меньше света. И это уже не исправить.

Запершись в своей комнате я рыдала долго и отчаянно, сжимая в ладони свистульку. Мне казалось, что я потеряла близкого друга, а не человека, лишь на мгновение вошедшего в мою жизнь. Мир опустел, став снова холодным и бесприютным, и я ничего не могла изменить.
Но все заканчивается когда-нибудь, и слезы мои иссякли. Я погладила игрушку, потом подула. Нежная мелодия бальзамом полилась на мою душу, отводя тоску, разгоняя тьму, даря душе покой и утешение. И наконец, заработала моя голова, которую я, кажется, вовсе перестала использовать в последнее время.
Да, я не могу возвращать жизнь, хоть и властна беседовать с мертвыми. Но ведь я давно знала, для чего мой дар пришел в этот мир. Ко мне обращались особые души. Они жаждали справедливости, и я помогала им получить ее. Но разве этот случай отличается от остальных? Нищего, подарившего мне свистульку, явно убили. Он не выглядел ни больным, ни обессиленным и не мог вдруг умереть ни с того ни с сего.
Кроме того, мне было известно, как и всем в Затонске, что в городе творится что-то страшное. Каждый день находили убитых нищих, и в отличие от затонцев, вслед за Ребушинским готовых приписать эту вину спиритам, я-то знала, что ни я, ни духи не причем. Кто-то убивал этих несчастных людей, пользуясь их незащищенностью. Ведь у них не было домов с прочными дверями и крепкими стенами, чтобы укрыться.
Я чувствовала себя обязанной разобраться в том, что происходит. Добрый бродяга, посочувствовавший мне – он не должен был умереть. И другие, такие же как он, тоже. Да, они были нищими изгоями, париями, но они были людьми. И заслуживали жить.
Я ни на минуту не сомневалась, что полиция трудится, не покладая рук, разыскивая убийцу. Для моего Штольмана не имело значения, беден или богат убитый. Но раз преступник нанес новый удар, значит, следователь покамест не добился успеха. И я могу помочь.
Но идти в полицию я не собиралась. И дело было не в той ссоре на кладбище. Я не сердилась на Штольмана больше. Толку-то сердиться? Разлюбить его я все равно не смогу. Даже уважать – и то не перестану. Так не стоит мне мучить себя, припоминая обиды. Сердцем я чувствовала, знала – мой сыщик любит меня. И предпочла верить именно сердцу.
Но вот в чем еще я не сомневалась, так это в том, что Яков Платонович сделает все, чтобы удержать меня подальше от расследования. Особенно, если учесть, что мне и сообщить-то полиции нечего на этот раз. А мне просто необходимо было тоже что-то сделать для того, чтобы поймать убийцу человека, чья доброта дала мне силы жить.
Потому я решила сама предпринять что-нибудь. Узнать побольше. И тогда уже идти к Штольману, которому нечего будет мне возразить, если я добуду важную информацию. А как это сделать? Решение нашлось легко. Я подозревала, что нищие могут знать, кто именно убивает. Но с полицией они откровенничать не станут ни за что. А вот с такой же нищенкой, только новенькой – вполне могут. Мама говорила, что мне нельзя показываться на улице? Ну, а я и не покажусь. В смысле, сама собой. Я замаскируюсь, и никто не узнает городскую ведьму Миронову в убогой нищенке.

Сказано – сделано. Правда, старую одежду пришлось измазать в саже, потому как у аккуратной Прасковьи даже самые непригодные обноски были постираны и выглажены. Та же сажа пригодилась и для лица, а платок, навернутый на голову в несколько слоев, сделал меня и вовсе неузнаваемой. Осторожно выбравшись из дому через заднюю дверь, я пошла к центру города. Именно там, на Ярморочной площади, повстречался мне добрый нищий. Оттуда я решила начать и свои поиски.
– Подайте копеечку, – тонким голоском выводила я, пристроившись на углу. – На краюшку хлебушка подайте.
Подавали мало и скупо, но все же, как ни мал был мой опыт попрошайничества, без прибыли я не осталась. И тут мне на глаза попался важно вышагивающий господин Ребушинский. Вот с кого бы денежку стрясти, просто так, ради озорства.
– Батюшка, подайте, – я ухватила редактора за полу пальто, сгорбилась жалобно, пряча лицо, чтоб не признал ненароком. – На хлебушек.
– Отстань!  – отмахнулся он.
– Куда ж вы? – не отвязывалась я, твердо решив стрясти с Алексей Егорыча хоть такую компенсацию за ущерб, нанесенный моей репутации. – Подаяние – лечение души, батюшка.
Он приостановился, потом полез все-таки в карман. Видно, сам знал, что душа его стонет под гнетом грехов, весьма и весьма многочисленных.
– Если бы, – проворчал он, доставая монеты. – Моя душа только водкой лечится, – он сунул мне пару мелких монеток. – На вот тебе.
– Видать многовато грехов,  коль только водка спасает, – ехидно произнесла я, ухватив его за руку.
– Не умничай, – он сердито вырвал руку. – Больше подадут.
Я засмеялась тихонечко ему вслед. Шалость, конечно, пустая, да и рисковала я изрядно, но мне отчего-то было весело и совсем не страшно. А ведь не узнал меня журналист-врунишка. Не узнал, хотя прямо в лицо смотрел. И если когда-нибудь откроется мое инкогнито, он, не иначе, окончательно уверится, что я ведьма и отвела ему, такому проницательному, глаза.
И тут морозный воздух заледенел еще больше, предупреждая. Я оглянулась и увидела его, на том самом месте, где мы встретились в первый и последний раз. Призрак был одет в одну лишь белую рубаху, длинную, до щиколоток. Босой, он стоял на снегу и не чувствовал холода. Впрочем, он уже ничего не чувствовал. И ветер, дувший из-за черты, развевал его волосы.
– Как тебя зовут? – спросила я.
Почему-то именно это было больнее всего – то, что я не узнала имени этого человека. Не успела узнать.
Духи не произносят имен, особенно своих. Но он ответил, хоть я и не надеялась:
– Серафим.
И имя, как у ангела.
– Кто тебя убил?
– Гордыня, – ответил дух. – Сила темная. Бродит по городу, забирает души слабые, беззащитные.
– Будь со мной рядом, – попросила я. – Укажи на убийцу, когда он придет.
Серафим не ответил, но мне вдруг показалось, что я тону в его взгляде. А в следующее мгновение окружающий мир исчез и я погрузилась в видение.

Серафим в стареньком армяке, в котором я видела его на площади, сидит у костра, разложенного прямо на снегу. Рядом кромка леса, и виднеется сруб старого колодца. Это место я хорошо знала.
Нищий оборачивается, должно быть, услышав звук чьих-то шагов. И тут же бросается бежать. Убийцы я не вижу, да и Серафим вряд ли успел его разглядеть. Он бежит, не оборачиваясь, оскальзывается на снегу. И тут звучит выстрел. Нищий падает плашмя. Темнота.

