Перекресток миров

Объявление




Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перекресток миров » Чертознай » 18. Глава семнадцатая. Свеча


18. Глава семнадцатая. Свеча

Сообщений 1 страница 38 из 38

1

http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/11210.png
Свеча
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/15504.png
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/42904.png
 
Лик был прекрасен. Юное невинное лицо с мудрыми глазами, знающими, что такое страдание. Взгляд, лучащийся добротой и пониманием.
«Богородице Дево, радуйcя, Благодатная Марие, Господь с Тобою…»
Он не молился много лет, с того самого дня, как узрел Перчатку в стенах церкви. И даже после смерти отца Митрофана не прибег к помощи Того, кто всё прощает. Так и дожил непрощённым до конца своих дней, но теперь святой и милосердный лик склонялся над ним, принимая и осеняя его благодатью – его, колдуна, чертозная, безбожного грешника. И багровая дверь, тридцать с лишним лет дышавшая жаром ему в спину, медленно дрогнула, затворяясь навсегда… и душа воспарила к свету…
«…благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших…»
Там, где лежал Михаил, ещё царила тьма, но впереди наливался рассветным сиянием выход, дышал морозной свежестью, прорываясь сквозь трупный смрад преисподней… только приблизиться к нему никак не удавалось – тело охватила тяжкая ноющая боль.
А потом что-то ледяное и колкое, вовсе не похожее на райские облака, коснулось щеки и безжалостно заскребло кожу. Лик Богородицы исчез, зато в ушах прорезался мужской голос, интонации которого были далеки от ангельских.
– Очнитесь, господин Кривошеин!
Ледяное на щеках оказалось снегом, которым ему растирали лицо. Послышался треск разрываемой ткани, и тот же голос воскликнул с досадой:
– Аня, ну зачем? У хозяина можно тряпицу спросить.
А потом что-то больно сдавило левое бедро. И Михаил понял, что не умер.
 
Сияющий проём впереди обрёл очертания, превратившись в ворота конюшни, за которыми занималось утро. До этого утра он не чаял дожить. И всё-таки дожил. Чертознай дёрнулся, пытаясь подняться.
– Лежите, Михаил Модестович, – теперь он узнал голос Штольмана. – Рана нехорошая. Пуля застряла внутри, кровь остановить не даёт.
Прекрасное женское лицо, с тревогой склонившееся над ним, оказалось вовсе не ликом Богородицы. Затонская духовидица протягивала мужу длинную полосу ткани. Кажется, её только что оторвали от дамской нижней юбки. Однако у барышни Мироновой это входит в привычку. Рана Меркурьева тоже была перевязана подобным образом – вовсе ненужное милосердие, как на Чертознаев пристрастный взгляд.
Штольман перетянул ему ногу поверх штанины и хмуро выпрямился.
– Доктор нужен – пулю вынуть. В Казань возвращаться надо.
Михаил Модестович снова попытался приподняться.
– Перчатка где?
Затонский сыщик скривился и дёрнул головой.
– Вон ваша Перчатка – смердит на всю конюшню!
– Не моя, – прохрипел Чертознай. – Сатанинская.
– А по мне всё едино, – усмехнулся Штольман. – Чья бы ни была, надеть больше не получится. Сгнила перчатка-то!
Тут только Михаил понял, что трупный запах, который он ощутил, приходя в себя, вполне реален.
– Он мёртв?
– Как я понимаю, уже сорок лет. Или путаю? Сейчас выглядит соответственно возрасту.
– Не путаете, – пробормотал Кривошеин, не в силах поверить происходящему. – Но как?
– А вы разве не за этим револьвер мне под ноги уронили? Только чего же сами под пулю кинулись?
С револьвером – он и сам не знал, зачем он это сделал. Наитие. Должно быть, в последний момент проснулась та часть его души, которая, несмотря ни на что, не верила в непобедимость зла. И заставила его дать призрачный шанс другому.
И этот другой использовал его без малейшего колебания. Кажется, затонский сыщик вообще не видел ничего особенного в том, чтобы спровадить адскую сущность по месту постоянной дислокации.
– Вы его застрелили?
Штольман пожал плечами:
– Если это удалось с Магистром, почему было не сделать то же самое с графом Толстым? Только Магистр был ещё приличным человеком, не разлагался с такой готовностью, как эта ваша Перчатка Сатаны. Нынче даже меня, признаться, проняло!
Сыщик говорил самым непринуждённым тоном, похоже, что поединок с посланцем ада он принял как должное. Михаил Модестович посмотрел на него пристально. Не верит? Даже сейчас не верит! Или всё же пытается за язвительностью скрыть нервозность?
– Бросьте ваши шутки, Яков Платонович! – недовольно откликнулась Анна Викторовна, заботливо склоняясь над Кривошеиным.
– Уже бросил, – пробормотал Штольман. Встал, скинул своё лишённое пуговиц пальто и укутал жену, почему-то оказавшуюся на конюшне в одном только платье. – Боюсь, что мне этого никогда не понять.
Неужели это он – «аки пламя»? Или просто деревянный по самые уши, не проймёшь его ни сатанинским шабашем, ни легионами бесов на марше? Да какая разница, если вдуматься?
– Понимать не обязательно, – пробурчал Чертознай. – Главное – стрелять без промаха.
Он до сих пор не мог взять в толк, как Штольману удалось уничтожить того, кто и человеком-то уже давно не был, но с фактами, что называется, не поспоришь. Беглый сыщик покосился на него иронически:
– Это всё, господин Кривошеин? В дальнейшем никакого Бафомета не ожидается? А то у нас оба барабана пустые, дальше только колом осиновым воевать.
Анна Викторовна укоризненно посмотрела на мужа и подсунула Михаилу под голову изрядный клок сена, чтобы ему было удобнее лежать. Штольман отвёл взгляд и зачем-то принялся поправлять левый манжет.
– Ну-с, господа маги чёрные и белые, как выбираться отсюда будем? Какие будут соображения? Или Бог поможет?
– Можно у крестьян подводу нанять, – рассудительно заметила Анна Викторовна.
– А вот и они, вашими молитвами, – пробормотал Штольман и поднялся во весь рост.
В проёме ворот появились какие-то тени. Кривошеин напрягся, пытаясь сесть. С помощью девушки ему удалось приподняться, простреленное бедро ответило тяжкой болью. Зато стало видно, что у порога столпились едва ли не все здешние мужики, как один вооружённые. Впереди виднелся хозяин подворья с двустволкой в руках и ещё один – весьма на него похожий, только чуток помоложе – с топором.
– Это кстати, – невозмутимо промолвил беглый надворный советник. – Помогите-ка, любезные! Тут у нас раненый, сам идти не может.
– Они это, разбойники! – сипло выдохнул мужик в лохматой шапке и извозчичьем армяке. – С самой Казани за ними гнались с их сиятельством. Убили они барина мово, значится!
Деревенские угрюмо зашумели и надвинулись, стискивая своё дреколье. Но Штольман и глазом не моргнул.
– Это который барин твой? Пальто коричневое, физиономия мерзкая?
– Сам ты мерзкий! А ну, вяжи его, братцы!
Сыщик вскинул свой бесполезный револьвер, осаживая ретивых:
– Но-но, любезные! Не так скоро. Наперёд посмотрите, чего вам этот голубчик сюда приволок. Вон оно в соломе лежит, глядите, не стесняйтесь! – ствол «бульдога» качнулся, приглашая.
Хозяйский брат был посмелее прочих, он первым ступил в конюшню. Сунулся к сеновалу, а потом прянул обратно, словно на змею наступил.
– Ох, барин! Как же это? Что же это оно такое?
– Сами видите, – сурово произнёс Штольман. – Если бы тут и впрямь кого живого убили, разве бы он так выглядел?
Мужик бросил боязливый взгляд в сторону сеновала и размашисто перекрестился.
– Так это что же выходит? Не… Не человек то был?
Штольман пожал плечами.
– Да вот, привёз вам сей крикун нечисть – насилу вдвоём совладали, шесть пуль на него потратили.
– Серебряных, – веско прибавил Кривошеин, мысленно благодаря Бога за то, что после ухода нечистого духа смертная оболочка Толстого приняла именно тот вид, в котором ей надлежало пребывать. Иначе им со Штольманом пришлось бы нелегко. А так оставалось лишь помочь сыщику сыграть на деревенских суевериях.
Яков Платонович покосился на него одобрительно.
– Мы полицейские, из Санкт-Петербурга специально сюда посланы, чтобы добрых людей защитить. У полковника на сей счёт и бумага имеется.
Мужики вначале придвинулись – глянуть, что оно там, а потом шарахнулись к воротам, торопливо крестясь и наступая друг на друга.
– Да не бегите, люди добрые! – насмешливо окликнул их надворный советник. – Теперь-то уж он не страшен. Пока по свету на своих ногах ходил, куда хуже было.
– Тридцать лет совладать с ним не мог, – подтвердил Чертознай, добавив таинственности в голос. – Ничто его не брало! А сколь добрых людей полегло, покуда с ним покончили! Нынче ночью наших товарищей в лесу волки загрызли, мы насилу выдрались. А чьим умышлением, как думаете?
– А и взаправду, мужики, – в ужасе прогудел хозяйский брат. – Нонеча сами видели на дороге: четверо обглоданных. И лошадка тож.
– Так  то наши и были, – убеждённо простонал Чертознай. – Нечистый дух на них волков со всей округи напустил!
На Анну Викторовну он при этом старался не смотреть. Светлая душа, как ещё такое безбожное враньё примет? Вслух не возражает – и то ладно.
Возражать попытался извозчик в лохматой шапке.
– Да как же это?.. Нынче ночью-то мы еще из Казани не выехамши…
– Да вот так, – тяжело вздохнул Кривошеин. – Известное дело: упырь дома сидит, а душа его черная по степи волком рыщет. А уж когда понял, что нам с советником вырваться удалось – вот тогда сам добивать поехал. Пуля в ноге у меня чья?
В толпе деревенских возникло некое смущение. Потом те, кто ближе был, обернулись и с тумаками потащили за шиворот наружу Перчаткиного ямщика.
– Ты что за лихо нам привёз, ирод!
От расправы мужика спас Штольман, бесстрашно вставший посреди толпы, заслоняя его собой.
– Вы бы полегче, любезные! А коли не знал он? Да и любой из вас обманулся бы. Он же, хоть и нежить, пока ему дырку во лбу не сделали, выглядел не страшнее нас с вами. Если не знать, ни за что не угадаешь.
– Не знал! Вот вам крест святой – не знал! – ямщик бухнулся на колени. – Не губите, православные!
– Барин, да что ж делать-то теперь? – раздался плачущий голос хозяина. – Конюшню спалить, али как?
– Это ещё для чего? – резко откликнулся сыщик. – Вытащите эту падаль на рогожке подальше да закопайте поглубже. И дело с концом. Можете святой водой конюшню окропить. Сено, что он испаскудил, конечно, сжечь придётся.
– И всё? – разочарованно отозвался чей-то голос. Кажется, испуг крестьян требовал радикальных мер.
– И колом могилу прибейте, – веско добавил Чертознай. – Осиновым.
– А достанет кола-то? – с сомнением спросил хозяйский брат.
– Достанет, – уверенно кивнул Кривошеин. – Главное, что душа его черная убита, а остальное – прах, в землю уйдет. Господин надворный советник вот не даст соврать, – Чертознай многозначительно посмотрел на Штольмана. – Не первого упыря он своей рукой обратно в ад загнал. Пока ни один не вернулся.
– Под вашим чутким руководством, господин полковник, – не остался в долгу Яков Платонович. – В нашем ведомстве вы наипервейший знаток экзорцизма.
Михаил Модестович хмыкнул про себя. Язвительный сыщик, производя его в начальники, должно быть, не догадывался, что ему под силу скопировать варфоломеевские повадки. Несмотря на боль от раны, у него появилось острое желание подкузьмить маловерного затонского героя.
– Только вы меня никогда не слушаете, – пробурчал он, подражая голосу полковника. – Молодо-зелено! Вчера говорил вам, что надо вместе идти – и чем дело кончилось? Схватились в одиночку, упырь все пуговицы с пальто вам отгрыз. И возмещения я вам не подпишу! Эдак Государь никаких денег на ваши пуговицы не напасётся.
Штольман воззрился на него с замысловатым выражением на лице, качнул головой: «Ну и ну!» Анна тихонько хихикнула.
Мужики с гомоном ломанулись за ворота.
– Погодите, братцы, – остановил их Штольман. – Этот подождёт, он своё уже отбегал. Живому помочь надо. Как тебя зовут? – обратился он к чудом спасённому от расправы ямщику.
– Фёдор, вашебродь!
– Ты на чём его привёз, Фёдор?
– Так это… санки там. На улице.
– Давай их сюда. Видишь сам – полковника в город везти надо. А вы, мужики, какие-нито носилки сообразите – раненого вынести.
Получив начальственные указания, крестьяне словно бы поуспокоились. Только пожилой хозяин дома всё топтался возле сыщика, в отчаянии заглядывая тому в лицо.
– Ох, барин, а коли спросят про него? Что ж делать-то?
– А спросят, так вы ничего не слышали и не видели. Не было его тут – и вся недолга. Мы своему начальству в Питере сами доложимся, а прочим и знать незачем.
– Оно так, оно так, – мелко качая головой, пробормотал мужичок.
Анна Викторовна, убедившись, что Кривошеин падать в обморок больше не собирается, поднялась с соломы, подошла к мужу, по-прежнему стоящему в воротах, и накинула ему на плечи пальто.
– Я в избу пойду, оденусь. Пойдёмте, Ефим Прокопьевич. Надо раненому взвару приготовить для подкрепления сил.
Хозяин сосредоточенно закивал, отвлекаясь на новую и понятную ему задачу, и заспешил вслед за женою сыщика.
Тем временем, судя по звяканью колокольца, во двор вкатили сани, на которых им вдогонку из Казани прибыл Перчатка. Штольман вышел вон из конюшни, снаружи послышался его недовольный голос:
– Не годится никуда. Тесны, раненого не положишь. Распрягай! Розвальни видишь? Вот их впряжёшь. И соломки постели побольше, чтобы не растрясло.
– А санки как же, вашебродь?
– Твои санки?
– Никак нет-с, их сиятельство… тьфу… упырь их купивши.
– Ну, так и брось их здесь. Ефиму с Гаврилой компенсация будет. За изгаженное сено. Сейчас мужики их сиятельство упыря закопают, помогут господина полковника уложить – и назад поедем.
   