Видение закончилось так же внезапно, как и наступило. Я пошатнулась, переводя дыхание, но не упала, слава Богу. Оглянувшись, я увидела, что призрак исчез. Но все равно я ощущала его присутствие где-то неподалеку. Серафим согласился выполнить мою просьбу. Он остался рядом, чтобы указать, если убийца появится.
А покамест я вернулась к своему занятию. Мне нельзя выходить из образа, если я хочу, чтобы нищие приняли меня за свою.
– Подайте копеечку, – выводила я жалобно. – Христом Богом молю, на краюшку хлебушка.
И тут показалась знакомая фигура. По улице с озабоченным лицом шел Антон Андреич Коробейников. О, вот он мне и нужен. А я-то ломала голову, как подать полиции весть об убийстве Серафима, не выдав себя при этом. Антон Андреич, разумеется, не будет доволен, увидев меня в таком виде, но он все-таки не Штольман. С моего сыщика станется просто силой меня уволочь с улицы, закинув на плечо, и запереть где-нибудь. Причем, я уверена была, что на этот раз Яков Платонович, учтя прошлый опыт, не станет использовать свой кабинет, где есть большие и удобные окна. Нет, он просто сунет меня в камеру, за бродяжничество. И отдаст только папе лично в руки.
Такая перспектива меня не прельщала совершенно. Но и оставлять Серафима лежать на снегу я не желала. Даже в мертвецкой доктора Милца и то уютнее. Не должен человек, пусть и мертвый, пусть и нищий, быть брошенным вот так. Доктор займется телом. А я потом позабочусь, чтобы Серафима отпели и похоронили, как положено. Так что Антон Андреич, которого мне почти всегда удавалось уговорить на что угодно, был буквально ответом на мои молитвы.
– Подайте копеечку, – взвыла я совсем жалобно, пытаясь привлечь его внимание. – Подайте, люди добрые.
Сердобольный Коробейников, разумеется, не мог пройти мимо. Остановившись, он достал пару монет и сунул мне в руку. Надо же, как хорош мой маскарад. И этот не узнал.
Антон Андреич повернулся, чтобы уйти, и я уже собралась ухватить его за пальто, чтобы обнаружить себя, но он вдруг полез в другой карман и достал оттуда  ни много ни мало красненькую.
– Ты вот что, – сказал Антон Андреич, сунув купюру мне в руку, – на вот, и уходи из города вовсе. Чтоб я на улицах тебя больше не видел.
– Почто ж гоните-то, голубчик? – спросила я, прикрывая лицо платком.
Очень уж мне забавно было, что меня никто узнать не может. Вот ведь Антон Андреич рядом же стоит – а как и не видит.
– Что, ты не знаешь? – голос Коробейникова был напряженным и встревоженным. Видно нелегко сейчас полиции приходится. – Убивают в городе нищих!
– Да слыхивала, – согласилась я. – Как не знать? Говорят, ведьма это все.
– Какая ведьма? – насторожился Антон Андреич.
Его взгляд, в котором минуту назад читалось сострадание к бедной убогой, стал тяжелым и пристальным.
– А та, дочь стряпчего, – ответила я. – На весь город порчу наводит.
– А ты ее знаешь? – вскипел немедленно Коробейников.
Вот мне наука. Я и забыла, погрузившись в беспросветную тоску и отчаяние, что есть на свете люди, которые никогда не сочтут меня ни ведьмой, ни дьяволицей. Эти люди верили мне, любили и принимали такой, какая есть, с духами или без них. Мои друзья. И пусть они почти все служат в полиции, это не умаляет их ко мне отношения, наоборот. А я, погрузившись с головой в чувство вины, не думала о них. Не слышала добрых слов.
– Тихо-тихо, – я поскорее повернула лицо так, чтобы Коробейников наверняка меня признал, да и голосом заговорила своим собственным. – Я это, Антон Андреич.
Простодушное лицо Коробейникова сделалось совершенно ошеломленным.
– Анна Викторовна, – он от изумления слов подобрать не мог. – Да это что за маскарад?
– Тихо! – я прижала к губам испачканный в золе палец. – Не выдавайте меня. Я здесь расследование веду смерти одного нищего.
– Да… – Антон Андреич явно был возмущен дальше некуда и готов взорваться.
– Тихо-тихо! – шикнула я, чтобы он не испортил мне все представление. – Сейчас я вперед пойду, вы за мной, только поотстаньте чуть-чуть. Ясно?
Коробейников попытался сказать что-то еще, но я шикнула на него снова и побрела по улице. Там, чуть дальше, был закуток за лавками, где мы сможем спокойно поговорить. Помощник начальника сыскного отделения и среди нищих человек известный. Общение с ним не принесет мне популярности и вызовет недоверие, а этого я меньше всего хотела.
– Анна Викторовна, – пока Антон Андреич догонял меня, его возмущение достигло высшей точки. – Вы  в своем… – он все-таки оборвал себя, но я видела, что сдерживается помощник следователя из последних сил, – репертуаре. Ночью убили двух бродяг, а вы наряжаетесь…
– Сегодня еще убили, – перебила я его.
– Как? – Коробейников сделался серьезным, даже, кажется, сердиться перестал.
– Вот так, – я достала из кармана свистульку, приласкала ее в руке. – Утром я его живым видела. А сейчас – все…
– Откуда вы… – Антон Андреич во всем подражал старшему другу и учителю и этот глупый вопрос явно у него подцепил, но договаривать не стал, спохватился все-таки. – Ну, да, понятно.
– Я там уже часа два стою, – рассказала я ему, – и за мной один человек наблюдает. Такой –  с усиками, и пальто клетчатое. Даже мальчишку подсылал, чтоб тот меня разговорил.
– Хорошо, – кивнул Коробейников. – Где он?
– Не знаю, – сказала я, оглядываясь.
– Знаете что, Анна Викторовна, – снова рассердился помощник следователя, – вы… вы немыслимо беспечно себя ведете. Это ни в какие ворота не…
– Я просто хочу знать, кто убил этого нищего, – перебила я его. И тут я увидела мужчину в клетчатом пальто. – Вон он! – я ухватила Коробейникова за плечи, разворачивая в нужную сторону.
– Кто? – не понял Антон Андреич.
– Ну, этот, с усиками!
Коробейников вгляделся попристальнее.
– Это Сыч, – сообщил он, явно узнав незнакомца и даже как будто успокоившись слегка. – Личность нам известная. Он берет дань со всех местных нищих. Ой, личность, надо сказать, премерзкая.
И вправду, гадкий какой человечишка. Наживается на чужой беде. Но он точно не станет нищих убивать, раз так. Ему они живыми выгоднее.
– А от меня он, интересно, что хотел? – поинтересовалась я.
– Я полагаю, то же, что и от всех остальных нищих. Денег.
– А может он быть убийцей?  – спросила я все-таки на всякий случай.
– Это вряд ли, – подтвердил мои мысли Антон Андреич. – Зачем ему убивать нищих? Это его хлеб, его заработок. Но поговорить с ним, я просто обязан.
– Стойте, – остановила я его. – Вы сначала Штольмана отведите на место преступления.
– А где оно?
– Там на окраине, где лес начинается, – картинка из видения встала у меня перед глазами. – Знаете там колодец такой заброшенный?
Антон Андреич родился и вырос в Затонске. А то место  было от века облюбовано мальчишками для игр.
– А, колодец, – Коробейников явно не был чужд детских забав, традиционных для нашего городка. – Знаю.
– Вот там они его, – договорить до конца я все-таки не смогла себя заставить, да это и не нужно было. Тут я заметила, что Сыч, до того разговаривавший с очередным бродягой, собирается уходить. – Все, – поторопила я Антона Андреича, – идите. Оставьте меня.
Он покосился неодобрительно, но потом, вздохнув, согласился и пообещал:
– Я мигом.
Вот и отлично. Я, надвинула платок пониже и снова завела тонким голоском попрошайкину арию:
– Подайте копеечку. Подайте, люди добрые. Христом-Богом молю, подайте, люди добрые, на хлебушек бедной, убогой.
Какой-то господин остановился прямо передо мной. Руки он держал в карманах, явно не собираясь доставать деньги, но и не уходил, и я подняла глаза, чтобы понять, что ему нужно. Да и замерла, встретив пронзительный холодный взгляд. Каким-то шестым чувством я поняла, что человек, стоявший передо мной, смертельно опасен, но не могла отвести глаза, не то, что убежать. Потянуло холодом, и на самом краю зрения возникла белая фигура с развевающимися волосами.
– Беги, – Серафим почти умолял. – Беги!
Но я не могла бежать. Я даже шевельнуться не могла почему-то, будто этот хорошо одетый человек заколдовал меня одним взглядом.
– Какое милое лицо, – произнес незнакомец.
Эти слова отчего-то оказались последней каплей. Голова моя закружилась, все поплыло и мир внезапно почернел и исчез.

Вокруг было темно, как в могиле. Темно, но хотя бы не холодно. Где я? И что со мной случилось? И почему голова будто ватой набита?
Кто-то поднес к моим губам стакан и я поняла, что безумно хочу пить. Сделаю глоток и закашлялась, Но, вода помогла –  я окончательно пришла в себя и открыла глаза. Сразу стало светлее, хоть и ненамного.
– Анна Викторовна, как вы себя чувствуете? – раздался где-то рядом незнакомый мужской голос.
Оглянувшись, я увидела, что сижу на полу, пыльном полу какого-то явно заброшенного дома. А рядом со мной стоят два незнакомца. Одного из них я помнила, это был тот, кто подошел ко мне на улице. А кто второй? И почему я тут? Меня что, опять похитили? Снова? Да сколько можно! Неужели во всем Затонске больше украсть нечего, кроме меня?
Я вскочила на ноги, пошатнулась от головокружения, но овладела собой. Мне так страшно было, что я даже слабости почти не ощущала. Эти люди – они убийцы. Это они нищих убивали. А я сейчас нищенка. И меня они тоже убьют! Что делать? Куда бежать? В окно? Да оно заколочено!
– Правду говорят, что вы любите опасности, – с усмешкой произнес тот, кто подошел ко мне на улице.
Тут только до меня дошло, что они не только не принимают меня за нищенку, а отлично знают, кто я на самом деле. По имени же назвали.
– Вы кто? – спросила я, стараясь не показывать страха. – Что вам надо от меня?
– Мы – те, кого вы искали! – радостно улыбнулся тот, второй, которого я видела впервые. – Убийцы нищих, убогих, бесполезных, бессмысленных.
Он пугал меня еще сильнее, нежели первый. Потому что, несмотря на широкую, приветливую улыбку, у него были страшные глаза. Они горели каким-то жутким, темным огнем.  Не знаю, как огонь может быть темным, но именно такое сравнение пришло мне в разум.
– Ну-ну-ну, вы не бойтесь, – покачал головой мой собеседник, увидев, как я сжалась  невольно при его словах. – Вам ничего не угрожает. Наоборот, мы поклонники вашего таланта. Более того, мы бы хотели стать вашими адептами.
Вот так и поверишь, что мой дар от дьявола. Эких поклонников он собирает: сперва Разумовский, теперь эти вот.
– Что? – переспросила я его. – Я не понимаю.
А еще отчего-то сосредоточиться не могу. Туман в голове. Опоили они меня, что ли?
– Немного терпения, – тот, кто появился только в доме, явно был главным, потому как говорил он один, второй молчал. – Дайте вашу руку, – я не двигалась, глядя на него со страхом. – Дайте руку, – повторил мой собеседник. – Ну, не бойтесь, подойдите.
Ладно, я подойду. Показывать, насколько мне страшно, не следует. Такие люди хотят именно этого – моего ужаса. И они его не увидят, ни за что.
Я сделала пару шагов, заставив себя выйти из угла, в который забилась, и вложила в его руку свою ладонь, по-прежнему измазанную сажей. Главный улыбнулся радостно, довольный своей маленькой победой, а потом вдруг положил вторую ладонь мне на лоб. Голова закружилась так сильно, что в глазах потемнело. И вдруг я поняла, что не могу отвести взгляд от его горящих глаз. И не просто не могу, но и не хочу. А хочу я не бояться и честно отвечать на вопросы этого человека.
– Вы осведомитель полиции? – спросил он.
– Нет, – ответила я совершенно искренне.
Какой же я осведомитель? Я друг. Ну, не только друг, но все же…
– Вы шарлатанка? – продолжил спрашивать он.
– Нет.
Я медиум. А может быть, ведьма. Сама не знаю, кто я. Но не шарлатанка, это точно.
– Вы действительно видите духов?
– Да.
Век бы мне их не видеть. Все из-за них.
Мой собеседник обрадовался, кажется, моим ответам.
– Очень хорошо, – произнес он.
Потом отодвинул платок и пригладил мои волосы. Я не сопротивлялась. Могла только смотреть ему в глаза, слушать и отвечать, если он спросит. Но отчего-то вовсе не находила странным подобное.
– Анна Викторовна, – главный отступил на шаг, – то, что я хочу вам предложить, изменит всю вашу жизнь. Вы никогда не сможете смотреть на вещи, как прежде. Внешне ничего не изменится, – сказал он, снова коснувшись моих волос на мгновение. – Но тайны, которые смогут вам открыться, перевернут все ваше внутреннее существо. Где бы вы ни находились, вы всегда будете над ситуацией. Вы будете вершить человеческие судьбы, играть на струнах человеческой души. И главное – никто и никогда не сможет вам сопротивляться.
Он говорил с жаром, явно увлекшись, и, должно быть, потому я вдруг почувствовала, что уже больше владею собой. Не сильно, но все-таки.
– Что вы от меня хотите? – спросила я, собрав волю в кулак, чтобы произнести эти слова.
– Анна, станьте моей повелительницей, – сказал главарь убийц.
Господи, бред какой. Это он так меня замуж зовет, что ли? Или что-то другое в виду имеет?
– Я не понимаю.
Он вздохнул и отступил на шаг:
– Терпение. Прежде, чем я введу вас в наше общество, которое, я надеюсь, вы со временем возглавите, я должен убедиться, что вы надежны и сможете принять все наши правила. Для начала лишь скажу, – продолжал он, – что здесь со мной два десятка верных людей – и все это ради вас, Анна Викторовна.
Ради меня? Два десятка? За всех замуж выйти? Нет, что за чушь. Вот ведь заклинило меня на замужестве. Ясно же, что он о чем-то ином толкует. Вот только о чем? Никак не пойму. И еще этот туман в голове…
– Ну, остальное, я думаю, обсудим позже, – закончил мой собеседник свою пламенную речь.
Он сделал знак рукой, и немедленно появился тот второй, который на самом деле был первым. В руке он держал стакан. Это хорошо. Пить хочется – сил нет. Главный поднес стакан к моим губам. Я выпила залпом, успев лишь удивиться, какой у этой воды странный привкус, а потом реальность потемнела, и я снова провалилась в темноту.