Покуда Кривошеина перекладывали в розвальни, растревожили рану, так что начало пути он помнил весьма неотчётливо. Но потом сани поехали по раскатанной дороге, стало ровнее, и боль  чуть уменьшилась. Лошадь, унаследованная ими у адской сущности, была хорошей, шла размеренной рысью, без лишней тряски. Из-за кровотечения Чертознай слабел с каждой верстой. Но беспокойства больше не было. Потому что багровая дверь за спиной закрылась – и он чувствовал, что навсегда. Что-то такое произошло нынче ночью, что искупило его грехи – прошлые и, возможно, будущие. Умирать было не страшно, даже радостно как-то. Не одиноко. В лицо светило не по-зимнему ласковое солнышко. С боков его согревали устроившиеся рядом Штольманы.
Признаться, он ожидал, что в Казань его отправят с Фёдором. Это было бы разумно, ведь никуда не делась опасность для Якова Платоновича быть опознанным и схваченным. Был ли он объявлен в розыск по всей империи, или его впрямь сочли мёртвым, Кривошеин не знал. Но ведь кто-то послал сюда Жиляева. И этот кто-то пока не прекратил охоту на надворного советника и его супругу. Но, кажется, действовать разумно – это не про затонскую парочку. Оставлять раненого Чертозная они не собирались.
– Эй, господин Кривошеин, вы там помирать вздумали? Экое лицо благостное – хоть сейчас в святые великомученики записывай!
– Михаил Модестович, миленький, вы только держитесь!
И вот что им с ним возиться? Они его знают меньше суток. Да и он их – не больше, если вдуматься. Расспрашивал, выведывал, на картах гадал, по следам два месяца шёл. А что про них понял? 
Михаил с усилием открыл глаза.
– Да вот, Анна Викторовна, примериваюсь, не податься ли к вам в доверенные духи? Буду шептать вам потихоньку, так, чтобы ревнивый муж не слышал.
Штольман фыркнул одобрительно:
– Гляди-ка, ожил! Кусается.
Анна рассмеялась звонко. Ей в ответ где-то в верхушках берёз рассыпалась весёлой трелью синица. Неужели и впрямь скоро весна?
– Яков, шапка твоя где?
– В деревне забыл, – откликнулся сыщик, улыбаясь и жмурясь на солнце.
– Горе моё! – Анна Викторовна потянулась к нему и подняла воротник истерзанного штольмановского пальто, пытаясь прикрыть супругу хотя бы уши.
– Аня, да ведь тепло!
Было и впрямь тепло. Сани катились резво, бубенчик пел под дугой. И спутники Чертозная пребывали в настроении непозволительно хорошем для их ситуации. Сыщик продолжал улыбаться, подставляя лицо солнцу. С этой мальчишеской улыбкой он словно враз сбросил лет десять и стал вовсе не похож на угрюмого короля треф. Чертознай вдруг увидел, что глаза у Штольмана удивительно чистые, в цвет прозрачной небесной синевы, в которую он глядел.
А красив, шельма, «морда ненашенская»! Было во что барышне влюбиться. Разнежился, как кот на завалинке. А ещё бы не разнежиться, когда нынче за ночь четыре раза со смертью разминулся. А теперь на тебя смотрят с безграничной любовью и доверием такие бездонные глазища-озёра. Эх, молодо-зелено!
Чертознай мчался через всю Россию, думал их спасти. А вышло, что бабкины карты гнали его лишь затем, чтобы сам он был спасён. Михаил пока ещё не мог осознать, каково это, но то, что перед ним те, кто в сердце своём «аки пламя», теперь ощущал вполне отчётливо. Те, кому под силу и Сатану переиграть, и пропащую душу отспорить, и запереть багровую дверь. Как, почему? Штольман ведь вовсе не святой – нормальный полицейский грешник. Вспомнились вдруг смешные памятки, оставленные им в Затонске Антону Андреичу. И следом припомнились все те люди, с кем говорил Чертознай о сыщике и барышне. Все, кто тосковал в разлуке с ними, хоть и не был им близок, кого они мимоходом спасли и обогрели. Сейчас, когда завершилась его безумная гонка и настала эта кристальная тишина на пороге вечности, Михаил отчётливо понимал, что если приведётся ему выжить, он тоже будет вспоминать о них с теплом и приязнью. Он – кто никогда и ни к кому в жизни не привязывался.
«Эх, влюбиться, что ли, на старости лет? Что я – хуже Штольмана, ей-Богу?»
* * *
Чертознай всё гадал, куда повезут его спасители, и не ошибся в своих предположениях. В Казани Штольман велел править на Екатерининскую. Ну, а куда еще? Едва ли у них было ещё одно надёжное место, где раненый мог бы отлежаться. Несмотря на усталость и боль, он почувствовал удовлетворение от мысли, что полковничья вдова сможет убедиться в его честности. Бог знает, почему ему это сейчас казалось важным.
Выбраться из саней стало для Кривошеина суровым испытанием. Ведь здесь не было здоровых мужиков, которые перенесли бы его на носилках.
– Иди-ка сюда, братец! – скомандовал ямщику Штольман. – Берись с той стороны. Михаил Модестович, придётся потерпеть.
Вдвоём они подняли Чертозная под руки, и он заскрипел зубами, опершись на раненую ногу. Анна Викторовна сунулась помочь, но сыщик коротко приказал ей:
– Аня, дверь! – и она кинулась отворять, пока мужчины сообща поднимались по парадной лестнице.
Больно было адски, Михаил вдруг подумал, что за все годы сыскной службы его ведь подстрелили в первый раз. То ли бабкин дар его хранил, то ли Перчаткино искушение. А теперь он раскис, словно новобранец. Штольман, с его привычкой первым лезть под пули, наверняка знал это ощущение куда лучше него, даром что намного моложе.
Перепуганная хозяйка встретила их в передней.
– Господи, что случилось?
Сыщик только мотнул головой, и она не стала спрашивать, просто заспешила впереди:
– Сюда давайте!
До гостевых комнат пришлось ещё раз подняться по лестнице, и это отняло последние силы у всех троих. От раны Чертознай сам себе казался тяжелее Фёдора и Штольмана вместе взятых. Сгрузив его на кровать, Яков Платонович не устоял на ногах и неожиданно опустился тут же. Тяжело выдохнул и махнул рукой Фёдору, чтобы тот вышел вон.
– Наталья Дмитриевна, доктора надо. И поскорее бы. Господин Кривошеин много крови потерял.
Вдова устремилась за дверь, не говоря ни слова. Когда она вернулась, Штольманы на пару освобождали Михаила от шубы. Жаль, хорошая шуба была, но не носить её больше, даже если суждено ему оклематься. Весь подклад кровью залило, едва ли очистить получится.
– Яков Платонович, что случилось? – хозяйка повторила свой вопрос.
Штольман поморщился:
– Нашли нас те, кто не должен был найти.
На лице госпожи Вербицкой отразилось отчаянье:
– Господи, это я виновата!
– Наталья Дмитриевна, ну вы здесь при чём? Сам я хорош, попался, как последний болван! В результате вот – Михаила Модестовича подстрелили.
– А вы-то сами? – вдова продолжала беспокоиться.
– А я цел, – усмехнулся затонский сыщик. – Портрет вот только попортили. Вы не волнуйтесь, сегодня по нашу душу никто не придёт. И завтра, скорее всего, тоже. А мы исчезнем тотчас. Сейчас в Гривку, там наши вещи остались, а потом уже ищи нас, свищи.
– Ну, нет! – неожиданно твёрдо заявила Наталья Дмитриевна. – В дорогу – без обеда? Даже не думайте!
Штольман вдруг принялся поправлять левый манжет, после всех ночных приключений изрядно помятый и испятнанный, кажется, даже кровью. Анна Викторовна подошла и погладила мужа по плечу, светло улыбаясь хозяйке. Это навело Кривошеина на мысль, что манипуляции с манжетом она прекрасно понимала; кажется, они служили сыщику средством скрыть своё смущение. Наталья Дмитриевна улыбнулась в ответ.
А Кривошеин вдруг залюбовался на хозяйку – так она мила была в своей трогательной заботе.
«Ты влюбиться хотел, Чертознай! Чем тебе не объект?»
Свою фривольную мысль он не успел додумать до конца, когда хозяйка с тревогой оборотилась к нему.
– Михаил Модестович, очень вам плохо?
В Чертознае немедленно проснулся бес озорства. На этого закрытие багровой двери ничуть не повлияло.
– Помираю, Наталья Дмитриевна! – простонал Кривошеин. – Зря от порошка отказался. От головной боли.
Вдова всплеснула руками, отдавая приказание служанке, хлопотавшей тут же:
– Клаша, беги немедленно…
– …за ухватом, – подхватил Чертознай.
Госпожа Вербицкая глянула на него удивлённо, потом махнула рукой и фыркнула помимо воли. Штольманы озадаченно переглянулись. Михаил усмехнулся. Ну да, он флиртует. Покуда жив ещё, чего с дамами не полюбезничать? Безопаснее, конечно, любезничать с Анной Викторовной, которой он в отцы годится. Тут уж точно никто не заподозрит злого умысла. Впрочем, про безопаснее – это он хватил. Судя по грозной физиономии, затонский сыщик таких шуток не понимает. И драгоценную свою духовидицу может приревновать даже к пню лесному. Так что лучше Михаилу веселить одинокую вдову. И для неё полезнее, и на сердце приятно.
Эк его разобрало, право! Тут о душе думать надо, а он всё о барышнях! А чего бы и не подумать? Кто ему запретит?
Наталья Дмитриевна вновь убежала с великой поспешностью, вернувшись, заставила его принять лекарство, от которого боль изрядно уменьшилась, зато в голове стало пусто и дурновато. Несмотря на боль и слабость от раны, ему вдруг сделалось весело. Теперь всё можно. Жить можно. Помирать тоже можно, когда за спиной не зияет багровая дверь.
   
Доктор явился довольно скоро, должно быть, проживал неподалеку. Несмотря на грузную фигуру, вошёл в комнату стремительно, застав там и Штольмана, и Анну Викторовну. Сыщик хорош был после всех своих злоключений – измятый, с синяками на физиономии. Хоть испорченное пальто снять успел. Наталья Дмитриевна сделала попытку потихоньку удалить его из комнаты во избежание лишних вопросов:
– Герр Гофман, вы не желаете умыться?
– Nein, – ответил надворный советник с великолепной немецкой холодностью. – Я будет посмотреть.
И остался на месте. Должно быть, хотел быть в курсе того, что Михаил будет говорить доктору. Кривошеин его намерение мысленно одобрил и намотал себе на ус ещё одну легенду Штольмана. Оказывается, он у нас не только Дубровский и Герасим.
Толстый доктор размотал тряпку и склонился над раной, изучая её.
– Это огнестрельное?
– Нет, это я на шпильку сел, – скрипнул зубами Чертознай. – А на что это, по-вашему, похоже?
Флегматичный эскулап воззрился на него с иронией, не торопясь начинать медицинские манипуляции:
– И при каких же обстоятельствах, позвольте спросить?
Версия, которую он сейчас услышит, завтра пойдёт гулять по всей Казани. И до полиции, конечно, дойдёт. Так что, как это ни трудно, а пора выходить на подмостки. И помогай ему дух суфлёра Варежкина.
Кривошеин сделал страшное лицо:
– Секретнейшая полицейская операция! Мы гонялись... Нет, за нами гонялись... Господи, доктор, если вы с утра видите двух господ, один с битой рожей, второй с простреленной задницей, вам ничего не приходит в голову?
Доктор перевёл взгляд на невозмутимого Штольмана, обозрел его украшения. Кажется, на радостях от встречи Жиляев на оплеухи не скупился.
– Так это была дуэль?
– Ja, – хладнокровно подтвердил сыщик. – Дуэль. Из-за моя жена.
Итак, в Дубровского мы тоже играем? Кривошеин покосился на Анну Викторовну, стоявшую поодаль.
– Ну конечно, дуэль! – простонал он с деланной досадой. – Он же, этот Гофман, морда ненашенская, у меня невесту увёл! Из самой церкви, можно сказать. Пол-России я за ними гнался.
Ненашенская морда Штольмана отразила веселое удовлетворение тем, что Чертознай посвящён и в эту сказку тоже.
– Ну, догнал я их, – продолжил Михаил свой рассказ. – Подрались малость. Драться он тоже не дурак, хоть и немец. Потом пострелялись. Потом горькую пили. Или сначала пили, а потом стрелялись? Не помню! Эй, Дроссельмeйер, как оно там было?
Штольман усмехнулся:
– Ich bin kein Drosselmeyer oder Zinnober. Ich bin Hoffmann.
– Ну, как хочешь, – согласился Кривошеин.
Он продолжал изображать то ли гусара, то ли Ноздрёва. Благо, после таблетки с опиумом он и чувствовал себя, словно поддатый. Эх, не догадался для полной достоверности еще и водки наперёд хлебнуть, чтобы пахло!
– А выпить-то сейчас не мешает, а то во рту совсем пересохло! – а вдруг вдова догадается поднести ему чарку, чтобы оправдать то, что они тут насочиняли? – Коктейль «Едрёна вошь», по рецепту французских монахов. Токмо в него помимо водки ещё померанцы нужны. Ну так мы, за неимением померанцев – коньячку, а, Гофман?
– Коньяк – sehr gut! – одобрил Штольман. – Очень карашо.
– Спиртного не давать! – строго приказал доктор хозяйке дома. – Иначе сделается буен. Хватит ему уже! А сейчас дам я попрошу уйти. Мне надо разрезать штаны, удалить пулю и сделать раненому перевязку.
Анна Викторовна и госпожа Вербицкая, кажется, и в мыслях не имели, что в этом может быть что-то недостойное их взоров. Они озадаченно и смущённо переглянулись и молча выскользнули за дверь.
– Ну, ты-то останься, Крейслер, – попросил Кривошеин. – А то я крови боюсь. Вдруг да сомлею?
Оборону лучше всё же держать вдвоём, Бог знает, как оно обернётся? Доктор спросит о чём, Чертознай соврёт – а Штольман и знать не будет.
– Kein Kreisler, – обречённо вздохнул затонский сыщик. – Hoffmann.
– Да хоть и Бисмарк. Выпить хочешь?
– Хочу, – прозвучало совершенно без акцента. Кривошеин сочувственно вздохнул:
– Вот и я хочу, брат. А не дают.
Водки ему так и не дали. Но прежде чем приступить к извлечению пули,  доктор вколол ему морфию. От этого действительность и вовсе подёрнулась дымкой и почти растворилась.
   
Что было после операции, в памяти отложилось слабо. Непривычная боль почти лишила его сил. После ухода доктора дамы, кажется, заспорили со Штольманом, когда он собрался ехать в Гривку за оставленными вещами. Анна Викторовна наотрез отказывалась отпускать мужа одного, госпожа Вербицкая её поддерживала и порывалась поехать сама, но сыщик упёрся. Когда он с хмурым видом принялся натягивать своё злополучное пальто, Наталья Дмитриевна всплеснула руками и убежала. Вернулась она тотчас и принесла богатое долгополое пальто с енотовым воротником и такую же шапку.
– Вам должно подойти. Алексей Иванович – он вашего роста и телосложения был.
Штольман поблагодарил скупым кивком. В обновах он и впрямь смотрелся заграничным барином, а не побитой полицейской ищейкой.
– Вот и ладно, – со вздохом одобрила хозяйка. И торопливо перекрестила сыщика вслед.
Потом измученный Чертознай задремал, пробудившись только поздним вечером. Хозяйка собственноручно накормила его прямо в постели. Не желая её огорчать, Кривошеин покорно проглотил с десяток ложек бульона, хотя аппетита не было совсем. Похоже, у него начинался жар. Присутствие Натальи Дмитриевны его снова порадовало, но у Михаила не хватило сил даже толком её поблагодарить.
   