Сознание вернулось ко мне, когда уже совсем стемнело. Я лежала на мягкой подстилке прямо на полу, рядом стоял канделябр с горящими свечами и стояла кружка с водой. Мои похитители позаботились о моем комфорте. Впрочем, мне было все равно. Меня вообще ничего не тревожило. И мыслей в голове не было, совсем никаких. Я даже не задумалась о том, что меня уже наверняка хватились и ищут. Не пыталась бежать. Полное равнодушие и безмыслие, и оно совсем меня не пугало, отнюдь. Было даже приятно сидеть вот так и смотреть на огонь свечи.
Чуть повернувшись, чтобы сместить затекшую ногу, я вдруг ощутила что-то твердое в моем кармане. Машинально сунула туда руку и достала свистульку. Но даже и она не пробудила мой спящий разум. Я просто крутила игрушку в руках, глядя на нее, как до этого смотрела на свечу.
И вдруг откуда-то из страшного далека зазвучала знакомая мелодия, пробуждая, очищая голову, возвращая способность думать. Дудочка Серафима звала меня к жизни, и я не могла не поддаться зову. Ледяной ветер потустороннего задул свечи, и у стены возник призрак доброго нищего. Серафим прошел по комнате, остановился у висящего на стене ковра, пристально взглянул на меня и снова исчез.
Я с трудом, преодолевая слабость, поднялась на ноги. Голова кружилась и коленки были ватные, но я все-таки доковыляла до стены, на которую указал дух, отодвинула ковер и увидела, что он закрывал проход. Там, впереди, был свет. Стараясь не шуметь, я вышла в коридор. Там было несколько дверей, но одна из них отличалась от прочих и совершенно точно вела на улицу. Я толкнула ее и обнаружила, что дверь не заперта. То есть, я сидела в нескольких метрах от выхода. Просто сидела, а могла давным-давно сбежать.
Осторожно переставляя ватные ноги, чтобы не оступиться в темноте, я побрела по снегу. Мне надо было выбраться и понять, где я нахожусь. А там уже я стану думать, что делать дальше. По одной задаче за раз, не больше, уж больно медленно я соображала.
Откуда-то послышались громкие голоса. Я пошла на звук, надеясь, что люди помогут мне. Рядом возник дух Серафима, повел, указывая путь. Но он вовсе не к людям меня вывел. Мы оказались на кладбище. Именно оттуда и доносился услышанный мною шум.
Спрятавшись за кустом, я осторожно выглянула и замерла в ужасе. Вокруг разверстой могилы стояли люди. Их было много, я не могла сосредоточиться и сосчитать. Все одеты в плащи, у всех факела. Огонь бросал на снег кровавые отблески, делая сцену еще кошмарнее. Руководил этим сумасшедшим действом один человек, тоже в плаще с капюшоном. Он выкрикивал что-то, но я не могла разобрать смысла. Все остальные хором повторяли.
– Госпожа наша! – различила я отдельные слова, – Люцифер! Анна!
Анна? Это они меня имеют в виду?
И тут мне стало вовсе не до собственного имени. Потому что перед моими глазами развернулось поистине чудовищное действие. Один из одетых в плащи вдруг вышел вперед. С него сняли накидку, а потом он сам, по своей воле, спустился в могилу и лег. Гроб, видимо, уже опущенный, накрыли крышкой, и два человека с лопатами принялись споро закапывать могилу. Я прижала руку к губам, чтобы не закричать. Я не смогу сейчас спасти несчастного. Их слишком много, этих убийц. Но если я останусь незамеченной, то, возможно, когда они уйдут, успею откапать беднягу раньше, нежели он задохнется.
К счастью, на закапывании могилы церемония завершилась. Едва могильщики закончили свой страшный труд, как все присутствующие развернулись и пошли прочь. Я с трудом дождалась, покуда они отойдут подальше, и бегом кинулась к засыпанной могиле. К счастью, убийцы оставили торчать в снегу пару факелов, и я видела, что делаю. Снег над гробом не был утрамбован, да и насыпали его немного. Я разгребала его руками, от холода не чувствуя пальцев. Под руку попалась какая-то палка, зачем-то воткнутая в крышку гроба. Я потянула за нее, она не поддалась, и я дернула сильнее. Палка осталась у меня в руках, и тут крышка гроба шевельнулась. Должно быть, несчастный, похороненный заживо, пришел в себя и пытался выбраться. Я придержала крышку, поскольку ему явно не хватало сил.
– Все кончилось? – спросил он.
– Наверное, – кивнула я.
– Ты кто? – спросил меня спасенный. А потом увидел мою одежду.  – Бродяжка?! Ты прервала мое испытание, – закричал он с неожиданной злобой и пошел на меня. Я попятилась в ужасе, но он ухватил меня за полу пальто. – Ну, тогда я другое испытание выдержу!
Я вскрикнула и попыталась уползти, но сил не достало. Он навалился на меня, а потом вовсе сел сверху и принялся душить. Я боролась, как могла, брыкалась, пиналась, но где там. И тут под пальцы попало что-то жесткое и твердое. Камень! Ухватив его, я изо всех оставшихся сил ударила своего убийцу по голове. Он охнул, отпустил мою шею и повалился на меня ничком.
Не помня себя от ужаса, я кое-как выбралась из-под него. Даже не стала проверять, не убила ли. Да какая разница? Он-то меня точно убить пытался! Шатаясь, я поднялась и побрела прочь. Мысли путались, и лишь одна из них осталась в голове: мне нужно в полицию. Я не справлюсь с этим одна. Их слишком много. Мне нужно добраться до полиции, там помогут.
Не помню, как я доплелась до управления. На самом деле, куда ближе было бы дойти от кладбища до дома, и уже оттуда вызвать Штольмана и сообщить ему все. Но я уже почти не соображала от ужаса и слабости, да еще замерзла до полной потери сил. Остались лишь инстинкты, лишь чувства, а они гнали меня туда, где всегда было безопасно и тепло. И последнее, что я помнила – дверь полицейского управления, распахивающаяся под моими замерзшими руками. Дома. Я все-таки добралась.