Слабость была неимоверная, но дергающая боль в ноге не давала ему больше уснуть. Дурашливое настроение, в котором Кривошеин пребывал все утро, сменилось подавленным. В комнате быстро стемнело; лежать в тишине и одиночестве, пялясь в черноту, было совсем неуютно, но выбора у Кривошеина не было. Керосиновая лампа стояла на комоде, но ему сейчас было одинаково трудно дойти что до комода, что до другого конца города. Опереться на раненую ногу – еще туда-сюда, но при любой попытке приподняться начинала кружиться голова. Кто его будет поднимать, если он растянется посреди комнаты всей своей немаленькой тушей? Толстый доктор Левин предупредил, что кровопотеря была хоть и не угрожающей жизни, но всё же достаточно большой, и пациенту потребуется время на восстановление.
Но рано или поздно он поправится – и что дальше?
За прошедший месяц Чертознай, похоже, окончательно свыкся с мыслью, что поиски затонской духовидицы станут для него дорогой в один конец. И теперь ощущал странную пустоту. А как же бабкино предсказание про церковь и свечу? Да было ли оно… Возможно, попросту примерещилось чёрт знает что после выпитой водки.
Или он еще не прошел свой путь целиком? Но если утром ему было одинаково не страшно жить и умереть, то сейчас умирать вовсе не хотелось. Перчатки Сатаны больше нет. Он сам более не проклят… И нужно к этому привыкать.
Что ему теперь делать? Вернуться домой, в Москву. Забрать обратно к себе рыжего Фалафея Варежкина, ныне обитающего у кухарки. Может быть, снова пойти на службу в сыск? Он ведь еще не стар. И нет уж многих из тех, кто вынудил его уйти в отставку два с лишним года назад… а кто остался, вряд ли будут возражать. Теперь за их спинами не стоит Толстой…
Или два раза в одну реку уже не войдешь?
Чертознай тридцать с лишним лет прожил между тенью багровой двери и призраком давней вины, так отчего же он сейчас растерялся?..
Память вновь и вновь возвращала его к событиям прошлой ночи. На этот раз он не увидел летящей в него пули… А если бы увидел – хватило бы у него духу не дёрнуться в сторону? Толстой, кажется, даже особо не целился, уверенный, что Михаил увернётся – и в этом случае пуля найдет свою истинную жертву. Похоже, его неудачная попытка уничтожить Перчатку Сатаны сыграла на руку Штольману. Тварь, сидящая в Толстом, окончательно уверилась в своей неуязвимости и тот, вместо того, чтобы расправиться сначала с затонским сыщиком, предпочёл добить Михаила.
Давеча он думал, что и он сам, и Толстой крепко просчитались насчет юной духовидицы. Точно так же они просчитались насчёт её мужа, с трёх шагов не разглядев, что перед ними тот, кто «аки пламя». Должно быть, тем, кто ходит во тьме и по краю тьмы, это недоступно, как недоступен полёт бескрылому…
«Но теперь-то ты видишь?» – шепнул бестелесный голос где-то на грани восприятия.
«Теперь вижу…»
Михаил медленно закрыл глаза. Тень отца Митрофана придвинулась ближе, казалось – протяни руку и коснёшься…
«Я всё-таки умираю, отче?..»
«Ерунды не неси, отрок, – сердито глянул на него старый инок. – Седины нажил, а ума нет. Уныние – грех, Миша!.. Для света ныне спасён, а раскис, понимаешь, из-за царапины. Но не увернулся ведь?»
«Не увернулся, – Михаил мысленно вздохнул. – Сейчас смог… Но всё одно грех на мне».
Отец Митрофан досадливо покачал головой.
«Роптив еси… Ему Господь Царство Божие явил, а он упирается… Ладно, найдётся и на тебя управа, – светлые глаза монаха весело блеснули. – Тебя еще церковь ждёт. И свеча в руке!.. Идём со мной!»
Старый инок улыбнулся, затем повернулся и пошел прочь, и Михаил послушно двинулся следом. Ночная тьма понемногу рассеивалась. Впереди показалась скромная белая церковь – отец Митрофан, не оборачиваясь, поднимался по ступеням, Чертознай шел за ним, и кто-то еще молча шёл рядом… Михаил повернулся, чтобы взглянуть на своего спутника, но от этого движения в бок ударило резкой болью; Кривошеин вздрогнул – и открыл глаза.
   
В щель между неплотно задёрнутыми тяжелыми шторами просачивался бледный свет – Михаил заморгал недоумённо и только потом понял, что, должно быть, уже наступило утро. Похоже, он всё-таки уснул. Боль в потревоженной неосторожным рывком ноге понемногу стихала, вот только сама нога, если верить ощущениям, распухла вдвое и стала тяжелой и неподвижной, точно колода.
Во рту было сухо и гадко, точно с великого похмелья. Очень хотелось пить. Чертознай приподнялся на локтях и с неимоверным трудом сел, опершись на подушки. Стиснул зубы, пережидая очередной удар боли, шумно выдохнул и попытался дотянуться до графина с водой…
– Михаил Модестович, погодите! Я сейчас!
По половицам простучали решительные каблучки. Анна Викторовна успела первой: добежала до прикроватного столика, перехватила у него графин и, наполнив стакан, с некоторым сомнением протянула его Кривошеину.
– Вам помочь, Михаил Модестович?
Он кивнул в знак благодарности, не в силах ни слова вымолвить пересохшим горлом. Пока он пил, госпожа Штольман придерживала стакан, глядя на него встревоженными глазами.
– У вас жар…
– Ничего, – прохрипел Кривошеин. – Этого следовало ожидать…
Анна Викторовна молча налила ему следующий стакан. С этим он смог справиться сам. Оглянувшись, девушка подвинула поближе стул и села с ним рядом.
– Мы уезжаем… – произнесла она неуверенно.
Кажется, её беспокоило его состояние. Не хватало еще, чтобы Штольманы задержались из-за него.
Михаил постарался принять бодрый вид.
– Вам лучше поспешить, – сказал он серьёзно. – Пока дороги еще держат. Скоро начнётся распутица, это ад в здешних краях. Зато никто вас уже не догонит.
– Фёдор тоже так сказал, – кивнула девушка. – Он и сам рвется уехать. Очень боится, что кто-нибудь узнает про то, что он служил у этого… Перчатки. Михаил Модестович, но его ведь тоже будут искать?
– Фёдора? – удивился Кривошеин.
– Да нет, графа! – Анна Викторовна досадливо махнула рукой. – Толстого.
Вчера он и сам об этом размышлял. Кривошеин откинулся обратно на подушки и на миг замешкался, пытаясь правильно подобрать слова.
– Не думаю. Он ведь… Он был не настоящий человек. Видимость. Никто не удивлялся, что граф Толстой, которого похоронили сорок лет назад, вдруг обрёл вторую жизнь и молодость. Думаю, точно так же его и забудут. Будут помнить только того, что прожил земной век. А это – морок. Да вы ведь видели…
– Сама не знаю, что я видела, – Анна как-то по-детски трогательно вздохнула. – Я… Я не стала рассматривать, если честно. Страшно.
– Анна Викторовна, в любом случае, никто не свяжет Толстого с вами, – твердо сказал Чертознай, – Не думайте о нём более. Что это было… Знаете, есть любители покопаться в таких материях. В основном с уклоном в разные восточные философии. Я их читал одно время, пытался разобраться. А потом понял, что это… чужое. «Не введи нас во искушение, да избави нас от лукавого» – вот это самое правильное. А еще лучше, как ваш супруг – пулю между глаз.
Анна тихонько хихикнула. Потом вдруг сделалась серьёзной.
– Михаил Модестович, вы меня простите?
– Анна Викторовна?
– Тогда. Ночью. Когда я в вас целилась…
Кривошеин вздохнул, отводя взгляд. И долго молчал, прежде чем ответить.
– Анна Викторовна, это были не вы. И не я. Это тьма пыталась нас сломать. Возможно, меня даже больше, чем вас. Это вы меня простите, – он поднял на неё глаза.
– За то, что вы пытались мне помешать? – Анна слабо улыбнулась. – Но вы ведь тоже хотели, как лучше…
– Нет, – покачал головой Кривошеин. – Главным образом за то, что я вообще оказался рядом с вами, самонадеянно думая вас спасти. А в итоге вам пришлось спасать меня.
– Неправда. Вы спасли нас, – живо возразила Анна. – В кузне, потом в лесу. И предупредили нас о Толстом…
– Уверен, что с Толстым ваш муж разобрался бы и сам. А я втянул вас в очень опасную игру, – вздохнул Михаил Модестович. – К счастью, мы проиграли – и я, и тот, кто за моим плечом…
Анна Викторовна ответила ему долгим и серьёзным взглядом.
– Теперь там никого нет. Вы ведь почувствовали это?  – тихо спросила она. – Она закрылась – ваша багровая дверь. Я это точно знаю.
Михаил хотел ответить, но не смог – внезапный комок встал в горле. И он лишь молча кивнул.
Анна светло улыбнулась и поднялась со стула.
– Нам пора. Вы… У вас ведь всё будет в порядке, Михаил Модестович?
– Абсолютно, – Чертознай усилием воли прогнал проклятый комок и тоже широко улыбнулся. – Особенно теперь. Когда никто не стоит за моим левым плечом и не заглядывает оттуда в мою тарелку.
Анна снова тихонько хихикнула. Кривошеин приподнялся, поймал её за руку и церемонно поцеловал.
В стороне кто-то громко и многозначительно хмыкнул.
– Рискуете, господин Чертознай…
– Ну, вам я точно не соперник, Яков Платонович, – Кривошеин выпустил руку духовидицы и взглянул на возникшего в дверях затонского сыщика. – С моими-то сединами…
Госпожа Штольман, сделав сердитое лицо, быстро оглянулась на мужа и вдруг сама наклонилась к Михаилу Модестовичу. С хитрой улыбкой чмокнула его в щеку – и выскользнула за дверь.
Чертознай тяжело вздохнул. Сказка про Дубровского грозила обернуться неприятной былью. Но Яков Платонович лишь озадаченно покачал головой вослед жене и вошёл в комнату.
– Живы, господин Кривошеин?
– Вашими молитвами, господин Гофман!
Сыщик фыркнул, качнул головой и положил на тумбочку у изголовья кровати резной футляр с бабкиными картами. Рядом поставил трость с массивным золоченым набалдашником.
– Вроде все собрал, – извиняющимся тоном произнёс он. Потом добавил с усмешкой: – Шляпу вот тоже нашёл.
Михаил протянул руку к картам. Пальцы коснулись полустёртой резьбы, и в тот же миг он почувствовал, что дар не покинул его даже после того, как закрылась багровая дверь. Сейчас карты молчали, но разбудить их он сможет в любой момент.
– Ну, не поминайте лихом, господин Чертознай! – Штольман протянул ему руку, прощаясь. Михаил с удовольствием её пожал.
– А вы берегите себя, господин Дубровский. Времена-то нынче лихие для благородных разбойников.
Беглый сыщик криво усмехнулся ему.
– А когда они другими-то были?
– Хотите, погадаю на дорожку? – Кривошеин покосился на карты.
– Нет уж, увольте!
– Что так?
Штольман блеснул обворожительной улыбкой:
– Так вы же опять какую-нибудь гадость напророчите. А мне потом расхлёбывать.
– Не верите? – хмыкнул Кривошеин.
– Не верю, Михаил Модестович.
– А зря, – вчерашний бес озорства снова зашевелился в душе, требуя разыграть несносного материалиста. Вот только получится ли? Чертознай напрягся, собирая силы.
– Яков Платоныч, там… крыса на комоде!
Сыщик обернулся и торопливо подхватил кочергу:
– Ах ты ж!..
– Стойте, господин Штольман! Пощадите статуэтку! – весело воскликнул Кривошеин.
Он сам не ожидал, что заморочить маловерного сыщика удастся так легко. Должно быть, совсем герой выбился из сил. Несколько мгновений задумчиво созерцал фарфоровую пастушку, по воле Чертозная превратившуюся в зловредного грызуна, потом со вздохом вернул кочергу к печке и сел рядом с постелью больного. Кривошеин хотел добавить ехидно, что всё не так просто, как ему кажется, но взглянул в усталое лицо – и передумал. Это ему Анна Викторовна сама как-нибудь докажет. Не сейчас, так после. Сказать ему, чтобы берёг барышню? И это лишнее, пожалуй. Он за неё и так жизнь отдаст, не задумавшись. Как и она за него.
– Михаил Модестович, я вот что попросить вас хотел, – нерешительно произнёс Штольман. – Полковник наверняка будет вас расспрашивать… про меня и про Анну Викторовну. Не поверит он, что вы ничего не узнали.
– А я ничего и не узнал, – невозмутимо ответил Кривошеин. – Знаю только, что вышла барышня замуж. За какого-то иностранца. И уехали они. Давно уж. Я не догнал. Да и когда я теперь увижусь с полковником… Отчетов я ему не посылал. Будем надеяться, он не прознает случаем, где меня носит.
Надворный советник удовлетворённо кивнул ему, потом словно бы через силу произнёс:
– Он ещё о бумагах может спрашивать.
– А про бумаги я и вовсе не знаю! А что за бумаги, Яков Платонович? Есть они на самом деле?
Сыщик устало сгорбился, стиснув широкие ладони.
– Теперь уже нет. Сжёг я их, ещё в Затонске. Так что в случае чего об этом сказать можете.
– Хорошо. Если спросит, так и отвечу, – Чертознай прищурился. – Поскольку с Анной Викторовной мы не встретились, будем считать, что карты мне показали. Пусть сам решает, верить или нет.
Штольман, не удержавшись, фыркнул. Михаил понимающе усмехнулся.
– В вашу гибель Варфоломеев, тем не менее, поверил… Видать, непростые документы были, что вы из-за них в бега?
Штольман остро посмотрел на него, помолчал немного, потом все же решил ответить.
– Документы из тех, которым в руки наших врагов лучше не попадать, – веско сказал он. – Да и нам оно ни к чему.
– А что там?
– Новейшие способы человекоубийства. Так, чтобы сотни человек разом.
Произнеся, Штольман угрюмо замолчал, катая желваки и глядя куда-то в окно. Потом так же молча поднялся, попрощался коротким кивком и вышел за дверь.
«Ступай, герой, и да хранит тебя Господь! – искренне подумал Кривошеин. – А впрочем, он к тебе и так неравнодушен».
Похоже, Господу безразличны его коньяк и карты. Просто Штольман, как и его Анна Викторовна, из тех людей, кому чужая боль важнее собственной выгоды. Не колдун, не духовидец, но и такие, как он, тоже не каждый день на свет рождаются.

+15

2

* * *
Наталья Дмитриевна тосковала. В прошлый раз, когда она спешно отвозила Штольманов в Гривку, все было как-то иначе. Возможно, сыграло свою роль, что именно тогда она внезапно оказалась в центре людского внимания, и волей-неволей приходилось на это отвлекаться. Или то, что она осталась на Екатерининской как страж, охраняющий тайну друзей? Или… Наталья Дмитриевна сама не могла объяснить, но теперь она ясно понимала – несмотря на то, что Штольманы могли покинуть Казань в любой момент, в ней подспудно жила уверенность, что они еще встретятся.
И они действительно встретились. И даже провели ночь в её доме. Утром она вышла их проводить и, многократно обнимая на прощание Анну, внезапно осознала – вот теперь все. Они расстаются окончательно. Наталья Дмитриевна долго махала рукой вслед возку, потом вернулась в дом – и, сев на диван, неожиданно для самой себя расплакалась.
Вошедшая в гостиную Клаша только руками всплеснула:
– Барыня! Да что ж вы убиваетесь-то?
– Да вот… – Наталья Дмитриевна шмыгнула носом и, поспешно отвернувшись, вытащила платок.
Она понимала, что ведёт себя глупо. Она ведь уже не ребёнок, у которого отняли игрушку. Но проститься с друзьями – первыми настоящими в её жизни друзьями, рядом с которыми она почувствовала себя живой, нужной, способной принимать решения, оказалось нелегко.
– Охти, грехи наши тяжкие… Да пошто слёзы-то лить, барыня! И сами вы живы-здоровы, и Дубровский с барышней, и с князем вроде всё уладилось… Да и захоти он их догнать, как бы он теперь смог? Доктор ему в ноге дырищу проковырял – кулак засунуть можно! Пока встанет, барышня уж за тридевять земель будет!
– Михаил Модестович – не князь, – машинально поправила Наталья Дмитриевна, вытирая последние слёзы. Наверняка уже сегодня глупая история с дуэлью пойдёт гулять по Казани… Хоть что-то следовало максимально приблизить к истине. – Про князя – это… это было недоразумение.
– Да он сказал, – махнула рукой служанка. – Я ему: «Ваше сиятельство!», а он смеется. «Сиятельство, – говорит, – это лишнее. Я, мол, из нетитулованных…» А про неразумение – это вы верно, барыня, сказали. Сплошное неразумение и есть. И что бы этим господам все по уму не разрешить было?
– Клаша! Не твоего ума дела! – Наталья Дмитриевна сочла нужным прекратить излияния служанки. – Господин Кривошеин и господин… Дубровский всё уладили. И нечего тут больше болтать.
– Уладили, оно верно, – проворчала служанка. – У одного синяк под глазом, у другого дырка в ноге… Вот смотрю я на гостя вашего – и не верится. Ну не тот человек, чтобы за себя барышню силком тащить! И что ему втемяшилось? Бес попутал, не иначе!.. Обходительный, сам барин-то. О вас тут спрашивал.
– Спрашивал?
– Так я сейчас ему воду ячменную относила, что доктор пить прописал побольше. Так он сначала спросил, уехали ли господин Дубровский с супругой? «Уехали, – говорю. – Не догоните уж!» Он опять смеется. А потом про вас: с Натальей Дмитриевной всё в порядке ли? Беспокоится.
Госпожа Вербицкая решительно спрятала платок и поднялась. У неё есть, чем заняться.
   