+4

2

Мне было тепло и наконец-то безопасно. Сказочное ощущение. От него немедленно захотелось спать, просто непреодолимо.
– Анна Викторовна, – позвал меня знакомый голос, – Анна Викторовна!
Я с трудом разлепила глаза. Мой Штольман. Я и вправду в безопасности. На всякий случай я ухватила его за рукав, чтобы не вздумал исчезнуть.
– Чаю, горячего, быстро! – приказал он кому-то.
Чаю было бы хорошо. Особенно горячего. А потом поспать. Но мой сыщик, имевший на все свое мнение, не дал мне заснуть. Вместо этого он схватил меня на руки и куда-то поволок. Ладно, я не стала возражать. Пусть несет куда угодно, только не на улицу. Там холодно.
Яков Платонович опустил меня на стул, я снова приоткрыла глаза и поняла, что он принес меня в свой кабинет. Откуда-то возник стакан с чаем, но я не смогла его взять. Даже руки не смогла поднять. И тогда мой сыщик сам принялся меня поить восхитительно горячим, сладким чаем.
Третий стакан я уже удержала сама. Больше из-за того, что поняла – он будет вливать в меня чай, пока я либо не приду в себя, либо не лопну. Пришлось кое-как взять себя в руки. Но разум мой все равно оставался медленным, будто замерзшим. Все силы, что у меня оставались, я вложила в свой побег, и теперь, добравшись до тепла и безопасности, могла лишь снова молча смотреть в одну точку.
Правда, кто бы мне позволил. Штольман теребил меня, задавая вопрос за вопросом и я отвечала, больше чтобы отвязаться. Другое дело, что проку с моих ответов было мало. Происшедшее будто подернулось туманной дымкой, я многое припоминала с трудом, а что и помнила, не всегда могла объяснить. Например, как меня похитили. Похитили – и все. Не помню я. Почему я не сопротивлялась? Не знаю.
– Где этот дом? – спросил Яков Платонович.
– Я не знаю, – ответила я, пытаясь хоть что-то припомнить.
Наверное, рядом с кладбищем. Но где именно?
– Кто эти люди? – последовал еще один вопрос.
– Я не знаю.
– Сколько их было?
Я задумалась, пытаясь ответить как можно точнее.
– Двое, – сказала я наконец. – А потом много. Очень много. С факелами.
– То есть как? – не понял Штольман. – В доме с факелами?
– Нет, – ну, что же он такой непонятливый, – на кладбище.
– На каком кладбище?
– Одно кладбище в городе, – вздохнула я. И пожаловалась, вспоминая. – Холодно очень… И кресты, кресты, кресты…
– Анна Викторовна, – мой сыщик схватил меня за руки, да так сильно, что я даже слегка проснулась, – да что с вами?!
– Я не знаю, – ответила я ему, сама чувствуя, что хватит уже повторять это раз за разом. – Они со мной что-то сделали…
– Вам нужно отдохнуть, – сказал Штольман. – Мы потом поговорим.
Но я уже не хотела спать. Я слишком ярко вспомнила свой ужас, пережитый на этом кладбище. Людей, моим именем закапывающих живого человека. Его, спасенного, который попытался меня убить вместо благодарности. Слезы навернулись на глаза. Теперь-то можно было заплакать, когда он мой Штольман был рядом.
– Мне так страшно, – пожаловалась я. – Кто эти люди были? Что они хотели от меня? Что я им сделала, что они со мной сделали?
Он обнял меня за плечи сильными, горячими ладонями, но даже это не помогало. Ужас, который я, наконец, позволила себе выпустить, захватил меня целиком.
– Мне так страшно! – рыдала я. – Я одна совсем! И только монстры вокруг. Страшно!
– Какие монстры?  – кажется, следователь и сам испугался. Растерялся, по крайней мере. – Все образуется!  – он встряхнул меня слегка, пытаясь, видимо, привести в себя. – Все будет хорошо!
Н я не могла поверить в хорошее. Не в этот миг. Мой Штольман всегда так говорил, всегда. Но проходило время, и снова кто-то умирал. А теперь вот жуткие люди, убийцы, считают, что я должна их возглавить. А они молятся сатане. Значит, прав был батюшка Федор?
– Нет, ничего не будет хорошо, ничего! – постаралась я объяснить ему очевидное. – Потому что я зло! Потому что меня не должно быть! Потому что я ошибка!
– Да что вы такое придумали?  – рассердился Яков Платонович. – Успокойтесь! Поедем домой.
Он поднял меня на ноги, заботливо придержал за плечи.  Только теперь я вдруг поняла, как выгляжу. Поняла и пришла в ужас. Это платье, все перепачканное, это жуткое рубище. Он не должен видеть меня такой, не должен.
– Это что это на мне? – в ужасе спросила я. – Что это на мне?! Снимите это с меня!
Должно быть, я совсем сошла с ума в тот момент. Не понимала, что делаю. Просто мне было совершенно невыносимо прикосновение этих грязных тряпок, до боли. И вообще мне было больно. От всего. Горела голова, болело все тело, я почти ничего не соображала, и мечтала лишь о том, чтобы прекратить эту агонию.
Сильные, добрые руки обняли меня. Я уткнулась носом в родное плечо и заплакала еще сильнее. Мой сыщик прижал меня, и я, как всегда, подумала – сейчас совсем раздавит. Я плакала, а он гладил меня по голове, баюкал в объятиях, как маленькую, и постепенно боль отступила, осталась лишь тоска и усталость. Я послушно прижалась к Штольману, выплакивая и их.
– Поезжайте домой, – сказал мой сыщик, заглядывая мне в лицо. – И, я вам обещаю, завтра все будет по-другому. Все будет хорошо.
Но я не хотела домой. Я хотела остаться тут, с ним. А еще – плакать. И чтоб он обнимал. Должно быть, Яков Платонович почувствовал мое желание. А может, просто не смог меня от себя отлепить. Как бы то ни было, он снова прижал меня ласково, и я заплакала еще горше, потому что поняла, что это ненадолго. Он все равно отпустит меня и отправит домой. А я так не хочу, чтобы он меня отпускал, никогда.
Наконец, слезы иссякли. Я еще всхлипывала, но сил рыдать не осталось. И только тогда Штольман мягко отстранил меня и заботливо заглянул в глаза.
– Вы поедете домой? – спросил он.
Я кивнула. Конечно, поеду. Не в камере же мне ночевать. И помыться хочется.
– Мы с вами завтра обязательно встретимся, – пообещал он, – и обо всем поговорим.
– Правда? – всхлипнула я жалобно.
– Правда, – кивнул он, – обещаю.
Ну, тогда ладно. Тогда я поеду. Мне и вправду неплохо было бы отдохнуть.
Мой сыщик самолично закутал меня в пальто и проводил до самого экипажа. Евграшин тронул лошадей, и мы поехали. Я достаточно отогрелась в управлении, и морозный воздух не пугал меня, а где-то даже бодрил, разгоняя сон. Так что, когда мы остановились у дома, я смогла вполне уверенно, хоть и не без помощи городового, сойти с подножки и пройти в дом. Несмотря на поздний час, в гостиной горел свет. И мама немедленно вышла мне навстречу.
– Анна! – сказала она возмущенно. – Это что? Что на тебе надето? Что это за тряпье?
– Это мода, мама, – усмехнулась я, припомнив наш спор  сегодняшним утром.
Неужели только сегодня? Мне казалось, год прошел.
– Ты где была? – спросил папа, вышедший из кабинета.
– На кладбище, кажется, – ответила я.
Ну, в смысле, там ведь я тоже была, правда? И вовсе не обязательно упоминать, где еще. Я стряхнула с ног валенки, насквозь промокшие и ставшие просто пудовыми. Идти стало легче, но все равно я на ходу засыпала. И заснула бы, если бы не отвратительная грязь, покрывавшая, казалось, меня даже изнутри.
– Прасковья, – позвала я. – Ванну мне.
Старенькая наша служанка забегала, засуетилась. Я направилась за ней, краем сознания отметив, что родители не пошли следом, чтобы продолжить скандал. Странно, пока я спрашивала разрешения, пока старалась угодить, меня ругали. А когда делаю, что хочу, молчат. Может, так и надо поступать? Может, так они поймут, что я давно выросла и хочу сама решать, что для меня лучше.
Я заснула бы в ванне, если бы не Прасковья, но она, поняв все правильно, вымыла меня, как ребенка и не дала утонуть при этом. А потом одела в сорочку и уложила в постель. Я даже не помнила, как коснулась подушки. Лишь успела сжать в ладони дудочку Серафима и услышать, как нежная мелодия, так похожая на колыбельную, спешит прогнать мои страхи. А потом погрузилась в тихий и спокойный сон.

На следующее утро я проспала завтрак, да и, проснувшись, еще долго лежала в постели, позволяя себе лениться и ни о чем не думать. Наверное, и вовсе бы не встала, да есть захотела. Родители давно позавтракали  и ушли, со слов Прасковьи, папа по делам, а мама с тетей на рынок. Вот и хорошо. У меня вовсе не было настроения скандалить. Позавтракав вкусными румяными блинчиками, я оделась и вышла на улицу. Сперва хотела просто пройтись, но вспомнила, что Яков Платонович обещал, что мы сегодня увидимся. Считай, пригласил. Значит, мне можно пойти в управление. Это было приятно. И не только потому, что там был мой Штольман. Просто в полицейском участке мне всегда были рады. Никто там не смотрел косо, никто не считал меня ведьмой, хотя все от простого городового до полицмейстера отлично знали про моих духов.
Штольмана в управлении не оказалось и Коробейникова тоже. Дежурный предложил было открыть для меня кабинет, но я предпочла ждать в коридоре. Просто захотелось побыть среди людей, хоть молча поучаствовать в их ежедневной суете, простых обычных делах. Я присела на стул в коридоре и прикрыла глаза, вслушиваясь в знакомые звуки, впитывая запахи. Управление полиции давно стало для меня уютнее родного дома, а я и не заметила, как это произошло.
Рядом прозвучали знакомые шаги, потом стихли. Я подавила улыбку, притворяясь спящей.
– Анна Викторовна, – позвал мой Штольман, тихонько касаясь моего плеча.
– Я вас заждалась, – сообщила я ему и улыбнулась.
– Пойдемте ко мне в кабинет, – сказал он, забирая мое пальто.
Кабинет тоже был сегодня каким-то  особенно уютным и светлым. Я устроилась на стуле, который давно считала своим. Жаль, что в управлении полиции ванны нет. А то бы я  здесь с удовольствием жить осталась.
Яков Платонович смотрел на меня с тревогою. Ну, еще бы ему не беспокоиться, после вчерашнего моего концерта. Я смутно припоминала свою истерику, но, полагала, что он-то ничего не забыл. И теперь глядел настороженно, должно быть, не зная, что я еще вытворю.
– Как странно, – улыбнулась я ему. – Я сегодня вышла из дому на улицу и поняла, что мне совершенно некуда идти. Ну, кроме полицейского участка.
– Какая-то вы странная сегодня, – невпопад ответил он. – Просветленная, что ли?
Я снова улыбнулась. Просветленная? Нет, вряд ли. Просто спокойная. А ему, видимо, по контрасту со вчерашним, кажется, Бог весть что.
Яков Платонович взял стул и присел рядом со мной. Я, пользуясь случаем, просто любовалась им, не говоря ни слова. Сегодня утром, пока я одевалась и готовилась к разговору с родителями, я поняла одну очень важную вещь. Не надо бояться. Вернее, надо, конечно, но только того, чего бояться следует.
Вот взять хотя бы меня. Я боялась огорчить маму и поэтому не отказала Разумовскому. Потом боялась сказать Якову Платоновичу, что происходит у меня дома. И мы поссорились. И потом снова испугалась, не сказала ему правды. И случилась дуэль.
И только вчера, пребывая почти за гранью реальности, я не стала выкручиваться.  И ничего страшного не случилось. Родители просто спать легли, а утром пошли по делам. И теперь я не буду бояться. Мне нравится смотреть на него, нравится любоваться – так что в этом плохого? Не стану я притворяться больше, и все тут. 
– Вы вспомнили, что было с вами вчера? – спросил Штольман, глядя на меня пристально.
– Нет, – покачала я головой, – я помню все обрывками. Помню дом какой-то, кладбище. И вас помню, – добавила я и снова улыбнулась, потому что он смутился. Ему-то что смущаться? Это я вела себя ужасно.  Но почему-то совсем не чувствую себя виноватой. – У меня до сих пор эйфория какая–то, – призналась я.
– Может, вас чем-то опоили? – забеспокоился следователь.
Опоили? Нет, я не помню. Водой поили, а так… Вспомнились горящие глаза главного убийцы и то, как его прикосновение лишило меня воли. Кстати, в памяти почему-то только эти глаза и остались, а лицо будто стерлось.
– Нет, – сказала я задумчиво, – я думаю, что это, скорее всего, был гипноз. И если я этого человека еще раз увидела, я бы наверняка его узнала. А вот сейчас описать не могу.
– А что за дом? – поинтересовался Яков Платонович. – Что за кладбище?
– Кладбище… – я улыбнулась тому, насколько мне сейчас спокойно и не страшно. Кладбище я помнила вполне отчетливо, вместе со всем ужасом, что пережила там. Но сейчас, при свете дня, рядом с этим замечательным сильным человеком, эти воспоминания потеряли власть. – Я там, знаете, могилу раскапывала, – сообщила я Штольману, –  а оттуда человек выскочил, живой.
– Вы вчера говорили, – напомнил он, – там были люди с факелами.
– Да-да! С факелами! – я обрадовалась тому, что он все помнит. – Там очень много было факелов. А потом этот из гроба выскочил.
– Вы уверены
– В чем? – не поняла я его.
– Ну, что это действительно было, – сказал Штольман. – Вам же так многое видится, может быть, вам это приснилось.
Я посмотрела на него огорченно. Он мне не верит, что ли? Совсем ни капельки не верит?
– Как же вы бываете непроницательны, – вздохнула я. – Неужели вы не видите? В нашем городе происходят ужасные вещи. Какая-то банда убивает нищих. А я это видела.
– Пожалуй, я согласен, – задумчиво ответил Яков Платонович. – Неизвестные с факелами. И другие свидетели тоже об этом говорят. Но…
– Серафим! – перебила я его, вспомнив самое главное, из-за чего я, собственно, и ввязалась в расследование на этот раз. – Он вчера и позвал меня на кладбище. Они и его тоже убили. Да… Серафим, продавец свистулек.
Мне снова сделалось грустно. Серафим, Божий человек, нищий с добрыми глазами и состраданием в сердце. Я так и не смогла найти его убийцу. 
Наверное, я выглядела очень печальной, потому что мой Штольман вдруг взял мою руку и ласково погладил. Он очень редко так делал, но, как и всегда, у меня на сердце сразу стало теплее.
– А вы сможете показать это место? – спросил он меня.
– Да, наверное, смогу, – кивнула я, обрадовавшись, что он все-таки не настаивает на том, что мне все привиделось. – А если не получится, то нам Серафим покажет.
Яков Платонович не стал спорить и с этим, только кивнул и помог мне одеться.

До кладбища мы добрались в полицейском экипаже. На ступенях я остановилась, пытаясь понять, куда мне идти. Сегодня белым днем, здесь все выглядело иначе, нежели ночью. Пожалуй, дорогу найти будет непросто.
– Куда теперь? – спросил Штольман, остановившийся рядом со мной..
– Куда-то туда, – махнула я рукой.
Он пожал плечами и церемонно подал мне руку, желая помочь спуститься. Вот еще, выдумал. Мы тут только вдвоем, и нет необходимости этикеты разводить. А спуститься я и сама могу, даже быстрее, чем он. Я улыбнулась ему и пошла вперед. Мне нужно было сосредоточиться, а когда мой сыщик держит меня за руку, я ни о каких духах думать не могу. Пройдя немного вперед, я прислушалась. Да, несомненно, дух был рядом, я ощущала его.
– Серафим, – попросила я, – отведи меня к той могиле.
Призрак босого нищего, одетого в белую рубаху, возник среди берез. Серафим повернулся и пошел, указывая нам путь. Нежно зазвучала мелодия свистульки. 
– Что это? – спросил вдруг Штольман, оглядываясь в изумлении.
Надо же, он тоже услышал. Но ведь если я скажу правду, он ни за что не поверит. В моих духов поверил кое-как, но в такое…
– Ветер, – утешила я этого заядлого скептика.
Кажется, он вздохнул с облегчением.

Мы шли по кладбищу. Я в валеночках ступала мягко, но и то кое-где проваливалась, начерпав снега в голенища. А Якову Платоновичу, обутому в ботинки, приходилось туго. Я подумала, что надо будет проследить, чтобы он потом высушил ноги и выпил чаю с медом. А то ведь так и до простуды недалеко.
Наконец мы пришли на место. Я легко его узнала: разрытая могила, крышка гроба валяется и торчат в сугробе прогоревшие факела.
– Вот здесь, – сказала я, останавливаясь. – Это место, где он напал на меня.
Мой сыщик принялся осматривать место преступления. Я отошла, чтоб не мешать, и принялась наблюдать. Работающий Штольман – это произведение искусства, им можно было любоваться бесконечно. И я любовалась, открыто, а не украдкой, как раньше, наслаждаясь этим правом, которое сама себе дала. А он все равно ничего не заметил.
– Похоже на ритуал какой-то, – задумчиво сказал Яков Платонович, осмотрев все вокруг и даже засунув палец в дырку в гробовой крышке.
А все-таки интересно, почему гроб дырявый? Неужто целого не нашлось?
– Ему вчера не понравилось, что я его откопала, – сообщила я следователю. – Кричал на меня. Кричал, что я помешала пройти ему какое–то испытание.
Яков Платонович подобрал палку, ту самую, что вчера мешала мне копать, рассмотрел ее, потом примерил к дырке в крышке.
– А может, он и не был жертвой, а был участником этого ритуала, – сказал он, – а через это приспособление он дышал.
О, это мне не приходило в голову. Вот  и ответ на счет дырявого гроба.
– Тогда я понимаю, почему он стал меня душить, – сказала я.
Если бы меня положили в гроб, закопали, заставив дышать через соломинку, а потом кто-то эту соломинку отобрал бы, я, наверняка, тоже бы рассердилась, и еще как.
– Ваше Высокобродие, нашелся, – раздался вдруг голос подошндшего городового. – Извозчик нашелся, тот самый, на которого вы в розыск объявили. Убит. Экипаж за оградой.
– Анна Викторовна, – нахмурился Штольман, явно недовольный, что его исследования прервали, – поехали, мы вас подвезем.
– Нет, – ответила я, – я не поеду с вами. Мне здесь через кладбище до дому пешком пройти близко.
Теперь-то я отлично знала, где нахожусь. Вот же она, калитка. Я и ночью-то через нее же проходила, да не признала в темноте.
– Анна Викторовна, – немедленно заупрямился мой сыщик, не любивший возражений, даже самых разумных, – мне будет спокойнее на душе, если вы поедете со мной.
Я поехала бы с ним на край света. Но он меня не туда зовет. Он хочет отвезти меня домой. И даже не собирается брать на место преступления. А домой я и сама дойду, незачем им из-за меня такой крюк делать.
Я внимательно взглянула Штольману в лицо. Усталый он был совсем. И расстроенный. Должно быть, совсем мало спит с этим ужасным делом, да и поесть забывает. А вот сердиться моему сыщику совсем не хотелось, я это ясно видела. И взгляд у него был растерянный – не понимал, как ему настоять на своем и не поругаться со мной при этом. Не могу, когда он так смотрит. Мне всегда хочется его поцеловать, чтобы не расстраивался по пустякам.
А, собственно, что мне мешает это сделать? Ничего, кроме глупых предрассудков. А мне наплевать на предрассудки. Я затонская ведьма, от меня шарахаются на улицах, и одним поцелуем такую репутацию не испортишь. И вообще – я же обещала себе, что не стану больше лгать! Раз хочется – так и сделаю. Никому от этого хуже не будет, а мне приятно.
Крепко ухватив Штольмана за воротник пальто, я привстала на цыпочки и крепко поцеловала прямо в губы. Он явно опешил, но на поцелуй ответил и даже поднял было руки в попытке обнять меня, но я увернулась. Некогда тут нежности разводить, ему работать надо. Я лучше вечером зайду и еще раз его поцелую, вот. Я обернулась, еще раз полюбовалась ошарашенным выражением лица следователя и, помахав ему рукой, бодро пошла к калитке.