Что толку тосковать об уехавших? Два дня она успешно делала вид, будто ничего такого не произошло. Что-что, а уж держать лицо жизнь её научила. Но смутная тревога, которую она сама не могла отогнать, становилась все неотвязнее. Что, если они снова попадут в беду? С ними случится что-то страшное... А она об этом даже не узнает. Порой она начинала метаться по комнатам, не находя себе места – как тогда, перед Масленой. Вот только теперь ни Алёша, ни Господь не подсказывал ей, куда мчаться. К тому же, рядом с ней находился человек, который нуждался в помощи. И покинуть его она не могла.
Очередной странный почти-незнакомец, судьбой связанный со Штольманами. Ни Анна, ни Яков Платонович не сказали, в какой переделке им довелось побывать, но господин Кривошеин, вне всякого сомнения, оказался на их стороне. Она рискнула довериться ему, открыв тайну их местопребывания – и, похоже, не зря.
   
Михаил Модестович был пациентом некапризным, но первые дни ему было совсем плохо – повышалась температура, дергающая боль в ноге не давала уснуть: жалея его, Наталья Дмитриевна то и дело отсылала сиделку, присланную доктором Левиным, и подолгу сама сидела рядом со своим гостем. Кажется, в её присутствии ему делалось легче. Он даже пытался шутить. Рядом с господином Кривошеиным и ей было проще взять себя в руки. Вербицкой казалось, что она с успехом это проделывает – но все равно он распознал неладное.
На третий день после отъезда Штольманов жар у Кривошеина уменьшился, он наконец-то смог заснуть и проспал весь день. Вечером она лишь ненадолго заглянула его проведать. Очередной раз попыталась уговорить больного чего-нибудь поесть, с притворно строгой улыбкой выслушала ворчливые жалобы на рекомендованную доктором диету – и, боясь его утомить, совсем уже собиралась уходить, когда Михаил Модестович неожиданно спросил:
– Наталья Дмитриевна, я вижу – вам плохо? Вы чего-то боитесь?
Она собиралась сказать, что он ошибается, но серьёзный взгляд чёрных глаз внезапно заставил её смутиться и понять, как глупо будут звучать любые отговорки. Ведь он тоже сыщик! Поэтому она просто села обратно на стул около его постели и попыталась улыбнуться.
– Что вы, Михаил Модестович. Я… Я просто скучаю.
– По вашей племяннице? – взгляд Кривошеина потеплел. – Я вас понимаю. Анна Викторовна удивительно светлый человек.
– По ним обоим.
Поколебавшись, Наталья Дмитриевна решилась на откровенность:
– Анна Викторовна не племянница мне. Мы никогда не были знакомы. Я просто встретила их в степи. И они спасли меня.
– Но сначала вы спасли их, не так ли? – взгляд Кривошеина стал пытливым. Наталья Дмитриевна слабо улыбнулась.
– Я просто им помогла. Не сравнить с тем, что они сделали для меня. Они… они вывели меня из мрака.
Наталья Дмитриевна сама понимала, как нелепо и высокопарно это звучит. Но по-другому сказать не могла… да и не хотела. Ведь всё было именно так. И во взгляде Кривошеина вопреки её опасениям не было и тени насмешки. Он кивнул – очень серьёзно:
– Это они могут. Меня они ведь тоже спасли. А еще многих и многих. В городке, где они жили, о них теперь сочиняют легенды, – Михаил Модестович криво улыбнулся. – Так что я даже сначала не поверил.
– Но кто спасёт их самих? – тревоги, несколько дней одолевавшие её, наконец прорвались наружу. – Михаил Модестович, я действительно боюсь за них. Этот Жиляев – страшный человек. Вдруг он всё же их найдёт? Не сейчас – так позже…
Наталья Дмитриевна почувствовала, как слегка дрогнула ладонь, накрывшая её руку. Кривошеин на миг отвел взгляд, плотно сжав губы, потом тяжело вздохнул и повернулся к ней.
– Жиляев не должен вас беспокоить. Он больше не сможет причинить боль – никому.
В черных глазах мелькнул и погас угрюмый огонь. Всего на один миг – но ей оказалось достаточно.
– Он мёртв?
Кривошеин коротко кивнул.
«Мы должны бежать, иначе Якову Платоновичу не жить. И меня тоже не пощадят...»
Почему она до сих пор этого не сознавала? Хотя вот, прямо перед ней – Михаил Модестович, оказавшийся в её доме тяжело раненым, с неизвестно чьей пулей в ноге. У откровения госпожи Штольман была и другая сторона. Быть убитым – или убить самим…
Наталья Дмитриевна вздрогнула – так холодно и жутко ей вдруг сделалось. Михаил Модестович снова глубоко вздохнул и медленно убрал свою руку.
– Я вас напугал, – голос Кривошеина прозвучал отчужденно.
– Нет, нет… – Вербицкая отчаянно замотала головой, пытаясь осознать охватившее её смятение. – Просто Жиляев… он ведь полицейский…
Не то чтобы она питала какие-то тёплые чувства к полиции. До встречи со Штольманом её отношение к служителям закона было скорее прохладным. В кругах её знакомых испокон веков сочувствовали не полиции, а тем, кто от неё скрывался… но в том, что одни полицейские стреляют в других, было что-то страшное. Неправильное.
И ведь пропавшего петербургского чиновника наверняка будут искать… Чем это обернётся?
– Жиляев не был полицейским, – жестко произнёс Михаил Модестович. – Он перестал им быть уже в тот момент, когда явился сюда угрожать вам. И окончательно – когда они вместе с головорезами, на которых клейма негде ставить, захватили Штольмана. И отправились за Анной Викторовной. Дорогая моя госпожа Вербицкая, даже если полицейский задерживает кого-то, кого он считает преступником, он должен делать это в согласии с законом. Не привязывать к столбу в кузне. Не похваляться тем, что запытает его до смерти и изнасилует жену у него на глазах. В тот момент, когда полицейский это сделает… да нет, хотя бы об этом подумает – полицейским он быть перестает. И становится просто тварью.
– Они действительно собирались это сделать? То… Что вы сказали?..
Голос пресёкся.
Про такую жуть она не помышляла вовсе. В её мире существовала смерть, несомненно – но унижение… зверство… истязание беззащитных… А если бы?..
Наталья Дмитриевна вдруг поняла, что последние несколько секунд сидела не дыша. Кривошеин резко тряхнул головой и вдруг опустил глаза. Голос его зазвучал глухо.
– Простите, Наталья Дмитриевна, я не хотел вас пугать… Мы тоже полицейские, вы помните? Яков Платонович в бегах, я в отставке. Но мы – полицейские, а Жиляев – преступник, что прикрывался своим мундиром и должностью. Они гнались за нами. Могли бы и не гнаться. Но или мы – все трое, – или они… Другого выхода у нас не было.
– Я понимаю, – решительно сказала она. – Вы меня простите, Михаил Модестович. Я… должно быть, я просто растерялась. Похоже, я ничего не знаю о жизни…
О той, в которой убьёшь ты – или убьют тебя. И твоих близких. Ей вдруг вспомнились ничего не выражающие глаза Жиляева. Голос, полный угрозы…
– Это не та сторона жизни, о которой хочется знать, – Кривошеин словно бы услышал её мысли. – Если вас это успокоит… На руках Штольмана и Анны Викторовны нет их крови.
Он внезапно криво усмехнулся.
– Даже на моих… Была перестрелка. Их сани перевернулись в лесу. А вокруг волки. За нами тоже гнались, но нам удалось вырваться.
– Тогда вас ранили, Михаил Модестович?
– Нет, это случилось чуть позже. Когда нас нашёл… человек куда более страшный.
– Тот самый, что искал Анну Викторовну? О котором вы говорили?
– Да, – Кривошеин сухо кивнул. – Он бы меня добил… если бы не Яков Платонович.
Он наконец поднял на неё взгляд. В черных глазах мелькнула грустная улыбка.
– Дон Кихоты и так погибают раньше и чаще прочих. Я рад, что сейчас они остались живы. Оба.
– Но если с ними снова случится беда… а мы так и не узнаем?
Это «мы» выскочило как-то само собой, но внезапно показалось ей очень правильным. Кривошеин вздохнул.
– С ними всё время будет что-то случаться, Наталья Дмитриевна. С теми, кто в сердцах своих аки пламя… Потому, что они не терпят зло рядом с собой. Но вдвоём они сильнее любого зла. Не беспокойтесь. Думаю, сейчас они в относительной безопасности. Преследователей мы остановили. А если по следам явится кто-то еще – мимо нас они не пройдут.
Выражение на лице Михаила Модестовича неуловимо изменилось, став делано-свирепым:
– Я надеюсь, ваша отважная Клавдия держит наготове ухват?
Наталья Дмитриевна фыркнула против всякого на то желания.
На душе её определённо становилось легче. Должно быть, оттого, что рядом был человек, с которым стало возможно разделить свою тревогу.
– Я буду по ним скучать, – откровенно призналась она. – Знаете… у меня никогда прежде не было друзей – таких. И вряд ли мы с ними еще увидимся…
– Зато они оставили вам на память целого меня, – лукаво прищурился Кривошеин. – Признаю, сувенир довольно необычный, зато пыль смахивать не нужно! И его трудно потерять. Или забыть в ящике комода. Только в подвале!
– Михаил Модестович!
Вербицкая не выдержала и улыбнулась. В черных глазах гостя плясали бесенята. Ей показалось, или он ею откровенно любуется? От этой мысли Наталья Дмитриевна страшно смутилась и постаралась поскорее взять себя в руки.
– И всё же… Если кто-то еще появится? Вслед за этим Жиляевым? Михаил Модестович, вас это не коснётся?
– А я здесь при чём? – совершенно натурально удивился Кривошеин. – Да их тут не было. Была ваша племянница, она же моя беглая невеста. И Гофман, шкворень немецкий – из-под венца ведь, подлец, увел! Позор на всю Тверь! И на всю Москву!
Отставной полицейский вдруг пригорюнился:
– Да я и сам дурак. Нет бы в зеркало лишний раз посмотреть, седины посчитать. Бес в ребро, ить! Куда уж мне супротив немчуры этой смазливой. Да и племянница ваша уж больно своенравна… Что ж вы, тётушка, девицу так плохо воспитали!
Теперь его взгляд выражал искреннее возмущение. Наталья Дмитриевна снова улыбнулась.
– Пойдёт? – спросил Михаил Модестович, тоже улыбаясь.
– Я сама почти поверила, – честно призналась Вербицкая.
– Этой версии и будем придерживаться, – Кривошеин заговорщицки ухмыльнулся. – Была Анна Викторовна, но, увы и ах – не та!
Кажется, эта игра доставляла ему искреннее удовольствие.
   
Признаться, Наталью Дмитриевну слегка беспокоило, как объяснить роль гостя во всей этой странной истории своей служанке. Господин Кривошеин не забыл, как Клаша стращала его ухватом. А девушка она решительная. В душе у самой Вербицкой царил мир, мира хотелось и в доме.
Привыкнув проводить долгие часы в комнате больного, Наталья Дмитриевна как-то упустила из виду, что Клаша тоже там нередко бывает. Обычно служанка держалась с гостем сурово, всем своим видом показывая, сколь не одобряет его былое поведение, но Кривошеина это только веселило. Или он просто умело делал вид.
Однажды, подойдя к комнате больного, Вербицкая из-за двери услышала голос Михаила Модестовича:
– Простил я их. Барышня больно шустрая, а Дубровский уж слишком хорошо стреляет. Так что пусть идут себе с Богом.
– И то, барин! – строго провозгласила Клаша. – Грех это – между любящими встревать!
– Ох, грех, ваша правда! – согласно вздохнул Кривошеин. – Да и мне бы в мои года кого постарше да поспокойнее…
– Вот вас Господь и наказал, что на одной ноге нынче прыгаете, как тот воробей…
Наталья Дмитриевна прикусила губу и отошла на цыпочках, стараясь не рассмеяться.
Господин Кривошеин был на редкость обаятельным человеком, умеющим расположить к себе людей. Клаша с того разговора тоже к гостю заметно потеплела, приняв его раскаянье за чистую монету. Хотя чуть позже Вербицкая попыталась перед гостем все же извиниться: и за излишне дерзкую служанку, и в особенности за то, что ему пришлось принять на себя не самую почетную роль в сочинённой ею сказке.
Михаил Модестович отложил книгу, которую читал, и с деланным возмущением посмотрел на неё поверх очков.
– Бог с Вами, Наталья Дмитриевна! Я еще когда в молодости на театре играл, всё мечтал сыграть… хоть что-нибудь эдакое. А мне, самое большее, лакеев давали. И на старости лет вдруг счастье привалило – целый злодей! Да я ни за какие коврижки не откажусь!
– Вы простили своих обидчиков, – с притворной строгостью заметила Наталья Дмитриевна. – И сами раскаялись. Значит, уже не злодей. Михаил Модестович, а вы действительно играли в театре?
– Целый год, – улыбнулся Кривошеин. – Правда, все больше какого-нибудь пятого стражника в третьем ряду. И этого… четвертого капитана. В «Гамлете». Помните: «Пусть Гамлета поднимут на шестах, как воина, четыре капитана!..» – процитировал он трагическим тоном. – Очень тяжёлая роль.
– Гамлета? – с улыбкой уточнила Вербицкая.
Михаил Модестович притворно вздохнул.
– Да нет, капитана. Гамлету в этой сцене что – лежи себе и лежи. А в ином Гамлете, дорогая Наталья Дмитриевна, пудов семь случалось. И такую тушу приходилось за двугривенный таскать – причем не просто таскать, а в соответствии с суровым духом шекспировской трагедии!
Вербицкая не выдержала и рассмеялась. Глаза гостя весело заблестели.
Кажется, ему доставляло удовольствие её развлекать. Своей любовью к шуткам отставной сыщик порой напоминал Вербицкой Алексея Ивановича. Но, пожалуй, только этим.
Алеша тоже рассказывал ей много интересного и забавного, но вот её выслушивал всегда с некоторым снисхождением, словно бы несмышленого ребёнка. Тогда она принимала это как должное – действительно, что она понимает в жизни? – теперь же это казалось даже несколько странным. Михаил Модестович ведь тоже на много лет её старше – но он умеет не только рассказывать, но и слушать. Иногда, правда, у неё мелькала мысль, что это, возможно, лишь привычка, выработанная годами службы в сыске, но она старалась её прогнать. Ему было с ней действительно интересно.
   
Поначалу Наталью Дмитриевну немного смущало, что доктор Левин, ежедневно заходивший проведать своего пациента, то и дело заставал её в комнате гостя. Но рана сыщика затягиваться не спешила, ходить он почти не мог, и бросать его в одиночестве, в компании одних лишь книг, из страха перед тем, что кто-то не так подумает, она не собиралась. Достаточно она уже боялась! Пусть думают, что хотят.
Она дорожила каждым моментом этой дружбы и не хотела их терять...
День проходил за днём, никто из интересующихся Анной Викторовной в доме на Екатерининской более не появлялся. Через некоторое время после отъезда Штольманов в одной из газет Вербицкой попалась на глаза душераздирающая статья – о неизвестных, настигнутых волками на отдалённом просёлке. По разрозненным останкам не удалось установить ни личности погибших, ни даже сколько их было всего. Впрочем, автора статьи это мало интересовало – он больше наскакивал на городские власти с требованиями чего-то там обеспечить и не допустить… Наталья Дмитриевна принесла газету со статьёй своему гостю: отставной сыщик, пробежав её глазами, сумрачно взглянул на хозяйку и кивнул коротко и молча.
– А тот, второй? – тихо спросила Вербицкая. – Что стрелял в вас?
– О нём вам и вовсе не стоит беспокоится. Его не найдут. Он действовал исключительно в своих целях. На свой страх и риск. Хотя я думаю, что именно он… снял тогда наваждение с Жиляева. Должно быть, уже караулил где-то неподалёку.
Она рискнула напомнить:
– Михаил Модестович, есть еще Волженин. Он знает про Жиляева! И про то, что наша Анна Викторовна – именно Анна Викторовна Миронова! Вы сами упомянули при нём её имя.
– Думаете, он осмелится снова сунуться в ваш дом? – улыбка Кривошеина не предвещала ничего хорошего.
– Не знаю, – покачала головой Наталья Дмитриевна. – Но мне говорили, что он в Казани. И даже появляется в обществе. Хотя, кажется, его там не слишком радушно принимают, но… Яков Платонович был прав – любые скандалы рано или поздно забываются.
Она опустила глаза.
– Да вы сами были свидетелем… тогда. Он ведь уже чувствует себя несправедливо обиженным. Это я пять лет провела в своем собственном аду.
Мужская ладонь мягко накрыла её руки, бессильно лежавшие на коленях.
– Почему? – тихо спросил Кривошеин. – Почему вы позволили этому случиться?
Ей захотелось повторить то же, что она говорила Штольманам: что это её вина, что, если бы она вела себя как-то иначе… Черные глаза, казалось, заглянули ей прямо в душу, и привычные слова застряли в горле. Возможно, она действительно была в чём-то виновата, хотя в это не верили ни её друзья, ни даже сам Алёша – там, за гранью, но почему она позволила этой надуманной вине захлестнуть себя с головой?
Алёксей любил её, несомненно. Он носил её на руках. Но ведь она – живой человек и сама умеет ходить. Только он не обращал на это внимания. Ведь он всегда знал, что для неё лучше…
А она подчинилась. Позволила ему заполнить свою жизнь целиком. И едва не потеряла себя, когда его не стало…
«Я разучилась думать. Разучилась решать. После смерти мужа от меня почти ничего не осталось…» – она не сказала этого вслух, но, похоже, Михаилу Модестовичу её ответ был не так уж нужен. И он ничего не сказал – только взглянул на неё с пониманием и осторожно убрал свою руку.
– Наталья Дмитриевна, пообещайте, что, если к вам пожалует Волженин, вы сразу скажете мне, – негромко произнёс Кривошеин. Помолчал несколько мгновений и вдруг улыбнулся озорно:
– Вдвоём нам будет проще запереть его в подвале…
Неожиданно она подумала, что рядом с ним – она есть. Хотя он тоже мужчина… конечно, он не муж, а просто гость.
Но почему-то ей не хочется думать, что когда-то он поправится и уедет...
         
Что-то изменилось в ней после этого разговора: в самой ли Наталье Дмитриевне, в её ли отношении к прошлому, или просто время сделало своё дело… На Казань стремительно надвигалась весна, приближалась Пасха. Вербицкая вдруг ощутила, что ей тоже хочется праздника, как не хотелось уже много лет – и с головой окунулась в это ощущение. С помощью Клаши и пары спешно нанятых подёнщиц Наталья Дмитриевна выскребла и перетряхнула весь дом, посмеиваясь над собой, разыскала среди пылившихся по дальним ящикам бумаг многочисленные рецепты куличей, дважды успела из-за них поссориться с флегматичной кухаркой… Она сама себя не узнавала – и была этим счастлива.

Евгений напомнил о себе в конце марта, в один из таких вот светлых дней, наполненных весенним солнцем, как раз тогда, когда она, казалось, уже забыла о нём окончательно и бесповоротно.
Как и в прошлый раз, Волженин пришел не один, и сердце Натальи Дмитриевны кольнула острая иголочка страха. Очередной полицейский чин? Клаша, с мрачным выражением лица доложившая ей о приходе «этого… родственника», о его спутнике ничего сказать не могла.
Первой мыслью Вербицкой было подняться на второй этаж – рассказать о приходе Волженина Михаилу Модестовичу. Ведь он сам об этом просил. Наверняка он лучше её знает, как следует поступить… Но в то же время в этом было что-то неправильное.
Она не должна прятаться за чужой спиной. Благодаря Штольманам она обрела решимость, её пока немного – но её хватит, чтобы противостоять и Евгению, и собственным страхам.
Она встретила их в гостиной. Смерила обоих мужчин самым ледяным взглядом, на который оказалась способна, и коротко спросила:
– Что вам угодно?
Ни положенных приветствий, ни предложения присесть. Но Евгения это не смутило, конечно. Он окинул быстрым взглядом гостиную – уютную, казалось, даже посветлевшую после недавней большой уборки, – презрительно усмехнулся при виде английских гардин в яркую полоску, которые ей вдруг захотелось повесить вместо прежних темных штор…
– Вижу, любезная тётушка, что вы вполне довольны жизнью. Решили окончательно расстаться с духами прошлого? И вид имеете цветущий… Ну, раз вы вполне здоровы и благополучны, то для вас не составит большого труда уделить немного времени и нашим делам, – Евгений снова неприятно усмехнулся и оглянулся на своего спутника. – Денис Святославович, прошу вас!..
Невысокий, сутулый, средних лет мужчина с неестественно черными волосами на миг замешкался, после чего выступил вперёд:
– Помощник присяжного поверенного Лазарев. Господин Волженин поручил мне представлять его интересы в деле о наследстве покойного Алексея Ивановича Вербицкого.
Первым, что ощутила Наталья Дмитриевна, как ни странно, было облегчение. Значит, дело не в Штольманах!
Просто Евгений наконец-то отбросил своё фарисейство и пришел к ней требовать то самое наследство, которое считал своим и до которого так и не смог дотянуться!..
«Поверьте, ради денег люди идут и не на такие преступления…»
Деньги. Деньги, из-за которых Евгений довел до смерти Алёшу… Вербицкая ощутила что-то, сильно напоминающее гнев.
– Господин Волженин, если мне не изменяет память, вы получили всё, что вам причиталось по завещанию. И были с этим согласны. О каком еще наследстве идет речь?
Волженин деланно пожал плечами.
– Все о том же самом, любезная тетушка. Я имею намерение потребовать пересмотра завещания моего бедного дядюшки.
Евгений нехорошо улыбнулся:
– А конкретно, я намерен начать дело о лишении вас прав наследования.
Наталья Дмитриевна на миг потеряла дар речи. Волженин одарил её еще одной тошнотворной улыбкой.
– Вы не можете наследовать полковнику, госпожа Вербицкая. Именно вы, никто иной, довели его до могилы. И я смогу это доказать! Не так ли, Денис Святославович?
Помощник присяжного поверенного бойко раскрыл принесённую с собой папку.
Лазарев говорил что-то о пересмотре наследственного дела «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами», заученно перечислял какие-то параграфы… Наталья Дмитриевна его почти не слышала. Она смотрела на Волженина.
Она уже давно задавалась вопросом, как могла много лет назад влюбиться в этого человека. Теперь её ошеломила уже иная мысль: как она могла столько лет его бояться? Почему раньше вот эти же самые лживые речи, облечённые в облатку сочувствия, ввергали её в такую тоску, что ей хотелось умереть?
Сейчас Наталье Дмитриевне умирать совсем не хотелось. Хотелось бороться – за себя, за Алёшу… даже за Володеньку Сыромятникова… Вербицкая глубоко вздохнула и повернулась к стряпчему, который закончил свою речь и теперь смотрел на неё выжидательно.
– Так вы согласны?  – спросил Лазарев, перехватив её взгляд.
– С чем? – холодно спросила Наталья Дмитриевна.
– Я вижу, господин Лазарев, что госпожа Вербицкая не поняла, что для неё есть единственный приемлемый выход из ситуации, – Волженин нетерпеливо дернул щекой. – Разъясните же ей…
– Разъясни, дружок, разъясни, – проблеял позади неё чей-то надтреснутый голос. – И я послушаю…
Наталья Дмитриевна в замешательстве оглянулась.
В дверях гостиной стоял… Нет, Михаила Модестовича она узнала сразу. Но выглядел он престранно: пиджак, надетый как-то несуразно, точно наспех, растрепанные седые волосы, наполовину скрывающие лицо, криво сидящие очки на носу. Каким-то непостижимым образом Кривошеин словно бы уменьшился в росте и постарел лет на десять – даже щегольская трость в его руках теперь выглядела старческой клюкой…
Боже, да как он только спустился по лестнице?! И она не услышала… Госпожа Вербицкая чуть было не рванулась вперёд, стремясь подхватить своего гостя под руку, но из-под очков предостерегающе блеснули яркие черные глаза – и она замерла на месте.
Покряхтывая, как столетний дед, и волоча ногу, Кривошеин доплелся до дивана и опустился на него с явственным вздохом облегчения.
– И я послушаю… – повторил он тем же скрипучим голосом. – Наталья Дмитриевна, душечка, вы ведь мне позволите?
Евгений уставился на непонятно откуда явившегося старика с недоумением. Похоже, он его даже не узнавал!
– Сударь, а вы… – начал он.
– Михаил Модестович – мой старинный друг, – поспешила вмешаться Наталья Дмитриевна. – У меня нет от него секретов!
Глаза Кривошеина за стеклами очков весело и одобрительно вспыхнули. Сама Наталья Дмитриевна испытывала чувства смешанные. Она и радовалась его присутствию, и в то же время беспокоилась. Его нога! Он ведь едва начал ходить! Но разве мужчины об этом думают?!..
– Какие уж секреты, – прокряхтел отставной сыщик, умащиваясь на краю дивана. – Ты рассказывай, любезный, рассказывай.
Помощник присяжного поверенного взглянул на него как-то неуверенно, но всё же перебрал свои бумажки и открыл рот:
– Как я уже говорил, у моего клиента имеются веские основания требовать признания госпожи Вербицкой недостойной наследницей. Весьма веские основания. Супружеская измена и доведение до смерти – это, знаете ли, не шутки.
Услышь она это всего два месяца назад – ей бы захотелось немедленно умереть… Госпожа Вербицкая выпрямилась, сердито поджав губы. Лазарев продолжал:
– Я бы предложил вам решить дело полюбовно…
– Нет! – вырвалось у неё.
Дело ведь не в деньгах… Но отдать деньги Алексея этому подонку…
Стряпчий внушительно откашлялся.
– Госпожа Вербицкая, я бы советовал вам хорошо подумать. Ваши шансы в суде весьма невелики. Кроме того, согласно некоторым статьям мы можем потребовать эксгумации тела покойного…
– Что вы имеете в виду? – нахмурилась Наталья Дмитриевна
– Я говорю об извлечении тела господина полковника с целью переосвидетельствования и установления истинных причин смерти согласно статьям…
Наталья Дмитриевна застыла, почти оглушенная его словами. Комок тошнотворного ужаса сжал горло, мешая дышать. Лазарев заново принялся перечислять какие-то параграфы и ссылки на законы, но она почти не слушала и понимала только, что затевается что-то грязное, неизмеримо мерзкое… Господи, неужели они на это пойдут?! 
Вербицкая попыталась взять себя в руки. Нет. Евгений с этим крашеным Лазаревым – два сапога пара. И все эти ужасы с извлечением тела бедного Алексея – всё это наверняка лишь очередная ложь, с помощью которой Волженин пытается её сломать.
Михаил Модестович должен точно знать, он ведь полицейский…
Кривошеин тем временем перебрался поближе к диванному столику и теперь неторопливо раскладывал на нём карты. Опять притворяется? Ни на стряпчего, ни на Волженина, ни даже на неё отставной сыщик, казалось, и вовсе не смотрел, но она вдруг поняла – слушает он очень внимательно.
И каким-то странным образом Наталья Дмитриевна ощущала его рядом. Впервые ей дали силу Штольманы. Теперь – Михаил Модестович.
Сейчас она дослушает все эти гнусные излияния, а потом просто холодно и твердо выставит этих негодяев прочь! И будет бороться и дальше!
– …а если добавить сюда странное происшествие с вашей племянницей Анной Мироновой…
Наталья Дмитриевна вздрогнула.
– Что?
Господин Лазарев тут же замолчал и перевел взгляд на своего клиента. Евгений ядовито усмехнулся.
– Что слышали, любезная тётушка. Вы не забыли, что вашу племянницу разыскивает полиция?
Наталья Дмитриевна похолодела. Кому он пытается угрожать – ей или Анне Викторовне? Евгений со своей проклятой жаждой денег был, похоже, готов на все…
Не выдержав, она снова оглянулась на Кривошеина – и встретила ответный взгляд, полный тёплой уверенности. Ободряюще улыбнувшись ей краешком губ, Михаил Модестович положил на стол последнюю карту, чему-то саркастически усмехнулся и, переведя глаза на Лазарева, коротко заявил:
– Чушь!
– Что? – поперхнулся стряпчий.
– Ерунду, говорю, порешь, любезный, – язвительно проскрипел Кривошеин и перевел взгляд на Волженина. – Я бы на вашем месте, господин хороший, другого адвокатишку приискал. Или они от вас шарахаются, как черт от ладана, что пришлось к этому прощелыге идти? Только с ним тоже каши не сваришь – деньги вытянет, дело развалит… Ему только разве завещания подделывать да дарственные подчищать.
Лазарев издал какой-то странный звук и уставился на Кривошеина, выпучив глаза. Тот ленивым движением переложил карты на столе.
– Да и надолго ли его хватит? Таланту мало, жадности много. К июлю… – Михаил Модестович окинул Лазарева пристальным взглядом, точно снимая мерку. – Да нет, пожалуй, уже к июню будет за решеткой тосковать. 
Кривошеин резко подался вперёд, впиваясь глазами в стряпчего. Хриплый шепот разнесся по всей комнате:
– Сыновья-то купцовы не успокоились. Старший – дурак, а вот младшие чуют, чуют, чья собака в их наследстве порылась. В столицу письмо пошло – слышишь, Лазарев?
Откуда это? Все эти слова про подделку завещаний… Откуда Кривошеину известно о каких-то темных делах Лазарева?
Неужели он снова прибег к своему гипнозу? Наталья Дмитриевна помнила, разумеется, как он расправился с Жиляевым и Волжениным. Правда, потом он сам полдня отлёживался на этом самом диване. А сейчас? Он же еще совсем слаб!..
Но Кривошеин падать в обморок явно не собирался. Зато помощник присяжного поверенного вдруг сделался белее мела.
– Да кто вы… – полным возмущения голосом начал Евгений, но Михаил Модестович прервал его ленивым и повелительным взмахом трости, неведомо как вдруг очутившейся у него в руках.
– Помолчите, господин Волженин.
Волженин дёрнулся, точно получив перчатками по лицу. Наталья Дмитриевна отстранённо поразилась, как много можно вложить в простое обращение.
А еще – тому, как неуловимо, в одно мгновение, изменился Кривошеин. Маска старого недотёпы куда-то исчезла. Михаил Модестович весь сделался словно… угроза. Таким она своего гостя не видела. Разве что в тот день, когда впервые пришёл в её дом…
Отставной сыщик неторопливо снял очки и пристально посмотрел на Евгения. На лице того явственно проступило замешательство. Кажется, он только теперь узнал в потрепанном старике её прежнего посетителя.
Того самого, в присутствии которого… Глядя на переменившегося в лице Волженина, Наталья Дмитриевна прикусила губу, стараясь сдержать нервный смешок. 
– Я тоже в некотором роде законник, – саркастически заметил Кривошеин. – Я полицейский, чиновник уголовного сыска. Потому могу с уверенностью заявить, что все, что тут нагородил этот стрекулист, не стоит и выеденного яйца. Наталья Дмитриевна, эти типы просто пытаются вас запугать в надежде выцыганить хоть что-нибудь.
При упоминании уголовной полиции побледневший стряпчий и вовсе превратился в соляной столб. Михаил Модестович перевел на него тяжелый взгляд и повелительно приказал:
– Вон отсюда!
– Что вы себе позволяете? – снова возмутился Евгений и повернулся: – Послушайте, Денис Святославович…
Лазарев кинул на него безумный взгляд, потом снова повернулся к Кривошеину и открыл рот, собираясь что-то сказать.
– Не слушайте, Денис Святославович, – промурлыкал отставной сыщик. – Зачем вам это безнадёжное дело? У вас там завещание купцово…
Наталья Дмитриевна ничего не понимала, но Кривошеин определённо знал, о чем говорил. Помощник присяжного поверенного буквально вывалился в дверь гостиной, едва не сорвав её с петель.
Михаил Модестович перевел взгляд на Евгения.
– Я вижу, вы продолжаете совать свой нос в дела, которые вас совершенно не касаются, – произнёс он резко. – Прошлого раза вам показалось мало? Господин Волженин, зарубите себе на носу – с теми, кто настырно лезет в секретные полицейские расследования, случается… всякое.
От его взгляда, от звука его голоса Наталье Дмитриевне сделалось по-настоящему страшно. Перед ней был не её гость, с которым они целыми вечерами беззаботно разговаривали обо всем на свете. Совсем другой человек, опасный и безжалостный – человек, за спиной которого незримо стоят власть и сила… Откуда это в отставном московском сыщике?
Она попыталась взять себя в руки. Кривошеин – бывший артист. Конечно, он играет.
Евгений тоже явно чувствовал себя неуютно, но отступать не собирался.
– Господин Жиляев…
– Господин Жиляев отстранён от этого дела, – холодно перебил его Кривошеин. – Он превысил свои полномочия. В настоящий момент он… находится под судом.
Михаил Модестович зловеще усмехнулся.
– Я настоятельно советую вам не интересоваться более господином Жиляевым. Лучше вам вообще забыть его имя. Как и все прочие имена, что вам довелось услышать. Вы меня поняли, Волженин? А теперь убирайтесь. И не смейте более здесь появляться.
Евгений со свистом выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы.
– Я этого так не оставлю, – прошипел он. – Я… Я еще выясню, кто вы такой! И откуда у вас полномочия!..
– Да что вы говорите, Евгений Николаевич? – Кривошеин, казалось, нисколько не обеспокоился. Прозвучавшее заявление его словно бы развеселило. Он поудобнее откинулся на спинку дивана и принялся рисовать в воздухе замысловатые узоры навершием трости.
– А вы уверены, что вам стоит до этого докапываться? Вдруг вам не понравится то, что вы найдёте?
– Докопаюсь, не беспокойтесь, – процедил Волженин сквозь зубы. – И наши дела с госпожой Вербицкой мы еще не закончили, – он бросил на неё полный ненависти взгляд.
Наталья Дмитриевна по-прежнему старалась держаться бесстрастно, но в сердце снова зашевелился предательский холодок. Отношение к Волженину в Казани сейчас не слишком дружелюбное, но связи у него как были, так и остались. Если он и впрямь начнёт искать? К чему это приведёт? Михаил Модестович – всего лишь простой полицейский, к тому же в отставке…
Или всё же нет? Что она, в сущности, о нём знает?
Кривошеин, точно услышав её мысли, медленно покачал головой.
– Ошибаетесь, Евгений Николаевич…
Его трость продолжала выписывать в воздухе причудливые спирали. Это завораживало. Орлиная голова на набалдашнике словно бы ожила, золотые глаза смотрели пристально и недобро… как и глаза самого Кривошеина.
– Вы не причините вреда ни мне, ни Наталье Дмитриевне…
Низкий голос Михаила Модестовича внезапно упал до шёпота – и словно пополз по гостиной, скручиваясь крохотными незримыми вихрями, эхом отражаясь от стен. И навстречу этому голосу потянулись, струясь по полу, рваные серые тени…
Волженин открыл было рот, чтобы сказать еще что-то – и вдруг замер, уставившись в дальний угол.
– Бегите, Волженин!
Евгений попятился, бледнея на глазах, не отрывая взгляда от пустого угла.
– Бегите! Если успеете…
Волженин не выдержал. С перекошенным лицом он шарахнулся прочь, ударившись спиной об косяк, хрипло вскрикнул, развернулся – и стремглав кинулся в переднюю.
   