Выйдя на улицу я остановилась в задумчивости. До дому и вправду было рукой подать, только вот идти туда не хотелось. Мама и тетя наверняка вернулись, а папа – совершенно точно нет. И ждет меня дома кошмарный скандал с криками и слезами. Я только-только почувствовала облегчение, и вовсе не хотела терять свет, воцарившийся в моей душе. Но и возвращаться в управление полиции, заведомо зная, что Якова Платоновича там нет, я тоже не желала. Зайду ближе к вечеру, когда следователь вернется с места преступления. А пока… чем бы мне пока заняться?
Просто бесцельно бродить по улицам? Во-первых, холодно, а во-вторых, не слишком-то приятно. Горожане не успели со вчерашнего дня забыть наветы Ребушинского, и утром по пути в управление я не раз отмечала на себе косые злобные взгляды. Нет, просто гулять мне тоже не хотелось. Лучше я погуляю с толком. Например, постараюсь отыскать тот дом, в котором меня держали вчера. Он должен был быть где-то рядом, ночью до кладбища я шла совсем недолго.
Дом и вправду отыскался – добротный, двухэтажный и с виду совершенно заброшенный. Окна заколочены досками, а изнутри еще и занавешены, чтоб обои не выцветали. Я остановилась, гадая, тот или не тот. Темно ночью было, да я и не разглядывала место своего заключения.
– Анна Викторовна, – неожиданно раздался голос у меня за спиной.
Я замерла, холодея от ужаса. Почему я не подумала, что они могут оказаться тут? Мне казалось, что после моего побега убийцы должны были испугаться и уйти. Но я ошиблась. Снова ошиблась.
– Вот вы и вернулись, – улыбнулся мужчина, и глаза его вспыхнули темной радостью.
– Я вас знаю, – сказала я ему.  – Но не помню. Так бывает?
Это лицо я пыталась вспомнить сегодня в кабинете Штольмана. Пыталась, но не смогла. Что сделал со мной этот человек?
– Чего только не бывает на этом свете, – ответил он. И прибавил небрежно. – Пойдемте.
– Куда? – не поняла я.
– Как куда? – удивился мой собеседник. – Туда, куда вы стремитесь. В другую вселенную.
– Я не хочу.
– Это пройдет, – ответил он. – Это в вас говорит раб. В каждом скрывается раб и убийца.
– Я не убийца, – возразила я ему, отстраняясь.
– Анна Викторовна, у вас есть служанка? – спросил он вдруг.
– Есть, – я, кажется, поняла, что он имеет в виду.  – Но это другое.
Прасковья вовсе не рабыня. Не собственность. Она человек, которого я люблю и уважаю, член нашей семьи.
– Она получает жалование, – пояснила я. – И я ее знаю и люблю с детства.
– Это вы так думаете, – не согласился он. – Но она ведь не может от вас уйти. Не может попросить большей платы. Не может пожаловаться кому-то или не согласиться с вами в чем-то.
Он говорил так убежденно, что невозможно было не слушать. Я даже слегка засомневалась, но потом вспомнила мои споры с Прасковьей, когда та считала, что я оделась слишком легко, а надо бы потеплее. Ага, не может не согласиться, как же! Да ее попробуй переспорь.
– Она ваша рабыня, – продолжал свою пламенную речь незнакомец. – А вы ею владеете. А сами, не замечая того, находитесь под властью еще большей силы. Признайтесь, Анна Викторовна, ведь есть что-то, что имеет над вами неограниченную власть?
Ну, с этим я спорить не могла. Имеет, разумеется. Мой дар, например. Я могу хотеть или не хотеть быть медиумом, но от меня ничего не зависит, я такая, какая есть, и духи будут приходить вне зависимости от моего желания.
А еще есть мой Штольман. И моя любовь к нему, совершенно ничем неограниченная. Это то, что сильнее меня, то, над чем я не властна совершенно.
– Да, – ответила я, – да, возможно.
И вдруг услышала печальную песнь дудочки Серафима. Я дотронулась до свистульки у себя на груди. Что со мной снова? Совсем сдурела, прости, Господи. Зачем я разговариваю с этим человеком? Он же убийца!
Будто отвечая моему вернувшемуся страху, возник на другой стороне улицы босой призрак в белой рубахе.
– Беги! – сказал Серафим. – Беги!

Мир померк, погружая меня в видение. Зимнее кладбище и толпа с факелами. Темная комната, наполненная людьми, одетыми в зловещие черные плащи. Я сама, принимающая какую-то чашу из рук человека в капюшоне. Снова люди в плащах и с факелами.

– Беги!
Главарь убийц резко сорвал свистульку с моей шеи. Всхлипнув, замолчала песня. Исчез призрак. А в следующее мгновение страшный человек с пылающими глазами коснулся ладонью моего лба. И снова, как вчера, я потеряла всякую волю, хоть и сохранила сознание. Волю, желания, саму душу.
– Так, – довольно сказал он и взял меня под локоть. – Пойдемте, Анна.
И я пошла, послушно, ничего не чувствуя, даже не пытаясь сопротивляться. Он приказывал, а я просто выполняла. И ни секунды не сомневалась, что это правильно.

Мой спутник привел меня в большую комнату, должно быть, бывшую гостиную, пустую и пыльную. Он осторожно вел меня под локоть, и я шла, не сопротивляясь. В комнате нас ожидали двое. Одного из них я сразу вспомнила, как увидела.  В смысле, вспомнила, что видела его вчера в этом доме. Второй, помоложе, и с головой, перевязанной тряпкой, тоже показался мне смутно знакомым, но я не могла сообразить, откуда. И не стала стараться. Меня ведь не просили вспоминать его.
Мой сопровождающий подвел меня к креслу – единственному предмету мебели в комнате и помог сесть. Я снова послушалась. Было очень естественно делать то, чего он от меня хочет. И даже на грани сознания у меня не возникало сомнений, что все идет как надо. Меня посадили – и я села. И замерла.
– Отправьте посыльных всем членам ордена, – велел тот, кто пришел вместе со мной. – Срочный сбор. Сегодня проведем обряд посвящения. Обретем, наконец, нашу повелительницу.
Я его слушала. Должно быть, потому, что изначально получила такое указание – слушать, что говорит этот человек. А вот остальные, наверное, не получали подобного приказа, потому как не пошевелились, и главный вдруг закричал на них:
– Чего стоите? Бегом!
Они вышли торопливо. Я лишь отметила этот факт, не задумавшись над ним.
– Ну, вот и все, дорогая Анна, – главный пристроил у меня на коленях свою шляпу, должно быть, потому, что больше ее некуда было положить. Меня его действие не возмутило, не удивило даже. – Вы снова с нами. Я счастлив. Я с нетерпением жду момента, когда вы останетесь с нами навсегда.
Кажется, его воля надо мной чуть ослабла, потому что я почувствовала удивление. Почему это я должна остаться с ними? Да еще и навсегда?
– Объясните, – попросила я.
– С радостью, – главный повернул мою голову так, чтобы я могла видеть его лицо. Я потратила всю свободную волю на то, чтобы задать вопрос, и на поворот головы меня уже не хватило, а ему, видимо, было удобнее говорить, когда я смотрю на него. – Мы живем в странном мире. Простой человек даже в самых безумных фантазиях не может себе представить, что происходит в двух шагах от него. Обыватель – он живет в маленьком тесном мирке, – рассуждал он, расхаживая по комнате, и я послушно слушала, поворачивая голову следом за ним. Ведь он хотел, чтобы я не только слушала, но и смотрела. – В то время, как души, истинно великие, способны выбирать реальность по своему желанию. Миллионы, мириады миров.
– Я знаю, – произнесла я.
Потому что захотела произнести. Когда этот человек входил в раж, рассказывая о своих идеях, его контроль надо мной слегка ослабевал. Не до такой степени, чтобы я могла бежать, но какие-то посторонние, вернее,  мои собственные, а не его, желания и мысли у меня появлялись.
– Вот, – обрадовался он, не заметив маленького моего своеволия. – Поэтому вы с нами. Орден адептов Люцифера создан для того, чтобы найти дорогу в мир потусторонний. Я – магистр этого ордена. Но, скажу вам по секрету, дорогу на ту сторону я так и не знаю. Мы пляшем на могилах, приносим жертвы, совершаем обряды, убиваем людей. Но Люцифер к нам не является.
Я слушала его, не отрываясь. И ощущала даже какое-то сожаление. Должно быть, он и вправду был огорчен безразличием дьявола, этот магистр, и хотел, чтобы я прониклась его проблемами. И я послушно проникалась. И ни на мгновение не ощущала странным то, что сочувствую убийце.
– Я думаю, это потому, что ни у кого из нас нет вашего дара, Анна Викторовна, – предположил мой собеседник. – Разве что гипноз. И вот слухи о вас дошли и до меня. Я тщательно проверил все свидетельства о вашем таланте и понял – вы действительно знаете дорогу на ту сторону.  Вы действительно вхожи в потусторонний мир, Анна Викторовна.
Теперь я уже не ощущала сочувствия. Лишь восторг и гордость. Наверное, он каким-то образом мог заставить меня чувствовать то, что испытывал сам. Но и это странным не было.
– Присоединяйтесь к нам, – воззвал магистр. – Станьте нашей первосвященницей, нашей повелительницей. Вместе мы обретем невиданную силу и власть.
Он увлекся, слишком увлекся своим рассказом. А я все это время по крупицам собирала волю и силы. Некоторые слова, им употребленные, пробуждали в моем разуме обрывки воспоминаний. Маленькие  клочки меня, крошечные, как пылинки. Но они помогали мне обрести себя, давали силы сопротивляться.
– Нет, – выговорила я тихо.
Он понял свою ошибку. А я поторопилась. Мне бы скрыть пробуждение разума, но я стремилась стать собой, обрести свободу. Ладонь, затянутая в черную кожу перчатки, надвинулась, заслоняя мир. Прикосновение ко лбу. Безразличие. Темнота.