В комнате понемногу светлело. Или ей так казалось?.. В высокие окна лился ласковый предвечерний свет, и разбежавшиеся по комнате тени снова съёжились, замерли, заняв свое привычное место около ножек мебели. Мерно тикали на стенке часы.
Наталья Дмитриевна всё еще стояла, глядя на дверь, за которой исчезла искаженная ужасом физиономия Волженина.
– Что он увидел? – спросила она не оборачиваясь.
Оборачиваться было страшно.
– Не знаю, – бесцветным голосом произнёс Михаил Модестович. – Что-то, что послала ему собственная нечистая совесть.
– Это… Это снова был ваш гипноз?..
– Нет…
Наталья Дмитриевна наконец повернулась. Трость Кривошеина лежала на полу, золоченая голова орла снова стала лишь неживым резным набалдашником. Её владелец сидел на прежнем месте, откинув голову на спинку дивана.
Лицо его было почти таким же бледным, как у Евгения. Словно почувствовав её взгляд, Кривошеин открыл глаза и посмотрел на неё молча… и словно бы виновато.
– Порошок от головной боли? – сухо спросила она, не двигаясь с места.
Михаил Модестович покачал головой.
– Нет. Это… это сейчас пройдёт.
Он отвёл глаза и тяжело вздохнул.
– Я опять вас напугал. Простите меня, Наталья Дмитриевна. Я не хотел. Не бойтесь. Сейчас я… немного приду в себя и сразу уйду.
– Куда?
Короткий вопрос прозвучал излишне резко, и Вербицкая в замешательстве прикусила губу. Разве она это хотела сказать? Вздохнув, она решительно направилась к Кривошеину и села рядом с ним на диван. Он вопросительно посмотрел на неё.
– Михаил Модестович, вы никуда не уйдёте, – голос, слава Богу, не дрожал. – Я не боюсь… Хотя нет, неправда. Немного боюсь. Потому что теперь я совсем не понимаю, какой вы есть на самом деле.
В черных глазах затеплилась невеселая улыбка.
– Вы же меня каждый день видели… А это… Это всё маски. Для этих вот господ… – Кривошеин кинул короткий взгляд на дверь. – Полезная штука – театр… Я не агент какой-нибудь секретной организации. Некоторые меня таковым считают, но это обычное дело для полицейских. У меня есть только мой дар.
– Как у Анны Викторовны?
Кривошеин слабо усмехнулся и покачал головой.
– Не совсем. Ко мне не приходят духи… хотя бывают случаи, когда и я что-то вижу. Но мы с Анной Викторовной совсем разные.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
– Я не медиум и не гипнотизёр. Обычный злой колдун.
– И в чём ваше зло? – спросила она, не отрывая от него взгляда. Кривошеин вздохнул.
– У Анны Викторовны дар тоже непростой и тяжелый. Но она своим даром помогает людям. И всегда будет помогать. А я умею только вредить. Да вы и сами видели… Навожу морок, насылаю порчу, – Михаил Модестович криво усмехнулся. – Гостей привожу. К господину Волженину я как раз послал гостя.
Ей немедленно вспомнилось помертвевшее лицо Евгения…
– Какой он?.. Этот гость?.. – полушёпотом спросила Вербицкая. Кривошеин пожал плечами:
– Его ведь видит только тот, к кому он пришел. Каждому свое. Это не какая-то… реальная тварь. Это внутренняя суть человека реагирует. Обычно какое-нибудь животное, – он жестко усмехнулся. – Не знаю, что явилось вашему родственнику, но что-то малоприятное. Чем гаже человечишко, тем хуже гость.
– И что… – голос прервался. Наталья Дмитриевна сглотнула пересохшим горлом и спросила уже твёрже:
– И что он сделает с Евгением?
– Напугает.
Кривошеин отчего-то поморщился.
– Не беспокойтесь, Наталья Дмитриевна. Гость – он на самом деле безвредный. Страшный только. От него не отобьёшься и не запрёшься, но… он ничего не делает. Он даже не приближается. Самое большое – говорит. Но напугать может сильно. Кто попроще, он бы сразу понял, за что ему такая напасть. А Евгений Николаевич – человек современный. В чертей и колдунов, я полагаю, не верит.
В бархатном голосе мелькнула злая усмешка.
– Оттого еще страшнее. Чаще всего от гостя спасаются, залезая куда повыше. На конёк крыши, на дерево. И сидят там. А он внизу бродит. Вот и посмотрим, откуда снимут господина Волженина…
Михаил Модестович некоторое время молчал, потом вздохнул тяжело и поднял на неё глаза:
– Наверное, можно было по-другому, но меня, видно, уже не исправить. Даже тем, кто «аки пламя»… Добро я творить не умею, но и зло творю без большой охоты, поверьте… Но творю. Кажется, Господь напрасно меня простил.
– Что вы имеете в виду? – дрогнувшим голосом спросила Наталья Дмитриевна.
Несмотря на то, что он ей только что рассказал, ей было трудно поверить, что человек, который... да что там скрывать – стал ей дорог в последнее время, что этот человек может быть орудием зла.
Да и сейчас… Он ведь спас её и Штольманов, разве нет?  Волженина нужно было остановить…
– Мне кажется, что вы слишком сурово себя судите, Михаил Модестович, – твёрдо сказала она.
– Вы ведь обо мне ничего не знаете.
Она требовательно посмотрела ему в глаза.
– Так расскажите мне.
– С самого начала? – Кривошеин посмотрел на неё без улыбки. – Это будет длинная и не очень весёлая история.
– В таком случае, я попрошу Настасью приготовить нам чай…
   
Настасья с редкой для себя расторопностью подала в гостиную и чай, и какое-то свежее печево – но к нему так никто и не притронулся. Тени на вощёном полу понемногу удлинялись. Тиканье настенных часов вплеталось в размеренный, враз лишившийся всех красок и ставший почти незнакомым голос Михаила Модестовича… Вербицкая молча слушала. Иногда переспрашивала. Иногда – улыбалась. Ахала от ужаса. Пару раз потянулась было за платком, но вовремя остановила себя и постаралась поскорее сморгнуть непрошенную слезу. Но когда Кривошеин тем же чужим, бесцветным голосом начал рассказывать о давнем происшествии у церкви – не выдержала. На миг отвернулась и быстро вытерла глаза, отчаянно надеясь, что Михаил этого не заметит.
– Они погибли? Все трое? – сдавленно спросила она. Михаил Модестович молча кивнул. – А… что сталось с вами?
– А я им завидовал.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Потом Кривошеин медленно заговорил:
– Мне не хотелось ни жить, ни умирать. И там, и там был ад. Но я решил жить – здешний ад был всё же привычнее. После того случая я пошёл служить в полицию… Странный выбор, не правда ли? Полиция и сейчас далека от идеала, а в те годы и вовсе… Иные меня в глаза спрашивали, в своём ли я уме. Ведь мне не требовалось любой ценой зарабатывать себе на кусок хлеба, зачем же самому лезть на дно? То, в чем копается полиция, у людей, как правило, вызывает одно лишь желание – закрыть глаза и заткнуть уши.
Он вздохнул и поднял на неё глаза.
– Неисповедимы пути Господни. Оказалось, что я неплохой сыщик. Я хотел утонуть в грязи, но получилось, что обрёл тот самый стержень, о котором говорил мне отец Митрофан. И это меня спасло. Я научился жить… со всем своим багажом. Даже частенько радовался этой жизни. Убедил себя, что всё, случившееся тогда – лишь козни дьявола.
– Уверена, что так оно и было, – твёрдо заявила Вербицкая.
Михаил Модестович грустно улыбнулся:
– Умом я почти в это поверил, Наталья Дмитриевна. Я ведь служил в полиции, и в меня случалось, стреляли, но больше я никогда не переживал подобного. Но… у каждого из нас есть то, что сильнее рассудка.
Это она понимала. Не она ли сама столько лет мучилась чувством вины за то, в чём не была виновата?
Её спасли Анна и Яков Платонович. Не пришла ли её очередь помочь другому хорошему человеку? Правда, пока Наталья Дмитриевна довольно смутно представляла, как это сделать, поэтому решила задать иной важный вопрос.
– Михаил Модестович, но в действительности вы разве причинили кому-нибудь зло? За все эти годы? Я понимаю, вы полицейский… Но солдаты на войне тоже убивают. И мы считаем их героями.
Он посмотрел на неё удивленно. Потом, казалось, задумался.
– Не трудитесь. Вы не сможете вспомнить, – сказала она уверенно. – Потому, что полицейский вы или колдун – вы не делали зла. То, что вы сделали с Волжениным… Вы защитили меня. И я вам благодарна. И тогда, с Жиляевым. И ведь наверняка я была не одна такая. Во все прошлые разы, когда вы использовали свой дар, и о которых я не знаю, я уверена – это тоже было ради кого-то.
– Ну… пару раз всё же ради себя, – признался Кривошеин.
Она сурово взглянула на него:
– Разве вы не имеете права защищаться? И защищать других? Был случай, когда на моего покойного мужа кинулся какой-то подонок. Алёша спустил на него собаку. В чем разница? Просто ваша собака… невидима.
– Помилуйте, Наталья Дмитриевна!.. – Кривошеин фыркнул и шутливо поднял руки. – Еще чуть-чуть, и у меня крылья начнут расти. Лопатка уже чешется. А я ведь самый обычный грешник. Добра я тоже особого не делал.
– Вы делаете добро, – убеждённо произнесла Вербицкая. – Просто… Просто вы сами этого не замечаете. Михаил Модестович, дорогой, что вы тридцать лет делали в полиции? Брали взятки с лавочников – или ловили воров и убийц? Думаю, что всё же второе. Почему вам важнее та давняя вина, которая и не вина вовсе, чем всё доброе, что вы сделали с тех пор? Вы сами сказали, что Бог вас простил. Простите и вы себя.
Глаза Кривошеина сделались серьёзными.
– До сих пор не могу понять, почему он это сделал, – признал он со вздохом. – Не иначе, как у Штольманов… у тех, «кто аки пламя» открыт неограниченный кредит на спасение заблудших душ.
– Вы мне расскажете, как это было? – спросила Вербицкая. – Я уже поняла, что этот… Толстой теперь охотился за Анной Викторовной.
– Для этого ему нужно было убить Штольмана, – произнёс Кривошеин неохотно. – Я стоял между ними. Толстой думал, что я увернусь – как тогда… Если бы я снова увидел пулю… не знаю. Но я её не увидел. Должно быть, Перчатка так и не понял, кто перед ним. Он хотел добить меня. И Яков Платонович успел выстрелить.
Он на миг замолчал, опустив голову.
– Но я так и не понял, почему закрылась моя багровая дверь. Ведь я снова промахнулся…
Наталья Дмитриевна посмотрела на него изумлённо. Неужели он не понимает?
–  Это не Яков Платонович вас спас. То есть, он спас вам жизнь, конечно. Но душу вы спасли сами. Когда закрыли его собой. Помните, что вам сказал ваш духовный отец?  Это из Евангелия: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»
Губы Кривошеина дрогнули, но он ничего не сказал. Только смотрел на неё со странным выражением. Словно бы он и сомневался… и хотел поверить.
– Вы не увидели пули, – тихо произнесла Наталья Дмитриевна. – Думаю, вы и в прошлый раз её не видели. Тот купец стрелял не в вас… Он… или дьявол его руками стрелял именно в тех, кто мог бы помочь вам вырваться. Ему было нужно, чтобы вы жили, считая себя виновным в их смерти. Чтобы не видели пути в свет…
Черные глаза-колодцы еще несколько мгновений глядели на неё – и вдруг Кривошеин резко отвернулся. Наталья Дмитриевна увидела, как дрогнули его плечи, и поспешно отвела взгляд, давая ему время совладать с собой. Мужчины не любят показывать свою боль…
Михаил долго молчал, прежде чем заговорить снова.
– Неужели вы думаете, что Господь мне простит и последнюю мою выходку?
А еще мужчинам нравится, когда их утешают… Наталья Дмитриевна глубоко вздохнула.
– За Господа я отвечать не могу, но лично я запрещаю вам колдовать!
Михаил Модестович повернулся к ней с  несколько растерянным видом. Вербицкая посмотрела на него с напускной строгостью и продолжила:
– До тех пор, пока вы полностью не поправитесь!
В чёрных глазах внезапно вспыхнули насмешливые искорки.
– Слушаюсь, мой генерал!
Кривошеин выпрямился и шутливо козырнул. Наталья Дмитриевна улыбнулась ему в ответ.
   
О том, что сталось с Волжениным, они узнали сутки спустя – от Клаши, принесшей новости с базара. После несколько преждевременной эскапады раненая нога Кривошеина напомнила о себе: заново спуститься по лестнице Михаил Модестович не рискнул, и они оба были в его комнате, когда туда влетела потрясённая и встрёпанная служанка:
– Барыня! Ох, что деется-то!..
Вербицкой почему-то сразу стало ясно, о чём пойдет речь. Должно быть, она побледнела или еще как-то себя выдала: Михаил Модестович поднялся и торопливо накрыл её руку своей. Клаша, этих эволюций вовсе не заметившая, продолжала возбуждённо вещать, вращая глазами:
– Весь город только об том и говорит. Родственника вашего… этого… Одним словом, нынче поутру в скорбный дом свезли! Сказывают, умопомрачение нашло, сидел аж на каланче, пожарные едва достали. Еще и отбивался! И кого-то вроде как покусал!
Наталья Дмитриевна вздрогнула. Ладонь Кривошеина крепче сжала её руку. Оба молчали. Служанка, с разбегу выложив главную свою сенсацию, тоже приостановилась – и обвела их обоих многозначительным взглядом.
– Вы как хотите, барыня, барин, а я считаю – Господь наказал! – провозгласила она мрачно и торжественно. – За все пакости! Кто людям зла не делает, к тому конь бледный не приходит!
– Конь бледный? – несколько сдавленным голосом переспросил Кривошеин.
Клаша энергично закивала.
– С каланчи-то его, господина Волженина то есть, еле сняли, – доложила она, понизив голос. – Все про клячу хромую кричал. По всему выходит, вроде как конь бледный за ним всю ночь ходил, тот самый, что в конце мира явиться должен!
Истово перекрестилась на образа и сурово добавила:
– А кто много грешит, к тому, видать, и не дожидаясь!
Когда Клаша вышла, Вербицкая рискнула, наконец, оглянуться на своего гостя. На лице Михаила Модестовича было выражение… непередаваемое.
Некоторое время оба молчали. Кривошеин заговорил первым:
– Наталья Дмитриевна, я… Его выпустят. Гость развеется сегодня. Если уже не развеялся.
– Конь… бледный… – Вербицкая обрела, наконец, дар речи. – Михаил Модестович, вы и впрямь… колдун!..
– Чертознай, – поправил её Кривошеин. В глазах его внезапно вспыхнули веселые огоньки.
– Полагаю, что слухи о коне бледном могут быть несколько… преувеличенными. По сию пору самое большее, что мне удавалось – говорящая свинья!.. Но Волженину теперь точно будет не до Анны Викторовны Мироновой… и не до вас.
   
Предсказание Кривошеина сбылось в точности. Через месяц или около того Евгений вышел из сумасшедшего дома, но к тому времени у него уже обнаружился какой-то шустрый племянник с отцовской стороны, взявший под опеку как душевнобольного дядюшку, так и его имущество. И похоже было, что у злополучного Волженина едва ли хватит сил, чтобы бороться с ним.
Услышав об этом, Михаил Модестович только фыркнул удовлетворённо.
– Таскал волк, потащили и волка. Ну-с, от притязаний этого господина вы теперь избавлены. Не переживайте о нём. Именно этого он хотел для вас.
Весенние дни текли в ненарушаемом душевном покое. Кривошеин выздоравливал очень медленно, ходил с трудом, опираясь на палку, а потому Наталья Дмитриевна проводила почти всё своё время в обществе гостя, стремясь скрасить ему вынужденную неподвижность. Они оба ценили эту безмятежность задушевных бесед, где можно было делиться самым мучительным, зная, что тебя поймут и найдут слова поддержки.
Михаилу Модестовичу она рассказала куда больше, чем Штольманам – просто потому, что ей самой хотелось понять, как с ней такое стало. Ему было можно сказать уже всё, до последней чёрточки, перечислить все сомнения и страхи.
Почему так происходило? Яков Платонович и Анна Викторовна стали её первыми настоящими друзьями, но им не нужны были все эти подробности. Сыщику требовались факты, чтобы решить детективную задачу и защитить госпожу Вербицкую, а его милая жена была ещё слишком молода, чтобы понять все нелепости, случившиеся в её жизни. Кривошеин это мог.
   
А ещё он, как никто, мог поднять ей настроение каким-нибудь забавным дурачеством, неожиданным при его почтенных сединах. Но однажды его шутка расстроила Наталью Дмитриевну почти до слёз.
– Вы так меня кормите, что к тому времени, как я смогу уехать, в двери меня придётся выкатывать, – сказал он ей после Пасхи.
Она возмутилась было, что у него прекрасная фигура, и ему такое нисколько не грозит. К тому же, за время болезни он изрядно похудел. А потом вдруг до неё дошло, что именно прозвучало. Она поспешно попрощалась и ушла в мужнин кабинет, где никто не мог увидеть, как она пытается не заплакать, внезапно столкнувшись с горькой и неизбежной правдой.
Он уедет. А она останется. И без того нечаянное счастье продлилось в её жизни невозможно долго.
 
Смилостивившись, судьба подарила ей еще немного времени. Начался апрель, разливы Волги и Казанки превратили пойму рек в сеть озер и топей; проезд семи верст от города до Волги считался чуть ли не подвигом даже для здорового человека. Наталья Дмитриевна не пожалела сил, чтобы уговорить своего гостя, едва начавшего нормально ходить, задержаться, пока дороги не установятся. Доктор Левин её поддержал. Но в мае придумывать было больше нечего.
И когда однажды в гостиной, где они провели так много – и так мало, – вечеров за разговорами, Михаил завёл речь, о том, что ему пора уезжать, Наталья Дмитриевна лишь молча и растерянно кивнула.
Собравшись с духом, она спросила его про багаж. Кривошеин коротко ответил, что вещи он уже почти уложил, затем немного помолчал и сказал, будто бы колеблясь:
– Наталья Дмитриевна, когда я сидел в вашем подвале, то потерял там одну важную вещь. Ехать без неё никак невозможно. Может быть, вы поможете мне её отыскать?
Она снова кивнула, силясь до последней минуты сохранить ровную приветливость, чтобы не омрачить его настроения своими нелепыми и никому не нужными слезами. У неё даже хватило сил произнести несколько слов:
– Конечно, Михаил Модестович. Я помогу вам.
Сейчас из её жизни исчезнет последний проблеск чуда, случившегося с ней этой зимой. И она останется одна в опустевших стенах, и уже точно не сможет представить, как боялась «разбойника», внезапно оказавшегося в её доме. И как заперла в подвале полицейского чиновника из Москвы.
   
Тяжёлая дверь так и осталась незатворённой с того самого дня, когда господин Кривошеин неведомо каким чудом открыл её изнутри. Они вошли в подвал, присвечивая себе керосинкой. Михаил Модестович обвел стены каким-то странным взглядом и внезапно произнёс:
– Знаете, в тот раз я с трудом заставил себя отсюда уйти…
– Почему? – коротко спросила Наталья Дмитриевна.
Он никогда не пенял ей за ту нелепую выходку, и порой она уже сама не верила, что оказалась способной на такое. Может, теперь?..
– Мне здесь понравилось. Уважающий себя колдун должен жить в подземелье…
Господи, какой он еще мальчишка! Несмотря на свою седину… несмотря на страшную, изломанную судьбу. Наталья Дмитриевна прикусила губу, стараясь ничем не выдать своих чувств. Зачем они ему?
– А Якову Платоновичу здесь не понравилось…
– Яков Платонович – материалист, – сухо усмехнулся Кривошеин, поворачиваясь к ней. – Материалист в подвале видит лишь застенок инквизиции. Или место для хранения солений. В то время как на колдуна здешняя аура оказывает самое положительное воздействие, помогая найти то, что он потерял…
Господи, еще чуть-чуть – и она не выдержит…
– Михаил Модестович, так что вы тут оставили? Давайте же искать!..
Но вместо того, чтобы искать свою потерю, отставной московский сыщик продолжал смотреть на Вербицкую. В полумраке она не могла понять выражение его лица.
– Что это за вещь, Михаил Модестович? – спросила она ровным голосом. Кто бы знал, каких усилий стоил ей этот тон!
– Моё сердце, – ответил он небрежно. – Сущая безделица, конечно, но без неё, знаете ли, жить будет затруднительно.
– Вы опять шутите, господин Чертознай? – спросила она, улыбаясь сквозь слёзы.
– Конечно, шучу, – с улыбкой сказал он, подходя к ней почти вплотную. Теперь она вдруг увидела, какие трагические у него глаза. – Но почему шутка не может быть правдой?
В этот миг керосинка внезапно сильно зачадила, потом заморгала и погасла, оставив их в полной темноте. И избавив Вербицкую от необходимости немедленно что-то сказать в ответ на это шутливое полупризнание.
– Господи! – вырвалось у неё. – Что же мы теперь делать будем? До Клаши отсюда не докричаться.
– А зачем беспокоить Клашу? – как ни в чём не бывало откликнулся Михаил Модестович. – Кажется, у меня был в кармане огарок. Вам нечего бояться, Наталья Дмитриевна. Погодите.
Послышался стук, когда он поставил бесполезную керосинку на пол. Потом чиркнула спичка, освещая пальцы Кривошеина. Он достал из кармана свечку и теперь пытался её разжечь, но мешал коробок в пальцах. Вербицкая поспешила ему на помощь, перехватив свечу и подставив поудобнее. Чертознай благодарно кивнул, поднося огонёк к фитилю, который никак не спешил загораться.
– Экое окаянство, – посетовал Михаил Модестович. – Обломился, видать.
Робкий синеватый огонёк трепетал, грозя в любой момент погаснуть даже от человеческого дыхания. Они сблизили головы и затаились, боясь задуть свой единственный светоч. Постепенно маленький клочок пламени выправился, разгораясь, сделался ясным. Свеча начала плакать, потёк расплавленный воск. Пальцы Кривошеина легли поверх её пальцев, защищая их от горячих капель. Но Вербицкая не спешила отнять свою руку.
Внезапно он усмехнулся:
– Знаете, когда я уезжал по следам затонской духовидицы, карты предсказали мне, что эта дорога будет последней. А в конце её будет церковь. И свеча в моих руках. И я, признаться, не сомневался, что это означает. Только в последнее время вдруг расфантазировался, как никогда себе в жизни не позволял. Но ведь бабкины карты никогда не лгут, и предсказание всё же было к гробу.
– Ну, что вы такое говорите! – возмутилась она, и слёзы, которые ей каким-то отчаянным усилием ещё удавалось удерживать, так и брызнули из глаз. – Как вы можете такое говорить! Разве можно шутить с такими вещами?
Он непонятно замолчал, только пальцы дрогнули. Потом сказал уже совсем иным – лёгким и небрежным тоном:
– Вы правы. Неуместные шутки. Ну, что ж, сердце моё мы не нашли. Да и было ли оно? Разве у колдуна может быть сердце?
Она хотела возмутиться, но почему-то не находилось правильных слов. Все её силы ушли на то, чтобы сдерживать себя – непонятно зачем. Когда нужно только одно – ответить.
Она вдруг порывисто обняла его за шею. Михаил Модестович поспешно отдёрнул свечу, чтобы не обжечь Вербицкую. Огонёк погас. А на спину Натальи Дмитриевны легли широкие и тёплые ладони…
– А вот теперь точно придётся звать Клашу, – весело сказал Кривошеин. – Я огарок уронил.
 
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/42904.png
"Ich bin kein Drosselmeyer oder Zinnober. Ich bin Hoffmann." - Я не Дроссельмейер или Циннобер. Я Гофман. (нем)
     
http://forumstatic.ru/files/0012/57/91/83410.png
 
Эпилог          Содержание


   
Скачать fb2 (Облако Mail.ru)       Скачать fb2 (Облако Google)

+19

3

Дорогие читатели, главу вывешиваю я, но как и все предыдущие, эта - плод нашего совместного с Atenae творчества.

+4

4

Зловредный упырь граф Толстой, с рычанием отгрызающий пуговицы с пальто Штольмана - это что-то!
Да и вся глава пронизана улыбкой  и светом. А еще - надеждой. Будто начало нового пути, пенье воробьев на пригреве и звон капели. Замечательная глава, после которой верится в лучшее. Недаром же она появилась именно сегодня, когда осталась всего лишь последняя неделя зимы.

+14

5

Счастье есть, его не может не быть! Душевно и светло! Спасибо!

+8

6

Спасибо! Пока ничего осмысленного написать не могу. Это так трогательно! Неужели и Михаил Модестович с Натальей Дмитриевной смогут быть счастливы!

+3

7

Потоки стремятся, куда суждено.
Но всё ли судьбою за нас решено?
Прозрением взгляда, напором души,
Ударами сердца отвага вершит,
Рука поднимает и факел, и щит,
И тот, кто решается – тот и решит.

+6

8

АленаК написал(а):

Спасибо! Пока ничего осмысленного написать не могу. Это так трогательно! Неужели и Михаил Модестович с Натальей Дмитриевной смогут быть счастливы!

Нам с Ириной показалось, что могут, но самое главное, что и сами герои были не против))) С самой первой встречи. Надеемся, нам удалось показать, как их отношения вызрели и переросли в настоящее чувство. В основном, именно для этого и потребовалась такая огромная глава. "Они встретились и полюбили друг-друга" тут было явно недостаточно.
А потом астрал послал Ирине прекрасную сцену со свечой...

+11

9

SOlga написал(а):

Нам с Ириной показалось, что могут, но самое главное, что и сами герои были не против))) С самой первой встречи. Надеемся, нам удалось показать, как их отношения вызрели и переросли в настоящее чувство. В основном, именно для этого и потребовалась такая огромная глава. "Они встретились и полюбили друг-друга" тут было явно недостаточно.

А потом астрал послал Ирине прекрасную сцену со свечой...

Оль, ну о том, что он намерен об'ясняться в подвале, ММ заявил тебе. В этой главе я уже сама не узнаю, кто и что писал.

+7

10

Ой!  Хорошо-то как!!!!!  Ну я же говорила, что Амур-шалунишка дремать не будет. а вы "калибр не тот, калибр не тот". А калибр всегда одинаков, да и шубы на ММ уже не было.  Так что будем ждать и церковь и свечу.  Кстати, свеча уже была, остается только церковь.  За-ме-ча-тель-но!!!!!  Спасибо!

+7

11

Хорошо, что читательские подозрения не разошлись-таки с авторскими замыслами (или желаниями героев). ))) Они оба это заслужили. Да и подходят друг другу весьма.
Я, кстати, правильно представляла себе, что у НД с ММ примерно такая же разница в возрасте, как и у Анны с Яковом?

Еще интересно, была ли возможность у них и у Штольманов в последующие годы узнать друг о друге хоть что-то? Думаю, обеим сторонам было не все равно, как сложилась жизнь друг у друга после пусть и краткого, но столь знакового пересечения судеб.
К тому же после этой главы осталось впечатление, что Кривошеин со Штольманом чисто гипотетически, будь у них такая возможность, вполне могли бы стать очень даже неплохими друзьями.

Отредактировано Musician (24.02.2019 20:05)

+9

12

Musician написал(а):

Хорошо, что читательские подозрения не разошлись-таки с авторскими замыслами (или желаниями героев). ))) Они оба это заслужили. Да и подходят друг другу весьма.