– Анна Викторовна, – позвал меня кто-то, – встаньте.
Я послушно открыла глаза и поднялась. Наступил вечер, и в комнате сделалось почти темно. Не один час я провела в этом кресле в полной неподвижности, но ничего не чувствовала, ни о чем не думала. Я почти не ощущала собственного тела, не помнила о себе ничего, кроме имени. Да и оно было лишь символом, обозначающим меня. Ни одной мысли не проносилось в голове. Я видела и отмечала все вокруг, но не имела ни сил, ни желания на обдумывание. Не имела мнения. Не ощущала эмоций. Кукла. Я была как живая кукла. Но и это меня ни мало не трогало. Мне было просто все равно.
Человек, велевший мне встать, снял с меня платок и пальто. Потом он усадил меня снова и осторожно разместил мои руки на подлокотниках кресла. Дверь в комнату отворилась и вошли люди, целая толпа людей, одетых в черные плащи, подбитые красным шелком. В руках они держали высокие канделябры, увенчанные свечами. Вошедший магистр расположился у меня за спиной. Я не шевелилась, просто смотрела. Все видела, но ничего не думала и не чувствовала.
– Приведите жертву, – велел магистр.
Вошли еще двое. Тот, кто помогал мне с пальто и другой, с повязкой на голове. Последний нес в руках большую чашу. Он опустился на колени и поставил ношу на пол.
– Ну, что, все в сборе? – негромко спросил магистр у своего помощника.
– Стрелка нет, – так же приглушенно ответил тот.
– Начнем без него, – решил магистр и, возвысив голос, обратился к собравшимся. – Братья! Адепты! Представляю вам нашу повелительницу, Анну, ради которой все мы здесь. С ее появлением у нашего ордена появляются неограниченные возможности. Ее способность общаться с миром мертвых даст нашему ордену силу и власть.
Все зааплодировали, даже тот, кто стоял на коленях. Я не хлопала. Зачем? Я ведь ничего не чувствовала, совсем ничего. Разве что безразличие.
– Сейчас мы проведем обряд посвящения нашей повелительницы, – продолжил магистр, когда овации стихли. – Будет принесена жертва, которая свяжет священной жертвенной кровью нас и Анну, – он повернулся к коленопреклоненному адепту. – Готов ли ты понести наказание, брат?
– Готов, магистр, – ответил тот совершенно спокойно.
– Люцифер, прими нашу жертву! – громко воззвал главный из адептов.
Его помощник зашел за спину человеку, стоявшему на коленях, и одним быстрым движением перерезал ему горло. Кровь хлынула в чашу. Некоторое ее количество попало на пол. Жертва даже не дернулась, и я совершенно спокойно подумала, что, наверное, ему тоже было все равно. Как мне.
Еще одна фигура в черном плаще появилась в комнате и встала в общий ряд.
– Стрелок, вы опоздали, – указал ему магистр.
Вновь прибывший промолчал, и я немедленно перестала обращать на него внимание. Он был не важен. Все было не важно.
Помощник магистра поднял чашу и подошел к моему креслу.
– Сейчас ты встанешь и сделаешь глоток из чаши, – велел мне шепотом главный адепт.
Ладно, встану и сделаю. Почему бы и нет. Мне все равно.
– Стань нашей повелительницей! – взволнованно  произнес помощник, протягивая мне чашу.
Я протянула руки, чтобы поднести ее к губам. Так ведь удобнее пить. Но сделать глоток я не успела. Вдруг откуда-то раздался яростный крик, почти рычание, помощник магистра, которого грубо пихнули в спину, толкнул меня, чаша выскользнула из моих рук, плеснула красная жидкость, пачкая лицо и платье, я пошатнулась и, упав прямо в кресло, оглянулась.
В комнате шла отчаянная драка. Один из адептов сражался против остальных. Я почувствовала удивление.
– Назад! – крикнул магистр, упирая дуло пистолета мне в подбородок.
Это меня тоже удивило, еще сильнее. Страха не было, он не пробудился пока, и я сидела неподвижно, но вот недоумение чувствовала. Что происходит?
Адепты стояли кругом, выхватив револьверы. Тот, кто затеял драку, один против всех, тоже вытащил оружие.
– Господин Штольман, – окликнул его магистр.
Имя показалось мне знакомым. Будто внутри меня отозвалось что-то, и лед равнодушия пошел трещинами. А потом человек повернулся, и я увидела его лицо. Резкие черты, будто выкованные из стали, ясные глаза. Очень знакомые глаза. Моя душа вздрогнула, пробуждаясь, когда я увидела их. Я не помнила, кто он, этот отчаянный, пошедший один против всех, но отчего-то вдруг очень захотела непременно вспомнить.
– Бросьте пистолет, – велел магистр. А потом вдруг заорал что было мочи. – Оружие на пол, я сказал!
И я вздрогнула от этого крика. Как если бы еще одна крохотная часть меня проснулась и попыталась ожить. А человек напротив медленно разжал руку и выпустил оружие, не сводя с меня глаз. Он лишь на меня смотрел. Не на магистра, не на адептов. Только на меня. И это было важным.
– Взять! – приказал главарь.
Адепты бросились все разом, и тот, на кого они напали, почти сразу упал. Я вдруг поняла, что они убьют его, убьют прямо сейчас. И я никогда не вспомню. Ничего никогда не вспомню.
– Нет! – крикнула я, собрав все силы, оттолкнула магистра и встала. – Нет, не смейте!
Они остановились. Но это не казалось мне странным. Зато казалось важным. Они послушались.
Я повернулась к магистру:
– Не смейте.
Он не рассердился, не впал в ярость. Вместо этого он улыбнулся мне.
– Я недооценил вас, Анна, – его глаза горели, и я почувствовала страх. – Вы еще сильнее, чем я думал. Жаль, что сейчас нет времени. Но мы еще поговорим, позже.
Ладонь в черной перчатке заслонила мне все, и мир опять потемнел.