Вот нам тоже так показалось. Хотя в изначальном замысле этого не было. Но как только эти герои обрели лицо и голос - они сразу потянулись друг к другу))

Я, кстати, правильно представляла себе, что у НД с ММ примерно такая же разница в возрасте, как и у Анны с Яковом?

Да, примерно такая же. Лет 18-19. У Натальи Дмитриевны с первым мужем тоже была похожая разница.

Еще интересно, была ли возможность у них и у Штольманов в последующие годы узнать друг о друге хоть что-то? Думаю, обеим сторонам было не все равно, как сложилась жизнь друг у друга после пусть и краткого, но столь знакового пересечения судеб.
К тому же после этой главы осталось впечатление, что Кривошеин со Штольманом чисто гипотетически, будь у них такая возможность, вполне могли бы стать очень даже неплохими друзьями.

Честно - пока не знаем. Не было "посланий от астрала".
А спарка Героический Сыщик-Чертознай и впрямь получилась замечательная. Яков Платонович обладает удивительным свойством притягивать к себе разнокалиберных язв))

+10

13

марина259 написал(а):

Ой!  Хорошо-то как!!!!!  Ну я же говорила, что Амур-шалунишка дремать не будет. а вы "калибр не тот, калибр не тот". А калибр всегда одинаков, да и шубы на ММ уже не было.

Ну, строго говоря, в данном случае потребовалась не столько стрела Амура, сколько пуля графа Толстого и Клашин ухват)))

+7

14

Как хорошо!!! ... закопать его сиятельство упыря... за двугривенный таскать по сцене тушу Гамлета... они же оставили вам целого меня, и пыль не нужно смахивать... Как тепло, и все живые, и все - любят! Спасибо, авторы.

+8

15

Жаль было бы расставаться с чертознаем навсегда.
Не теряю надежды, что Кривошеины еще встретятся со Штольманами в рамках РЗВ )
ММ с НД могут позволить себе отправиться в путешествие по Европе после 1892 года, а Париж - не такой большой город, чтобы исключить их случайную встречу с кем-то из обитателей дома на набережной. Зрительная память у ММ профессиональная, почти всех обитателей Затонска-на-Сене он знает в лицо, да и бабкина колода встречу предскажет )

Отредактировано Елена Ан (24.02.2019 20:41)

+6

16

Дорогие Авторы, спасибо!!! Всё, что мы здесь читаем, несравнимо лучше и больше того, что можно было бы ожидать от второго сезона. Взамен него - действительно, целая Вселенная. А сколько еще есть местечек, лакун, отрезков пути наших героев, которые тоже содержат всякие чудеса! Это я так, помечтываю )))

+7

17

Елена Ан написал(а):

Не теряю надежды, что Кривошеины еще встретятся со Штольманами в рамках РЗВ )

Анна Викторовна Филиппова написал(а):

А сколько еще есть местечек, лакун, отрезков пути наших героев, которые тоже содержат всякие чудеса! Это я так, помечтываю )))

Ох... "Погодите - не спешите"(с)))))
Впереди еще эпилог. А потом нам нужно будет посмотреть на все, что получилось, в целом. Это наш первый вбоквел. И, пока не сказаны последние слова, непонятно, как он впишется в РЗВ. Остались ли какие-то повороты, на которые можно свернуть, не нарушая логики событий и характеров?
Ведь, несмотря на приключения, на всех замечательных второстепенных героев, главное в РЗВ - это история Анны и Якова. А мы её уже рассказали "почти до конца".

+3

18

Поддержу мнение Анны Викторовны Филипповой, что сценарий второго сезона в изложении наших уважаемых Авторов получился настолько качественно сделанным - вряд ли нашлись бы иные, более талантливые сценаристы. Вот что значит любовь в соединении с мастерством! Спасибо!

Отредактировано Старый дипломат (24.02.2019 21:39)

+8

19

«Свободен! Свободен!» ©
Уважаемые Авторы, не знаю, что чувствовал булгаковский Мастер, освобождая своего героя, но уверена, что теперь это знаете Вы. И до чего же хорошо...

Кажется, молитва в начале главы предопределила всё её настроение. Хрустальная синева неба и такая же тишина. И Штольман, счастливо жмурящийся на солнце, и Анин смех, и синичья трель...

«Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод...» (А. Фет)

И, наконец, окончательное понимание Чертознаем сути Анны и Якова, а заодно и собственного спасения, и того, зачем на самом деле была послана ему эта дорога. Понимание и очищение... Да, «это всё - весна» (с).

(Между прочим, Аня в таком озорном настроении и сама напоминает весеннюю синичку. Ну, или звонкий весёлый ручей. Было в кого Верочке удаться девушкой-весной!))

Как странно. Столько времени Чертознай мчался за Анной, столько думал, сомневался... А в итоге всё случилось за одну ночь. Но этой ночи хватило, чтобы Михаил многое для себя понял - и переосмыслил. И вот Штольманы уезжают "в счастливую даль", оставляя ММ и НД вместе строить собственное счастье. А Толстой... а что Толстой? Как тело уже почти стало прахом, так и память о нём развеется, как морок: то ли был, то ли привиделся?

А это, кажется, достойно быть девизом всей РЗВ - лаконичное и мудрое:
«С ними всё время будет что-то случаться, Наталья Дмитриевна. С теми, кто в сердцах своих аки пламя… Потому, что они не терпят зло рядом с собой. Но вдвоём они сильнее любого зла».

Что касается долгого вынужденного безделья ММ: воистину, нет хуже - ждать и догонять. А Чертознай на протяжении повести и догоняет, и ждёт - ждёт неминуемой встречи с Перчаткой и конца собственной последней, как он думает, дороги. Соответственно, наш герой вконец измаялся, и морально тоже. Так что передышка ему очень нужна. Встречала в жизни такие ситуации: когда человек до последнего откладывает отдых (например, отпуск), мироздание, словно устав ждать, подсовывает ему такие обстоятельства, когда выбора не остается - надо отлеживаться и отдыхать. Чаще всего - на больничной койке.

Пускай. Пусть отдохнет, подумает на досуге - о важном и не очень... В его жизни ещё будет многое: радость и в то же время неуют от непривычной свободы, развитие настоящего чувства, окончательная "нейтрализация" Волженина, церковь и свеча...

Пока же - навеянная главой, звучит в душе песня:

«В небе ночном
на исходе лета 
Ярких жемчужин,
ярких жемчужин рой.
Не покидай,
сотканный из света
Ангел-хранитель,
Ангел-хранитель мой...»

А кто тот ангел - Анна, Штольман или Наталья Дмитриевна, помогшая Михаилу отпустить давнюю вину - кто знает? Да и неважно это. Важно, что теперь навсегда с нами этот свет, и свобода, и лёгкая грустинка... Наверное, это и называется - благодать.

+6

20

марина259 написал(а):

Ой!  Хорошо-то как!!!!!  Ну я же говорила, что Амур-шалунишка дремать не будет. а вы "калибр не тот, калибр не тот".

Амур таки шалунишка. И изобретательный: не пробивает броню стрела? Ничего, мы щас одного подопечного велосипедом, второго ухватом... (угу, а третьего аэропланом...) и главное, в подвале запереть, чтоб понял, что окончательно влип...)))))

+4

21

Irina G. написал(а):

и главное, в подвале запереть, чтоб понял, что окончательно влип...)))))

Надо полагать, амур за Чертознаем тащился от самого Затонска. У тамошнего амура свои, отработанные методы))))

+7

22

Кстати, после этой фразы "Ну, ты-то останься, Крейслер, – попросил Кривошеи" я ожидал, что следующей немецкой фамилией будет Даймлер или Бенц, но Бисмарк тоже неплохо прозвучал )))

0

23

Старый дипломат написал(а):

Кстати, после этой фразы "Ну, ты-то останься, Крейслер, – попросил Кривошеи" я ожидал, что следующей немецкой фамилией будет Даймлер или Бенц, но Бисмарк тоже неплохо прозвучал )))

Герои решили в полный рост обстебать выдумку НД про Гофмана. Оля права: язвы вокруг ЯП всегда самые первостатейные. Во всяком случае, в РЗВ.

+7

24

Atenae написал(а):

Герои решили в полный рост обстебать выдумку НД про Гофмана. Оля права: язвы вокруг ЯП всегда самые первостатейные. Во всяком случае, в РЗВ.

Да сколько там тех язв-то? Трое - Кривошеин, Миронов да Полушкин? Впрочем,ввиду малого количества - берут качеством, Вы правы)))

+1

25

Irina G. написал(а):

Да сколько там тех язв-то? Трое - Кривошеин, Миронов да Полушкин? Впрочем,ввиду малого количества - берут качеством, Вы правы)))

Серафим Фёдорович тоже мог при желании. )))

+5

26

SOlga написал(а):

Ох... "Погодите - не спешите"(с)))))

Впереди еще эпилог. А потом нам нужно будет посмотреть на все, что получилось, в целом. Это наш первый вбоквел. И, пока не сказаны последние слова, непонятно, как он впишется в РЗВ. Остались ли какие-то повороты, на которые можно свернуть, не нарушая логики событий и характеров?

Ведь, несмотря на приключения, на всех замечательных второстепенных героев, главное в РЗВ - это история Анны и Якова. А мы её уже рассказали "почти до конца".

Ура! и дорогу вбоквелам! Есть там, есть, я уверена, как же может быть иначе?  :flag:

+7

27

SOlga написал(а):

Ну, строго говоря, в данном случае потребовалась не столько стрела Амура, сколько пуля графа Толстого и Клашин ухват)))

  Ну оружие бывает разное, не только лук и стрелы.  Все зависит от обстоятельств, что когда применять

+3

28

марина259 написал(а):

Ну оружие бывает разное, не только лук и стрелы.  Все зависит от обстоятельств, что когда применять

Марина, сразу представляется амур в боевом снаряжении какого-нибудь рейнджера)) У которого в арсенале все, начиная от зубочистки и заканчивая базукой.
И сверху привязаны ухват со сковородкой)))

+7

29

SOlga написал(а):

Надо полагать, амур за Чертознаем тащился от самого Затонска. У тамошнего амура свои, отработанные методы))))

Точно из Затонска )) и схема с подвалом отработанная )) а вообще приспособишь тут и ухват, и аэроплан... для всяких ни во что не верящих материалистов, и для всяких во всякой фигне уверенных мистиков. Вот даже не знаю с кем проще то было. Предлагаю поймать Амура и спросить у него

+4

30

Катерина написал(а):

а вообще приспособишь тут и ухват, и аэроплан... для всяких ни во что не верящих материалистов, и для всяких во всякой фигне уверенных мистиков. Вот даже не знаю с кем проще то было. Предлагаю поймать Амура и спросить у него

Катерина, пойманный амур, отбиваясь, верещит, что главное - чтобы дама была уверена, что ей нужен именно этот материалист/мистик (нужное подчеркнуть). А остальное, говорит, приложится)))

+4

31

SOlga, ловили лассо или на печенюшки приманили?)) Хотя догадываюсь... У Вас же имеется транспорт для ловли крылатой мелочи. Признавайтесь, за амуром - на Пегасе гонялись?))))

+3

32

SOlga написал(а):

Катерина, пойманный амур, отбиваясь, верещит, что главное - чтобы дама была уверена, что ей нужен именно этот материалист/мистик (нужное подчеркнуть). А остальное, говорит, приложится)))

Нееее. Только желания дамы мало. Ходила у нас по Затонску одна за «своим Якобом», но Амур-кремень, не поддался

+3

33

Авторы! А ведь это Чертознаево тридцатилетнее испытание Перчаткой - оно не только начинается с витающей над головой тенью Гёте! Оно и заканчивается в духе "Фауста"!

Смотрите, если в начале знакомства Толстой цитирует Мефистофеля: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», то в конце у Михаила Модестовича ощущение:
«В лицо светило не по-зимнему ласковое солнышко. С боков его согревали устроившиеся рядом Штольманы... ему вдруг сделалось весело. Теперь всё можно. Жить можно. Помирать тоже можно, когда за спиной не зияет багровая дверь».

Чем не «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»?

Опять же, закрытие "адской пасти" (© Гёте) и дарованное прощение...

А если вспомнить начало главы - явление Богоматери, и её конец - свечу в руках Михаила и Натальи... Да сюда прямо просятся финальные строки "Фауста"!

«Здесь - заповеданность
    Истины всей.
    Вечная женственность
    Тянет нас к ней».

Два (даже три) образа-воплощения "вечной женственности" - женской мудрости, любви, прощения - воплощение духовное (Дева Мария) и земное (Анна и Наталья) словно обрамляют главу, возникая в начале и в конце. (Пишу это и приходит мысль: в начале и конце главы? Или человеческой жизни?)

(Странные мысли я думаю, наверное... Но спасибо Вам за это озарение))

+4

34

Irina G. написал(а):

Авторы! А ведь это Чертознаево тридцатилетнее испытание Перчаткой - оно не только начинается с витающей над головой тенью Гёте! Оно и заканчивается в духе "Фауста"!
Смотрите, если в начале знакомства Толстой цитирует Мефистофеля: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», то в конце у Михаила Модестовича ощущение:
«В лицо светило не по-зимнему ласковое солнышко. С боков его согревали устроившиеся рядом Штольманы... ему вдруг сделалось весело. Теперь всё можно. Жить можно. Помирать тоже можно, когда за спиной не зияет багровая дверь».
Чем не «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»?
Опять же, закрытие "адской пасти" (© Гёте) и дарованное прощение...
А если вспомнить начало главы - явление Богоматери, и её конец - свечу в руках Михаила и Натальи... Да сюда прямо просятся финальные строки "Фауста"!
«Здесь - заповеданность
    Истины всей.
    Вечная женственность
    Тянет нас к ней».
Два (даже три) образа-воплощения "вечной женственности" - женской мудрости, любви, прощения - воплощение духовное (Дева Мария) и земное (Анна и Наталья) словно обрамляют главу, возникая в начале и в конце. (Пишу это и приходит мысль: в начале и конце главы? Или человеческой жизни?)
(Странные мысли я думаю, наверное... Но спасибо Вам за это озарение))

Ирина, не буду говорить, что так и было задумано. Не было, конечно)) Но, очевидно, что-то приходило само, "проходило сквозь пальцы", иначе не скажешь.
"Чертознай" получился просто пропитан духом литературы, на удивление нам самим. Целые пласты всплывают.

+4

35

Да, великолепная получилась повесть! И не только литературная, но и кинематографическая огласовка в ней есть. Карты, деньги, два ствола... :)

+3

36

SOlga написал(а):

Вербицкая её поддерживала и порывалась поехать сама, но сыщик упёрся. Когда он с хмурым видом принялся натягивать своё злополучное пальто, Наталья Дмитриевна всплеснула руками и убежала. Вернулась она тотчас и принесла богатое долгополое пальто с енотовым воротником и такую же шапку.

– Вам должно подойти. Алексей Иванович – он вашего роста и телосложения был.


Штольман лишь кивнул и накинул пыльник на плечи, не говоря более ни слова. Мария Тимофеевна отступила на шаг, всё еще глотая слезы и стараясь утешить себя мыслью, что Виктор и впрямь бы не обиделся. И наверняка бы улыбнулся: фигуры у зятя и тестя были совсем разными, и светлый плащ с двумя пелеринами сидел на Якове Платоновиче, как на корове седло, заново превращая щеголеватого надворного советника в нелепого француза. Вот и славно!


Судьба что-ли у Штольмана такая...

+4

37

Eriale написал(а):

Судьба что-ли у Штольмана такая...

Что все знакомые дамы приодеть норовят?))) Причем исключительно в целях конспирации.
А еще были запонки Нины Аркадьевны)
И только Аня пиджаки присваивает потихоньку)

+4

38

SOlga написал(а):

Что все знакомые дамы приодеть норовят?))) Причем исключительно в целях конспирации.

А еще были запонки Нины Аркадьевны)

И только Аня пиджаки присваивает потихоньку)

Аня тоже может: помним о шарфах - московском и спустя 7 лет парижском))

+1

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Перекресток миров » Чертознай » 18. Глава семнадцатая. Свеча