Голова болела немыслимо. А еще почему-то очень болели руки. И спина затекла. Я попыталась пошевелиться, но ничего не вышло.
– Анна Викторовна, – раздался где-то рядом знакомый голос, – Анна Викторовна, что с вами?!
– Яков Платоныч, – я дернулась, пытаясь увидеть его, но что-то мешало. В следующую минуту я поняла, что связана, причем, мои руки стянуты за спиной и примотаны к рукам Штольмана. 
Кажется, нас связали спина к спине. Что это? Плен? Я никак не могла сосредоточиться и припомнить последние события. Мы были на кладбище, я поцеловала его, а потом пошла домой. А что было дальше? Как я оказалась здесь? И почему так болит голова? И, самое главное, почему я ничего не помню?
– А что со мной было? – спросила я  – И где мы с вами?
– Простите, – выдохнул мой сыщик и, как мог, дотянулся до меня, прижался щекой к волосам. – Это я во всем виноват, не смог вас уберечь.
Да что он говорит такое? Он меня сколько раз спасал! И теперь, наверняка, я вляпалась по собственной глупости, а он пошел меня выручать.
– Нет, это вы меня простите, – попросила я, изо всех сил пытаясь дотянуться, чтобы прижаться к нему крепче. Веревки не пускали, но я все равно старалась. – Это я виновата.
Мы помолчали. Я слушала его дыхание, ощущала тепло сильного тела. Ладонями он обнял мои руки, пытаясь, должно быть, так облегчить мою боль. Я вывернула шею, пытаясь хоть краем глаза его увидеть, Штольман потянулся ко мне, помогая, но ничего не вышло, разумеется.
– Смешно, – попыталась я пошутить, чтобы не было так страшно, – вот мы с вами наконец-то вдвоем. Вот только кто нас отсюда вытащит?
Он помолчал.  А потом вдруг спросил очень серьезно:
– Встать сможете?
Ну, да, это же мой Штольман. Он никогда не сдается. Он сам нас отсюда вытащит, мне лишь надо ему помочь по мере сил.
– Попробуем, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Яков Платонович зашевелился, потом с усилием начал подниматься, буквально взвалив меня себе на спину. Веревки врезались в запястья так, что, казалось, руки оторвутся, но я закусила губы, стараясь не пискнуть и изо всех сил уперлась в пол. Еще рывок – и мы оказались на ногах.
– Вы что–то придумали? – я извернулась, стараясь заглянуть ему в лицо.
– Занимаем оборону, – решительно ответил Штольман, увлекая меня за собой к шкафу, стоящему у стены.
Он уперся плечом и принялся сдвигать ветхую мебель. Я прибавила свой вес к его усилиям, пытаясь помочь хоть мало. Не сразу, но шкаф покорился. Яков Платонович двигал его до тех пор, пока он не перекрыл дверь.
– Теперь что? – спросила я, когда он остановился, привалившись к дверце.
– Вызывайте подкрепление, – усмехнулся мой сыщик, – Наполеона, Кутузова, Македонского – всех сюда.
Я улыбнулась ему в ответ. Видимо, плохо наше дело, если мой Штольман так шутит. Но мне отчего-то не верилось в плохое. И не хотелось, чтобы верил он. Я снова потянулась и прижалась щекой к его плечу. Жаль, что нас связали спинами. Если бы лицом – я бы могла его поцеловать. Я же собиралась сделать это как раз нынче вечером.
Будто отвечая моим мыслям, Яков Платонович осторожно коснулся губами моих волос. Я замерла, почувствовав, как неистово застучало мое сердце. Он впервые поцеловал меня. Не ответил на мой поцелуй, а сам поцеловал.
Мы оба замерли, переживая этот миг. Мгновение откровенности, еще один шаг на встречу друг другу. Счастье.
Но минуты текли и текли. Счастье счастьем, но к чему оно, если нас убьют? Против воли я прислушивалась к звукам в доме, но не различала ни шороха. И от этой тишины становилось еще страшнее.
– Ну, что они тянут? – спросила я, не выдержав напряженного ожидания.
– Не так-то просто решиться убить полицейского, – ответил Штольман.
Я замерла. Кажется, Яков Платонович был совершенно уверен в исходе нашего приключения, он даже не собирался скрывать от меня перспективы.
– Вас они не тронут, – продолжил следователь. – Вы им нужны для других сатанинских дел.
Кажется, он думал, что меня эти его слова должны утешить. Порой Штольман меня просто поражал. Неужели он считает, что меня может порадовать перспектива пережить его смерть, а потом стать игрушкой сатанистов?
Все-таки, мой дар – проклятый. Все из-за него. Если бы не он – я бы не заинтересовала этих ужасных людей, и мой Штольман не оказался бы в опасности. Но я еще могу спасти его. Адепты ведь хотят, чтобы я сотрудничала добровольно. Я не все помнила, но, кажется, человек с горящими глазами, назвавшийся магистром уговаривал меня, убеждал. И я могла пообещать ему сотрудничество в обмен на жизнь моего Штольмана. Вряд ли, оскверненная чудовищными обрядами, я смогу вернуться, но он будет жить. Проклятый дар, лучше бы не было его!
– Неужели я для этого создана? – спросила я, представляя свою дальнейшую судьбу.
– Это они так думают, – возразил Яков Платонович.
– А вы как думаете? – спросила я его.
Мне очень хотелось услышать то, о чем я мечтала столько времени. Я отдам адептам себя в обмен на его жизнь, но пусть у меня останутся воспоминания. Хотя бы они.
– А я думаю… – начал он.
Страшный удар сотряс шкаф. Штольман изо всех сил прижал его спиной, я последовала его примеру.
– Я хотел сказать, что я счастлив, – сказал мой сыщик торопливо, выворачивая голову, чтобы смотреть мне в глаза. – Может, это и конец, но я счастлив, что узнал вас!
– Это никакой не конец, – возмутилась я.
Я не дам ему умереть, ни за что!
– Простите меня, я идиот! – произнес Штольман и вдруг улыбнулся знакомой кривоватой улыбкой. – Столько времени провести рядом с вами и так бездарно все растерять!
Слезы брызнули из моих глаз. Господи, благодарю тебя. Он сказал все-таки.
– Неужели надо было попасть сюда, чтобы, наконец, это от вас услышать! – я позволила себе возмутиться.
Лучше сердиться, чем плакать.
В коридоре раздался выстрел. Яков Платонович быстро переместился к стене и постарался встать так, чтобы закрыть меня. Получалось не очень, учитывая, что я пыталась сделать то же самое.
– Если мне не удастся выбраться отсюда, знайте, что Элис жива, – торопливо произнес он. –  Она прячется у доктора Милца.
Выстрелов больше не было, и мы замерли. Мне казалось, мы час простояли в полной тишине и ожидании. Но я бы и больше могла простоять, потому что на меня, не отрываясь, смотрел мой Штольман, и в его взгляд сиял любовью и нежностью.
И вдруг раздался грохот. Мы вздрогнули хором, еще теснее прижимаясь друг к другу. Шкаф, наша баррикада, пошатнулся, а затем повалился, поднимая клубы пыли. Я напряглась, пытаясь подготовиться.
Но в дверь вошел не магистр. На пороге, держа револьвер наизготовку, появился Антон Андреич.
– Ни с места! – крикнул он, щурясь и пытаясь хоть что-то разглядеть в поднятой пылище.
Я почувствовала, что у меня ослабели коленки и выступили слезы. Неужели мы все-таки спасены?
– Яков Платоныч! – бросился к нам Коробейников. – Анна Викторовна!
– А где магистр? – спросил его мой Штольман, немедленно вспомнивший, что он начальник, а Коробейников его подчиненный.
«Делом займитесь!»
– Я не знаю, – пожал плечами Антон Андреич. – Там никого нет, только два трупа.
– Руки развяжите, – велел Яков Платонович и тут же принялся раздавать указания городовым.
Я стояла, слушала и улыбалась сквозь слезы. Мой Штольман и его работа. Интересно, а он сейчас помнит, что наговорил мне, пока мы ждали смерти? Ну, я-то ничего не забыла. И ему не позволю. Больше не позволю, ни за что.
Антон Андреич справился с веревками, и Яков Платонович принялся растирать мне руки. Кисти закололо и заломило, но мне все равно была приятна ласковая его забота.
– Вы не ранены? – взволнованно спросил Антон Андреич. – Что здесь произошло?
– Битва с Люцифером, – ответил Штольман.
И вдруг посмотрел мне в глаза. У него был тот самый взгляд в эту минуту, и я поняла, что, как и я, мой сыщик гадает, останется ли сказанное сегодня в нашей жизни. Он спрашивал  без слов, одними глазами, давая мне шанс отступить, забыть.
Ну, нет, любовь моя, я не пойду обратно. И тебе не позволю тоже. Теперь мы вместе, и я не отпущу тебя ни за что. Потому что я впервые полностью уверена. И от этого счастлива.
Не было ни времени, ни возможности объяснять ему это все. Да и не получалось у нас со словами. А потому я просто обняла моего Штольмана, и он обнял меня в ответ, как всегда, мало не раздавив. Антон Андреич стоял рядом, и я обняла и его тоже. Это казалось правильным, ведь он – наш самый верный друг.
Наш. Мы. Кажется, даже в мыслях я впервые произнесла это. И прикрыла глаза, привыкая к новому ощущению: я больше никогда не буду одна. Потому что я  – половина целого.
http://forumfiles.ru/files/0012/57/91/79295.png
 
Следующая глава      Содержание

+11

3

За прошедшие полтора года только еще больше полюбила это погружение.
Спасибо, дорогой Автор!

+3

4

Не понимаю, чего все цепляются к этой серии. Я её очень люблю. И вот это "мы" и "наш" Ладе очень удалось показать.

+4

5

Atenae написал(а):

Не понимаю, чего все цепляются к этой серии. Я её очень люблю. И вот это "мы" и "наш" Ладе очень удалось показать.

Когда читаешь, впечатление совсем другое. Что в "Яков. Воспоминания", что сейчас. Совсем другие вещи выходят на передний план: история с Серафимом, до слёз грустная, принятие Анной самой себя - что жить нужно, "стремясь к сути". И чувствуется страх маленького городка.
И адепты и все их деяния и намерения начинают выглядеть совсем по-другому. Действительно пугающими. А когда смотришь серию - ну вот у меня ощущение, что актёры во главе с Магистром не то не доигрывают, не то переигрывают. И балаганный этот настрой сильно всё портит.

0

6

Не, ну дебилковатые они местами, но у меня ощущения трэша не было никогда. Я просто для себя мысленно заменила сатанистов на членов организации "Народная расправа". Смеяться сразу расхотелось. Ибо в действительности примерно так всё оно и было.

+3

7

Последние три новеллы — адепты, князь и Штольман для меня лично смотрелись как «капустник» — ребятам надо было закончить сериал причём быстро и трагично, но...  Я не знаю Лада как Вам это удаётся, но пишите Вы гораздо более убедительней нежели это выглядело на экране, а за фразу «это он меня так замуж зовёт» отдельное благоДарю, улыбалась полдня от этой интерпретации мыслей Анны. Интересно будет почитать и две следующие главы, буду ждать.

+4

8

Прочла еще в понедельник,но написать отзыв не смогла,все мои слова казались блеклыми,в сравнении  с чувствами,которые переполняли до самого донышка. А зацепила тема Серафим - Анна!!!!! Очень глубоко и честно!!!! "...где он взял силы,чтобы сохранить в душе такую доброту и сострадание." Нам и в 21 веке плохо, "потому что мир,жестокий и бездушный,отверг его доброту окончательно". Как это правильно!!! Вот уж  КОМ в горле!!!  СПАСИБО,Лада, Вы ,как всегда правы   -   "нельзя уехать от своего сердца",нельзя стереть из памяти все,что хочешь забыть. Спасибо,спасибо за Ваши работы, "за чувства, ставшие строчкой..." Где ты Серафим? ...а он рядом... ,мы его не замечаем... . Или замечаем? Но проходим мимо... ,спешим,спешим...

+3


Вы здесь » Перекресток миров » Анна История любви » 26 Двадцать шестая новелла Адепты